Глава шестая
4 мая 2015 г., 12:16
Самое лучшее лекарство от всех невзгод – это объятия близкого человека. Ты можешь быть подавлен, расстроен, разбит на тысячу кусочков… Но стоит ему тебя обнять, как всё тут же становится на свои места. Кусочки складываются воедино. И ты – это снова ты... В объятиях своего близкого человека…
Олег Рой.
Он лежал в постели, накрытый не слишком гревшим одеялом, набросив сверху ещё изъеденный молью клетчатый плед. В маленькой комнатёнке царила кромешная тьма, разрезавшаяся лишь делившей помещение пополам длиной, отбрасывавшейся лучами из маленькой щели между сдвинутыми потрёпанными шторами, полоской грязно-жёлтоватого света на запыленном полу. Всё тело, можно сказать, уснуло: парень не чувствовал ни рук ни ног — тяжёлая голова, однако, продолжала активно работать. Шун лежал на боку, согнув руку в локте, подложив её себе под голову, под плоскую подушку-валик. Вокруг висела настоящая тишина цвета ночи, нарушавшаяся только периодическими звуками стекавших из закрытого крана в раковину капелек (в комнате был умывальник) и тиканьем настенных часов напротив кровати. Глаза Шуна, привыкшие к темноте, блеснув желтоватыми бликами от уличного фонаря прямо за окном, сумели распознать положение часовой стрелки почти подошедшей к двенадцати. Тихое тик-так замедлялось и замедлялось, приравниваясь к ритмам сердечных сокращений парня, превращая секунды в минуты, минуты в часы. Кровать была двухместная, — пожалуй, и великоватая для одного человека, — пружинистая, постель удобная, бельё свежее, пусть и отдававшее слегка хлоркой. Прежде чем лечь, а сделал это он сравнительно каких-то полчаса назад, Шун выпил большую кружку тёплого молока. Он всё ещё мог чувствовать эту приятную теплоту в своём желудке, но… Сейчас каждую его клетку нещадно пронзал холод, вынуждавший его сжиматься в калачик. Да, постель была уютной, тепло и мягкость располагали ко сну — но нет, сознание никак не хотело отключаться. Усталость лежала тяжёлой маской на бледном лице, отбрасывая на черты угрюмую тень, глаза, затянутые сонной поволокой, так и не закрывались, а их хозяин уже явственно чувствовал, как под ними взбухали мешки. Но сон так и не приходил, не внимая тому, насколько он был важен сейчас тому, кому опять придётся вставать ни свет, ни заря к тяжёлой работе, на которую ещё и добираться надо почти через весь город. Шун тихо хмыкнул и помялся, поудобней уложив голову на согнутый под подушкой локоть. Мелочи всё это, как добираться, подумал он. И совсем уж микроскопичного значения то, что завтра вновь придётся чистить горшки, драить слишком быстро загрязняющиеся полы, слушать просьбы «принести то, а нет, может, лучше то» от вечно нервных и раздражительных пациентов гастроотделения больницы. В конце концов, в этом и состояли все обязанности должности санитара, на которую Куросаки Шуна пристроил Кавасаки-сэнсэй, тот самый двоюродный племянник Каэдэ-сэнсэй и по совместительству главврач больницы. Улыбка тронула губы парня, стоило ему вспомнить, как, по прибытии в город, в больницу, дежурная медсестра не хотела их пропускать, не смотря на все доводы, тыканье под нос письмом-направлением и выражение лица потенциального убийцы Куросаки. Но нет: эта тётенька, косившая под Лолиточку в свои сорок с лишним и уделявшая больше внимания Vogue, нежели нуждавшимся в помощи людям, пусть и иногородним, не просто не желала слушать их, но чуть и не выкинула Шуна на улицу вместе с совсем неважно выглядевшей, белой, как мел, Юто и совершенно не могшей сказать ни слова против потока визгливой брани и только тихо экавшей-нокавшей Нонаме. Неизвестно, чем бы закончилась вся эта ругань, если бы не маленький толстенький человечек, поразительно напоминавший крошку Цахеса из истории Гофмана. Круглый, точно колобок, с тоненькими ручками-ножками и обрамлявшими расплывшееся лицо с глазами-пуговками, носом картошкой и ртом-кривой линией жиденькими чёрными волосиками — Кавасаки-сан, спокойно представившийся главврачом на грозное требование смотревшего на него свысока Шуна, успокоил сбежавшийся на шум персонал и новоприбывших и провёл вторых в свой маленький кабинет, находившейся рядом с подсобкой. После чашечки горячего чая, внимательно выслушав гостей, Кавасаки-сан, оказавшийся весьма добродушным в отличие от того же Циннобера, согласился разместить Юто в одной из палат в гастроотделении. Конечно, всему своя цена, о чём ни на секунду не забывал главврач: Шун работал почти на уровне уборщика, не получая за это ни гроша. Но ведь взамен за, в основном грязную, работу, сваливавшуюся на голову Куросаки чуть ли не ежесекундно, его дражайшая женщина, — Кавасаки-сан заметил это с широкой, ещё больше растянувшей его круглое лицо, хитрой улыбкой, — находилась под их тщательным наблюдением и лечилась абсолютно бесплатно. Разумеется, при нормальных обстоятельствах, Шун бы скривился и громко фыркнул на предложение чистить те же горшки и драить те же полы, но, взглянув на бледно-жёлтую Юто, всё это время сидевшую рядом, не проронив ни слова, пришлось отправить всю брезгливость к чертям. Да и не то, чтобы Шун и сам не привык к болоту, грязи и покрывавшей его с ног до головы чужой крови — подумаешь, экскременты, фекалии и хлорка. Перед глазами всё поплыло: о, кажись, сон решил таки нагрянуть в гости. Ага, сию же минуту — особенно яркий отблеск на кончике лезвия больно резанул глаза. В вытянутой вдоль матраса свешивавшейся с постели руке, успевшей занеметь, Шун держал тот самый выкидной нож, время от времени нажимая кнопку на чёрной прожжённой пластмассовой фигурке японочки, выбрасывая наружу остро заточенное лезвие, поблескивавшее в блеклом свете того жёлтого фонаря за окном. Клац, клац, клац… Этот звук слишком напоминал игру музыканта неумехи, нервы готовы были лопнуть — Шун, однако, не мог заставить себя прекратить клацать. Очередное нажатие на кнопочку, и Шун поёжился. Холодно. Как бы он не кутался в одеяло — всё равно было жутко холодно. Стужа пробиралась в каждую клеточку, на каждой кости словно проступала изморозь. Куросаки свернулся в калачик, обнял влажными ладонями плечи. Чихнул. Простуда? Нет, не похоже. Скорее… Скользкое чувство неспокойствия выступило на лбу парня капельками липкой влаги, вынудив его слегка повернуться и посмотреть через плечо. Ещё одно воспоминание обвилось лукаво шипевшей змеёй вокруг сердца, сжимая до побеления и так неспокойно пульсировавший орган. Двухместная кровать. И занято в этот самый момент бренной тушей нахлебника Куросаки всего одна половина — второе место рядом на матрасе и простыне студил прохладный ветерок, просачивавшийся из форточки. Шун ничего не выражавшим взглядом в одной точке на той самой половине постели. В какой-то момент зрение словно начало подводить парня, медленно, но верно, угасая, почти до полной темноты, точно отключая сознание с концами, но затем вспыхнуло ярко-ярко, ослепляя, и, рассеявшись, свет явил уставшему взору не окутанную во тьму чужую спальню, а обычную комнату юноши-подростка, которым, казалось лет сто назад, и был Куросаки Шун. Да, у него был свой уютный тёплый уголок, одноместная, но при этом такая удобная и мягкая кровать. В которую, как вспомнилось почему-то Шуну сейчас, так и норовила забраться, хихикая, к брату под одеяло Рури, тем самым вызывая у него справедливое негодование о наглом нарушении личного пространства, от чего младшая Куросаки всегда отмахивалась, цепляясь ручками в одеяло и матрас так, что не выпихнешь. А возмущаться у Шуна было более чем несколько причин: как-никак, но девке недавно вон стукнуло одиннадцать, а она всё боялась грозы. Которой, к слову, не было в девяносто восьми случаях из ста. И поскольку Рури упрямством могла посоревноваться с осликом, её «любимому» брату приходилось терпеть возле себя ещё одно мирно посапывавшее тельце кроме своего собственного. А спустя некоторое время появилось ещё одно. Всегда такое холодное, словно ледяная глыба… Юто. Нечто странное, нервное пронзило всё его тело — Шун вздрогнул и зажмурил глаза. С концами онемевшая рука и вовсе задеревенела, пальцы разжались. Звонко брякнув, складной нож упал на пол. Рука, совершенно не поддававшаяся хозяину, безжизненно повисла с постели. То звяканье металла о твёрдую поверхность напомнило парню о двух вещах. Когда Юто наконец разместили в палате-одиночке, и девушка переодевалась в пижаму, точно так же, выпав из нагрудного кармана рубашки, брякнул о плитку под ногами этот самый нож. Уставшая и раздражённая медсестра, присутствовавшая в палате, рявкнула, что эту вещь надо немедленно убрать. Шун помнил бестелесные глаза повиновавшейся однако Юто, как её холодная, будто лёд, рука сунула этот нож в его ладонь. Он помнил, как тревога противными скользкими комками передалась ему, облепив всё тело, перекрыв дыхание. В тот момент он как никогда понимал, почему Юто предпочитала засыпать, хотя бы кончиком одного пальца касаясь этого холодного лезвия. И почему тогда в её сухих глазах отразился страх… нет, не страх. Паника. Надёжное оружие, её верная «японочка» с секретом внутри покидала её дрожащие руки, а значит, она оставалась одна лицом к лицу с ночными кошмарами, мучившими её все последние годы и переламывавшими расшатанную психику подобно жалкой спичке.***
Когда взрывная канонада стихла, наступила такая мёртвая тишина, что ей показалось на долю мгновения, будто загробный мир стал теперь не просто эфемерной легендой. Рухнув на разбитые колени, девушку судорожно всхлипнула и плотно сдавила ладонями уши. Этот звук слишком напоминал лаву: ту, что ожигала пропитавшуюся солью душу до боли, но сейчас — сейчас этот тихий рокот скорее успокаивал, плавил разум, оставляя в голове одну благодатную пустоту. Слёзы скатывались по горячим щекам, дрожь, циркулировавшая по телу словно электричеством, чуть не заставляла черноволосую девушку прикусывать язык. Пустые глаза цвета пасмурного неба точно идеальное зеркало отражали тёмные огромные пятна на светло-сером гольфе, ткань в тех местах мерзко липла к телу. Волосы, спадавшие рваной завесой на лицо, слиплись от пота, грязи и крови. Чужой. Но у неё уже не было сил, чтобы хоть как-то дёрнуться и отползти подальше от кровавого бассейна, эпицентра которого и касались обнажившиеся стёртыми брюками острые колени. Она зажмурила глаза, в потопающем в «лаве» восприятии прорезался звук работавшего дуэльного диска. Девушка помотала головой в попытке оставить победу в битве внутри разума осознанию «так надо». Глаза медленно приоткрылись, мио ограничился двумя узенькими щёлочками и горел, опаляя зеницы и размываясь слезами. Над головой раздался гром. Вода хлынула с чёрного, затянутого дымом, приблизившегося к земле неба сплошным занавесом, но девушку совершенно не волновало, что меньше чем за секунду она оказалась промокшей не то, что до ниточки, до самых занемевших нервных окончаний. Бессмысленным, полубезумным взглядом она молча провожала то, что буквально минут десять назад было пятёркой её товарищей и восьмёркой фьюжеников. Кровь, смешиваясь со свежей дождевой водой, уносила красно-розовую кашу в канализацию. Страх, естественный и непреодолимый в такой ситуации страх внезапно испарился, будто его подхватил резкий порыв налетевшего ветра, больно ударившего девушку в ухо, растрепав спутавшиеся в колтуны волосы. Сердце замерло и больше не отзывалось, а в глазах появилось нечто дикое, не ужас даже, а что-то куда более страшное. Приоткрыв иссохшие губы, она вдыхала невообразимые испарения свежести ливня и такой же растерзанной плоти вокруг. Стало ещё темнее. Не столько в реальности, сколько начало затемняться, затягиваться в непроницаемую мглу сознание. Отвратительное ощущение, словно сердце сливается с тьмой. Совершенно утратив способность разобраться в собственных ощущениях, обволакиваемая мраком и дождём, девушка рефлекторно дёрнулась на ослабших коленях в последний раз, пошатнулась, теряя равновесие. Словно тоненькая нитка, удерживавшая в груди сжавшееся в комок сердце, оборвалась, роняя его в стылые глубины внутренней тьмы, унося из души последнюю капельку света. В момент падения, когда, казалось бы, все мысли тоже смазываются до неразберихи, надежда девушки на то, что она расшибёт голову об этот твёрдый бордюр, сумела мелькнуть. Не тут-то было: знакомые сильные руки в последний момент подхватили её. Еле заметная дрожь прошлась по коже девушки, когда этот так же укутанный тьмой и бледным дождевым ореолом человек, положив ей руку на плечо, осторожно усадил её рядом с собой. Она заглянула ему в глаза, её бесцветный серый взор помутнел ещё сильнее. И она особенно остро поняла, насколько больно сжимается сердце, просто смотреть на него. — Ш-Шун… — сквозь стиснутые зубы прошептала Юто. — Шун… Он промолчал. Просто обнял её. Прислонил её голову себе к груди так, чтобы она больше не смотрела, как ошмётки их товарищей под мерный шум дождя, виясь и переплетаясь с вражеской кровью, стекали в смрадные стоки, другой же рукой крепко прижимал мелко дрожавшую девушку к себе. Шун прикрыл глаза, когда она, зажмурившись и шумно всхлипнув, вцепилась в него крепче. Дождь немилосердно падал на них сверху, потоки воды ожигали холодом, крупные капли струились по дрожавшему телу, соединяясь и стекая на землю, но Юто, находясь в этих объятиях, внезапно почувствовала, что тело её расслабилось, и она впала в состояние некого оцепенения, к слову, довольно приятного. Холодные капли стекали с чёлки на лоб, стремились к кончику носа и, отрываясь, скатывались дальше, на грудь, вынуждая вновь вздрагивать, но какая эта мелочь в сравнении с этим… облегчением? Верно, Юто почти засыпала в этих руках, слушая это сердце. Елейная нега опускалась на обессиленное тело, становилось слишком хорошо… Сердце лопнуло, разбилось на мелкие осколки. Внутренние зеркала, отражавшие её твёрдую «железную» сущность, треснули и залились кроваво-красным. Юто замерла, понимая, что не может смотреть в золотые соколиные глаза, в которых так и светится доброта. Шун смотрел на неё этим взглядом полным тепла, и с каждым мгновением, утекавшим вслед очередной капле дождя, девушке всё больше и больше желалось, дабы вместо этого мягкого выражения его лицо было каменным, дабы взгляд давил на неё свинцом, чтобы уста его не прекращали проклинать её. Шун нежно обнимал её, осторожно поглаживая по мокрым волосам и отдавая ей всё своё тепло. Юто же больше всего хотела, чтобы он её ненавидел.***
— Баюшки, на ели мальчик засыпает. А подует ветерок — люльку раскачает. Весело хихикая, Рури порхала из одного уголка ангара в другой. Вертясь, будто юла, девушка, одетая в когда-то удачно стащенный откуда-то ситцевый сарафан в клеточку, орудуя то тряпкой, то веником, то совком, заливисто напевала песенку. День был тосклив: небо нависло низко над землёй своим хмурым челом, а в скором времени и начало лить одинокие слёзы. — Ветка обломилась, полетела колыбель — падает и люлька, и дитя, и ель. Сидевшая на коленях Юто ненадолго оторвалась от стирки и задумчиво посмотрела на мельтешившую туда-сюда подругу, чей голос то удалялся, когда она с грохотом взбегала, буквально взлетала, на второй этаж, то разливался на первом с, казалось, ещё большей силой. — Жил был человечек кривой на мосту. Однажды прошёл он кривую версту. И вдруг на пути меж камней мостовой нашёл потускневший полтинник кривой. Купил за полтинник кривую он кошку, а кошка кривую нашла ему мышку. И так они жили втроём понемножку, покуда не рухнул кривой их домишко. Рури начала петь, пожалуй, гораздо раньше, чем говорить. Слушая мелодичные переливы тех или иных строчек, тогда ещё пухленькая малышка беззаботно покачивалась со стороны в сторону, сидя у магнитофона и что-то увлечённо агукая на своём младенческом языке, подпевая голосам разных стран. — Соломон Гранди, родился в понедельник, крещён во вторник, женился в среду, заболел в четверг, слёг в пятницу, умер в субботу, похоронен в воскресенье. Это конец Соломона Гранди. — Кто убил малиновку? Я, сказал воробей. Своим луком и стрелой я убил малиновку, — увлечённо напевала Рури, затихнув лишь на миг, когда попавшая с тряпки в нос пыль вынудила её чихнуть, но пение возобновилось: — Кто увидел, как она умерла? Я, сказала муха. Своими маленькими глазками, я увидела, как она умерла. Кто поймал её кровушку? Я, сказала рыбка. Своим блюдечком я поймала кровушку. Кто будет главным плакальщиком? Я, сказал голубь. Своей песнью я буду плакать за любимой, я буду главным плакальщиком. Кто звонить будет в колокол? Я, сказал… Сегодня у Куросаки Рури был очередной день рождения. Сколько лет прошло уже с начала войны? Юто была уверена почти на девяносто девять процентов, что три. А Рури? Видимо, она просто радовалась своему личному празднику, пусть и в такое ужасное время и, должно быть, поэтому с самого утра заливалась трелями. Юто же с самого детства знала о неизбежной истине, что очередной такой день приближает человека к смерти на год, из-за чего девочка всегда с обыденностью относилась к этому празднику. Она прекрасно понимала это, но тем не менее стишки-потешки о Соломоне Гранди и убитой птичке-малиновке… Когда Рури с ведром в руках прошла мимо, напевая куплет о коноплянке, что понесёт факел, всё тепло внутри Юто исчезло, выстыло до минусовой температуры. Сердце забилось под двести ударов в секунду. Она помнила, что Рури и вправду очень любила петь, и что голос её придавал любой песенке ещё более услаждающие слух нотки. Вот только… — Лиззи Борден топором зарубила мать с отцом, — эта песня всплыла в памяти Юто, но у девушки всё равно холодок пробежался по коже, настолько явственно она слышала звонкий голосок, напевавший жуткие строчки: — Изрубив отца и мать, улеглась спокойно спать. Юто вспомнила рассказы Шуна о том, как она напевала это, узнав, что те некогда выдавшие их дяденька с тётенькой отправились на тот свет с лёгкой руки фьюжеников. — Меня мачеха убила, а отец меня поел, — тихо пела Рури, снова мелькнув за спиной Юто с веником и совком. — А Марленикен-сестрица мои косточки собрала, в шёлковый платок связала да под деревом сложила. Ах, тю-вить, тю-вить, тю-витьс! Я красивее всех птиц! Остывшей влажной ладонью, давно вытащенной из заполненного водой тазика, Юто, застыв, провела по шее. Она посмотрела на погружённую в уборку девочку, лепетавшую все эти строчки с таким почти счастливым детским взглядом, будто ей вовсе и не шестнадцать, а только пять исполнилось. — Эй, Юто, — вдруг прекратила петь она, но Юто всё равно вздрогнула, уставившись на неё, не повернувшую к ней головы. — Как думаешь, братик скоро вернётся? Она задавала этот вопрос ежедневно, и Юто всякий раз приходилось придумывать разную вариацию ответа. Однако она всегда старалась, чтобы её собственные путавшиеся из-за волнения мысли выдавали именно позитивную. Юто не меньше беспокоилась за Шуна, почти две недели как отбывшего на окраины города вместе с другими, уже почти полностью отчаявшимися повстанцами, стоило только промелькнуть самой призрачной надежде, что оттуда можно было выбить фьюжеников. — Он скоро вернётся. Не переживай, — механически ответила Юто, надеясь, что слова эти не были просто слепой надеждой. — Хмм? — задумчиво протянула Рури, склонив голову набок и посмотрев на подругу каким-то непонятным долгим взглядом. Не понятно из-за чего, что-то беспокойно ёкнуло в груди Юто, но тогда девушка просто не обратила на это внимания. — Надеюсь, — она пожала плечами и снова взялась за совок с веником. — Ему лучше вернуться. — Оно верно, — тяжело выдохнула Юто, утерев выступившие на лбу капельки пота и поправив ворот рубашки, и тоже собралась возобновить полоскание одежды, однако… — Вот умер человек. Бесполезный человек, — вновь тихо запела Рури. — Когда его клали в могилу, пальцев не нашёл никто. А голова закатилась под кровать, а внутренности были разбросаны по всей комнате. Мокрая рубашка выпала с оцепеневших пальцев, громко плюхнувшись в тазик и подняв брызги. — Рури! — еле подавив рвотный рефлекс, Юто ухватилась за живот, вцепившись ногтями в фартук, другой рукой прикрыв рот. Её лицо побледнело. — Сейчас же прекрати эти песни! Раз и навсегда! — А? — от неожиданности Куросаки-младшая выронила совок и повернулась к девушке. В округленных глазах отразилось самое искреннее недоумение. — Почему это? — Потому… — сглотнув кислую слюну, Юто отняла ладонь от губ и сердито посмотрела на подругу. — Потому что в этих английских песенках порой слишком много чёрного и неуместного юмора! Девушка замолчала, наблюдала за изменениями лица той. — Ну, — после паузы заговорила Куросаки, — согласна. Песенки Матушки Гусыни порой могут быть пугающими. Но разве не в этом их очарование? Она засмеялась, забавно почёсывая голову так, будто она действительно была всего лишь неразумной пятилеткой, жившей в вечно зелёном городке с синим-синим небом и улыбающимся ярким солнышком. Дрожь пробежалась по телу Юто снова. Очаровательные песенки? Девушка отвернулась от смеявшейся Рури и посмотрела на своё бледное отражение в мутной воде тазика. Очаровательные, значит? И она вспомнила, что Шуну всегда нравилось, когда его сестра пела. И в такие моменты он, как правило, не обращал никакого внимания на то, что именно она напевала. — Как по мне, то эта песенка идеальный талисман, — сказала Рури. — А голова закатилась под кровать, а внутренности были разбросаны по всей комнате, — беззаботно пропела она и улыбнулась: — Интересно, скольким фьюженикам Rise Falcon успел снести головы? — приложила пальчик к нижней губе в задумчивом жесте. — А скольким Force Strix вытащил наружу кишки? Скольким? — последнее слово превратилось в напевку, и девочка, довольно хмыкнув, улыбнулась так, что Юто вновь стало тошно. — Рури! Сорвавшись на ноги и схватив первое попавшееся под руку из тазика мокрое полотенце, Юто крепко хлопнула им подругу. Та, на секунду съёжившись, недоуменно посмотрела на тяжело дышавшую чёрноволосую. — Хватит, — отрезала Юто, отбросив полотенце обратно в тазик. — Тебе шестнадцать исполнилось, нет? Веди себя подобающе. Рури, выгнув бровь, одарила девушку взглядом, который вполне можно было назвать скептическим, и, скосив глаза куда-то в сторону, потирая влагу с «места удара», выдохнула. — Какая ты у нас добренькая, Юто. Та, собравшись в который раз вернуться к стирке, замерла и посмотрела на девочку через плечо. — Да-да, — пожала плечами Рури и, запрыгнув на стоявший рядом стол, уселась поудобней и принялась болтать ногами. — Всё верно. Ты жалеешь всех, даже этих выебков, что превратили наш город в охотничий загон. Они вот так припёрлись сюда, сжигая и убивая всё и всех на своём пути. А кого сразу не превращают когтями своих чудищ в фарш, того метят этим блядским штрих-кодом, — девочка поморщилась, её взгляд упал на отметину на внутренней стороне бедра, частично показавшейся из-под длинной юбки. — Они почти сравняли с землёй Хартленд и много других городов. И они, блять, ещё изображают из себя высшую касту, беззаботно «развлекающуюся» тут и смеющуюся в лица своей пойманной «добыче». Нет! — рявкнула Рури, грозно стукнув пяткой ботинка по ножке стола. — И ты, чёрт подери, не хочешь, дабы их всех четвертовало к ядреной бабушке?! Не хочешь станцевать на их гнилых останках?! Она вздёрнула голову в распалившем её лицо гневе, на глаза набежали слёзы. Сердце Юто пропустило болезненный удар. Она поспешила отвернуться, снова уставившись в собственное отражение в тазике. Лишь несколько мгновений спустя она слегка приподняла слабо дрожавшие руки. — Я просто не хочу никому причинять боль… — отрешённо прошептала девушка. Рури на это набрала в грудь побольше воздуха и, запрокинув голову, обречённо выдохнула, заодно поддув упавшую на глаза прядку. — Бля, ну ты неисправима. Обняв плечи, Юто ничего не выражавшим взглядом смотрела в пол. Под рёбрами закололо. В чём-то Рури всё же была права. В этом мире, основы которого еле держались на сплетении из крови, кишок и разорванных белых нитей над глубокой чёрной пропастью небытия, внешне «железная дева», на вид не менее чем отважный рыцарь с рваными чёрными крыльями. Она изо всех сил старалась избегать тех смертоносных «охотничьих игр», но если уж попадалась в сети — сражалась до последнего. Никому не желающая зла девочка превращалась в богиню с каменным лицом, взиравшую на противника так, словно они уже находились на дне тартара, а она далеко-далеко вверху, пока Dark Rebellion Xyz Dragon расправлял крылья и разрезал ночь рыком и вспышками карающих молний. Противники тлели, рассыпались в прах, вспыхивали багровыми вспышками, превращались в алую ртуть на пепелищах. И никто не видел, как дева-рыцарь, великолепная в своём облике стального равнодушия, после падала на колени, глотая горькие слёзы. Девочка, оплакивавшая тех, кто пытался отрезать ей голову. Чудовище, раздиравшее в клочья силившихся совершить над ней непотребства. Это всё была Юто. И оно не прекращало все эти годы кружить ей голову, снова и снова завлекая её разум чёрной плёнкой.***
Она смотрела, не отрываясь, на сжавшуюся девочку перед собой. Юто не могла сбежать от этого глубоко-несчастного взгляда, прокалывавшего её точно миллионами иголок. Но это длилось недолго: ещё раз прерывисто всхлипнув, Рури опустила голову, занавесившись отросшими длинными волосами, и спрятала распухшее от свежих синяков и слёз лицо в обнимавших колени руках. Юто, ранее оттолкнутая ею с невообразимой силой, застыла взглядом на плакавшей, прислонившись к металлической стене ангара, об которую ранее жёстко ударилась спиной, отлетев к ней от удара Куросаки, и при этом совершенно не внимала тупой боли в собственных мышцах. Она вперилась в худое дрожавшее тело в углу. Бледный лунный свет, лившийся из окошка под крышей, предательски выдавал судорожную дрожь девочки, алевшие на руках и ногах свежие ссадины. Рури не прекращала дрожать, прерывисто, нервно всхлипывать и протяжно поскуливать, словно чудом спасшаяся от избиения до смерти собака, и поджимать плотно сведённые ноги поближе к себе. И без того нестабильный разум девочки достиг той грани, где последняя его доля разрывается в клочья и наступает долгая, безвременная смерть. Концы чёлки намокли от слёз, когда Куросаки подняла покрасневшие глаза. Пустые малиновые глаза смотрели прямо перед собой, не видя абсолютно ничего. Послышался тихий скрежет. Юто, сама больше не сдерживая слёз, перебросилась вперёд, на четвереньки и медленно поползла к подруге. Встать она не могла: тяжеленный груз обрушился на худощавые плечи подобно небесной каре, словно весь небесный эфир придавил хлипкое тело к земле. Имя этому грузу — вина. Ударяясь костлявыми коленями о холодный металлический пол, ощущения особо болезненные, чем обычно, Юто почти приблизилась к внезапно оцепеневшей девочке. Рури просто обмерла, точно обратилась в камень. Глаза, так и оставшись подобиями стеклянных шаров, когда голова неестественно медленным движением поднялась вверх, и взгляд устремился к одинокому лунному лучу, будто зеркала отражали беззаботно кружившуюся в воздухе пыль. Руки, ослабив хватку вокруг коленей, окончательно обмякли, без жизни повиснув вдоль швов. Голова больше не болела — затих терзавший сознание белый шум. Для Куросаки наступила такая тишина, точно та же, что повисла мрачной ночной дымкой под крышей ангара. Юто с трудом нашла силы подползти на «шаг» ближе. — Рури?.. С какой фальшей прозвучал этот дрожавший, выскользнувший из затянутой слезами глотки. — Рури… — ещё «шаг». Горло стянуло и зажало колючей проволокой. Огромные солёные капли срывались вниз на остывшую пятерню, собственные руки внезапно показались Юто прогнившими трухлявыми палочками, не способными удержать даже её недавно достигший отметки значительно ниже нормы вес. А тишина так и осталась не тронутой, удушливо плотной, хоть ножом режь. Кровь застыла в жилах девушки, и Юто готова была поклясться, что это мрачное безмолвие чёрными тенями заползало ей в ноздри, в уши, достигая каждую клеточку, замораживая все нервы, засасывая сердце во тьму. Это чувство… «Отвратительно» будет слишком мягким ему определением. — Рури, — тихий, уже слишком испуганный шёпот, «шаг», и Юто дрожавшей рукой потянулась к предплечью девочки. Куросаки нервно вздрогнула, метнула в подругу бешеный взгляд и со всей злостью отбила руку. Юто немного покачнулась, чуть не падая на бок, но в последний момент удержалась, всего лишь немного скривившись да стиснув зубы, и снова посмотрела на девочку. Блеклый, точно болезненный, лунный свет, озарил лицо той, побелевшее, словно мел. Округлившиеся мокрые глаза какой-то миг блестели словно в лихорадке, пока снова не опустели, дав понять, что когда их хозяйка отвернулась от оцепеневшей Юто, вновь запрокинув голову и спёршись о стену, подняв глаза к одиноким лунным отсвечиваниям под потолком — Рури опять исчезла в тумане собственного подсознания, там, где за плотной пеленой, разум полностью и целиком отключался, защищая таким образом её жизнь. В нескольких секундах протекла целая вечность, прежде чем Юто, сделав последний «шаг», подползла к девочке почти вплотную и положила плохо поддававшуюся из-за дрожи руку ей на плечо. На сей раз Рури не отреагировала никак. Она смотрела теперь даже не на стену — истерзанный подросток сидел в настоящем трансе, глядя в пустоту. Ни один мускул больше не шевелился на синюшном лице. Юто, тихо встав на колени, приблизилась ещё немного и осторожно, положив руки на оба плеча подруги, прижала её к себе. Куросаки так и не шевельнулась, словно она больше была и не человеком. Закостенелым изваянием. Куклой, с которой твори, что вздумается. Мертвецом. Закусив губу, Юто едва сдержалась, дабы не закричать от раздиравшей её на ошмётки боли. Душа пылала, будто её щедро облили керосином. Крепко прижимая к мокрым от града слёз, горячим от собственного обжигавшего сердце гнева на себя щекам распухшее и похолодевшее лицо Рури, Юто взывала ко всем ведомым демонам, дабы они громовицей разбили её сущность в прах. Рури, окончательно обмякши, как восковая фигурка под огнём, расслабила ранее плотно сдвинутые в коленях ноги. Успевшие засохнуть на коже, стекавшие из-под порваной юбки по внутренней стороне бёдер, тёмно-алые потёки крови явились на лунный свет.***
Сбросив с себя начавший физически душить сон, Юто рывком оторвалась от продавленной подушки. Она дышала тяжело, грудь прерывисто вздымалась и опускалась. Сердечные сокращения давно превысили предельную норму в минуту. Кровь шумела в висках на громкости инфразвука, чуть не разрывая черепную коробку к чертям. Вестибулярный аппарат отказывался исправно работать, вынудив почти задыхавшуюся Юто рухнуть обратно на подушку, пока весь мир вместе с её мыслями кружился в первобытном хаосе. Когда густевший перед глазами туман начал рассеиваться, девушка собрала все имевшиеся силы и приподнялась на ослабшие локти. Выдохнув, она провела вспотевшей ладонью по пылавшему от жара челу. Всё тело прошиб горячий пот. Не удержавшись на слишком уж плохо поддававшихся руках, Юто упала обратно на подушку. По-прежнему сонный взгляд обвёл дугу по желтоватому потолку с немного осыпавшейся побелкой. Пелена, окутывавшая сознание девушки, на этот раз рассеялась немного больше. Собрав до кучи рассыпавшиеся смутные воспоминания, Юто поняла, что лежала в палате, на жёсткой больничной койке. Смятая простыня складками неудобно врезалась в спину, одеяло в изножье кровати сбилось на пол. При малейшем движении ржавые пружины резали слух противным скрежетом. Юто опять выдохнула, сдвинув ноги, липко было даже на внутренней стороне бедёр. Во рту чудовищно сушило, и девушка незамедлительно потянулась за почти пустым стаканом на прикроватной тумбочке. Осушив остатки горькой от смеси с лекарствами воды и поставив посудину обратно, Юто сделала ещё несколько вдохов-выдохов, расстегнув пару верхних пуговиц прилипшей к телу ночной рубашки. За окном начинало светать: чернота с каждой минутой приобретала лёгкий чернильный оттенок. Юто лежала на кровати, пока пробиравшийся сквозь приоткрытую форточку ветерок щекотал обнажённую кожу. Сглотнув, тёмноволосая убрала прилипшую к щеке прядь и устало сомкнула веки. Так и прошла очередная ночь для Юто: в кошмарах. Они мучили её давно. Так давно, что девушка и вспомнить не могла, когда это всё началось. Приблизительную точку отсчёта, пожалуй, можно было обозначить на том отрезке временной линии, когда весёлый и неунывающий Хэртлэнд превратился в руины под пепельным небом. Не в силах сбежать от подобной реальности в собственные сны, ибо она догоняла её и там, стоило закрыть глаза, Юто просыпалась ещё более измотанная, чем засыпала. Бывали даже моменты, когда она и вовсе решала не спать, но ужасная усталость стала слишком неотъемлемой частью её мира. Как сила и кровь, реальные страхи и ночные кошмары. Голова превратилась в тяжёлый камень. Юто положила ладонь на грудь, сжав тонкую ткань рубашки там, где под рёбрами покалывало не упокоившееся сердце. Вторая рука лежала на простыне, и девушка невольно повернула голову в сторону, провела ладонью возле себя. Больничная койка. Одноместная. С каким рвением Юто вдруг возжелала оказаться в ангаре, на той старой тахте, которую они когда-то давно обнаружили на какой-то свалке и притащили туда. Такая относительно неплохая мебель не заслуживала пока участи быть выброшенной, потому они решили поставить её у себя. Может, она всё же и уходила слегка изножьем вверх из-за неровности поверхности, но в любом случае это было лучше, чем спать на холодном металлическом полу с лишним риском простыть. В воздухе внезапно послышался знакомый запах. Юто приоткрыла глаза. Шун. Что он сейчас делал? Они чужие в этом городе, поэтому конечно Нонаме заслуживала огромной благодарности, что соизволила на время поделиться своими и так маленькими квадратными метрами. И Шуну не пришлось искать ночлег где-то здесь, в больнице, где и так торчит почти целыми днями всю последнюю неделю. Нечто горькое сдавило Юто грудь. Какая это слабость, однако: за все эти годы она привыкла, что они с Шуном каждую ночь спали в одной кровати, и когда во сне ей ставало страшно, он обнимал её и прижимал к себе, согревая собственным теплом. И сейчас, когда его рядом не было, Юто казалось, будто у неё отнимали что-то естественно ей причитавшееся, как способность питаться, или дышать, к примеру. Естественно причитавшееся… Дышать. Глупости какие. «Это чувство как воздух — ты его не видишь, но чувствуешь», — почему-то именно эта цитата ни с того, ни с сего пришла в голову Юто. Девушка хмыкнула. Слишком эта аналогия чувств с газообменом напоминала ей те книжечки, бульварные романы в мягких обложках, которые любила на досуге почитывать её мать. В этом плане Юто всегда соглашалась с отцом, считавшим, что литература должна нести в себе какую-либо мораль или учебную информацию. К чему те нереалистичные сопли? Пружины вновь заскрипели, когда Юто перевернулась на бок. Его не было рядом в этот момент, но ей явственно встал перед глазами его золотой взгляд. Felis Sylvestris, как любила она подшучивать над ним, используя «заумные термины», просто Сокол, как считала она про себя. Юто обняла себя, скрутившись в калачик. Сейчас, не видя этих глаз, внутри возникала какая-то непонятная пустота. Сейчас, как никогда, Юто хотелось послушать его мерное дыхание, как тогда, когда она порой вырывалась посреди ночи из кошмаров, хотелось прижаться к его груди, посчитать ресницы, время от времени дрожавшие. Хотелось просто спокойно полежать рядом, не думая совершенно ни о чём, пока по телу разливалась непонятная сладкая патока, вызывавшая в каждой клеточке зыбкую дрожь. Она прикусила губу и покачала головой. Ничего подобного. Просто когда Юто смотрела в его глаза, казалось, ставшие такими родными, ей всегда думалось, что по утрам в них сходило солнце, прогонявшее прочь все те тени, мучавшие её в царстве снов. И каждое утро она была благодарна ему, пусть и старалась сдерживать улыбку, пока он потягивался и отчаянно зевал, трепля широкой ладонью взлохматившиеся волосы. Её сердце всегда занималось в бешеном стуке, когда он исчезал посреди улиц в огне и клубах дыма, когда она не могла слышать рёв кого-либо из его монстров, когда они сжимали карты в руках, точно молясь, стоя спиной к спине. В такие моменты ей казалось, словно они всегда были вместе, что не было того времени, когда они даже не догадывались о существовании друг друга. Юто скривилась от усилившейся боли в груди, вцепилась ногтями в наволочку. Отчего-то именно в этот момент она особенно осознавала, что этого вечно нахмуренного тсундере, этого сокола, в руках которого всегда ощущала себя маленьким птенчиком, этого мужчины, без которого она, кажись, уже не могла спать спокойно одна, что она всегда его… — Вот умер человек. Бесполезный человек. Она вздрогнула. Глаза широко распахнулись, в уменьшившихся зрачках отразился подлинный ужас. Во рту появился мерзкий привкус. На язык выступила кислая слюна. В животе зародилась непонятная тяжесть. — А голова закатилась под кровать, а внутренности были разбросаны по всей комнате. Из уголка вытянувшихся в верёвочку плотно поджатых губ потекла белая слюна. Желудок скрутило в узел. Юто схватилась за живот, взгляд её помутнел. Влага во рту всё прибывала, привкус стал гнилостным, вспенился и рвался наружу. Прикрыв пылавшие губы рукой, девушка закашлялась, захлёбываясь собственной слюной. Миг спустя сквозь пальцы брызнули и потекли, пачкая ладонь, желтоватые струйки, пока в голове звенели колокольчиком садистские «детские» песенки. Громче, громче… — Какая ты у нас добренькая, Юто. Последний раз брыкнувшись на кровати, девушка едва успела наклониться, наполовину свесившись над полом, дрожавшими пальцами подтянув спрятанную под койкой посудину и опустив над ней лицо. То, что Юто съела сегодня на ужин, с характерным звуком вырвалось наружу, заливая стенки большой алюминиевой миски. Каких-то жалких полминуты казались вечностью, пока черноволосая, еле держа собственный вес, опираясь о пол мелко дрожавшей рукой, полностью не опустошила разболевшийся желудок. Исторгнув из себя последние капли, Юто утёрла губы от остатков рвоты и подняла блеклый затуманившийся взгляд к окну. Там, в первом утреннем свете, стоял, глядя на неё отрешёнными пустыми глазами, безмолвный призрак той маленькой слабой девочки с расшатанной психикой, чей образ всегда неизменно возникал, прожигая насквозь сердце, в голове Юто, стоило ей хоть на секунду, хоть на немного перевести мысли о своём золотоглазом друге за иную грань.***
Он сомкнул отяжелевшие веки лишь ближе к утру, но внезапно раздавшийся громкий треск со стороны кухни выдрал Шуна из сладкой полудрёмы только так. Резко приподнявшись на локтях, парень недовольно зажмурился из-за ещё не до конца возобновившегося чувства равновесия, накренившего для него весь мир набок. Зевнув во весь рот и протерев кулаком пока не разлепившиеся полностью глаза, Куросаки решил, что это ему просто послышалось во сне и не более. Но тишину, прерывавшуюся одними стекавшими с умывальниками каплями, разрезал не менее громкий шорох. Стряхнув с себя остатки сна, Шун, не раздумывая, отбросил одеяло и, спустив ноги с кровати, аккуратно поднялся. Пересекнув комнату тихо, на мысочках, парень потянулся к лежавшей на столике какой-то железяке и одним прыжком спрятался в тени за дверью, осторожно выглянул. Диапазон видимости, однако, оказался слишком ограниченным, и Шун, цыкнув, когда в голове щёлкнул предохранитель, уже не думая, с воплем выскочил в другую комнату, замахнувшись железной палкой. Девушка в тускло освещённой кухне при виде разъярённого всклокоченного парня ошарашено выронила наземь два пакета, которые только что собиралась поставить на пошатнувшийся обеденный стол. Содержимое: молоко, мандарины, несколько огурцов, хлеб и лук-порей высыпались ей на ноги. — С-сэмпай, — круглые разноцветные глаза смотрели на него в выражении полнейшего шока. — В-вы чего не спите? И зачем вам эта штука? Дрожащим пальчиком Нонаме показала на железку в руке Куросаки. Моргнув пару раз, дабы прийти в себя, Шун опустил «оружие» и выдохнул. — А, это ты, — парень отбросил упавшую на глаза чёлку и подошёл к столу, положив на него палку. — Извини. Думал, грабители какие заявились. — Д-да какие грабители, — Нона присела на корточки и принялась собирать продукты. — У меня же есть запасной ключ. Это вы извините. Так получилось, что задержалась на работе. — Понятно, — Шун опустился рядом, но, потянувшись за мандарином, замер и посмотрел на девушку. — Нона? — он встретился с ней взглядом. — Кстати, ты ведь не говорила ни разу. Так кем ты работаешь? — Ох… В ответ Нона скосила задумчивый взгляд и заправила короткую рыжую прядку за ухо. Второпях собрав в целлофан огурцы и лук, девушка встала и, повернувшись к Куросаки спиной, открыла холодильник. — Ну, это… работа. Такая работа, — замямлила она, раскладывая огурцы по разным полкам. — Работа… Заказы приходят время от времени, но заработка от одного обычно хватает на оплату жилья, кое-какие продукты и одежду… да. Ощущение, что Шун просверливал ей взглядом дырку между лопаток, заставляло девушку сжиматься как изнутри так и внешне. Очевидно, эта тема была неким табу, которое парню затрагивать не следовало бы. Совсем. Хмыкнув про себя, Шун поднялся и, скрестив руки, спёрся о краешек стола. Краешком глаза он заметил под столом, пока Нона клала хлеб в морозилку, большой деревянный футляр для виолончели. Странно. Зачем он ей? У Нонаме ведь слух отсутствует начисто. Закрыв дверцу холодильника, девушка повернулась к Шуну, явно захотев сказать что-то, но, проследив направление его взгляда, передумала. Вся краска отпрянула от её лица, и Нона сложила руки у груди в почти молитвенном жесте, видимо, дабы сэмпай вдруг не вздумал случайно спросить о содержимом её вместилища для «музыкального инструмента». К счастью, этого не последовало. Рыжая вернулась вниманием к морозилке с почти плаксивой жалобой на специфический запах старого и дешёвого холодильника, пропитывавший всю оставленную там пищу. Шун, как бы демонстрируя понимание, неопределённо покивал, оглядываясь по сторонам, пока его взгляд не остановился на оставленной на столе сумочке. — А это что? — кивнул он на высунувшийся маленький чёрно-фиолетово-зелёный мешочек. — О? А, — хихикнула Нонаме, на щёки которой вернулся привычный румянец, — это? Сегодня утром я посетила храм. Вот и прикупила омамори[1]. — Омамори? — усевшись на подсунутый табурет, Шун взял протянутую ему вещицу и оглядел её. Просунув пальцы внутрь, вытащил и бросил взгляд на несколько вложенных листочков с молитвами. — Канай андзен?[2] — Угу, — кивнув, Нона мягко улыбнулась. — Как-никак, а для Юто-сэмпай это сейчас важнее всего. — Хмм, — сузив немного глаза, парень присмотрелся повнимательней к рисунку на тканевом мешочке. — Здесь баклажаны, — повернув предмет, чтобы Нонаме могла тоже видеть «удивительным образом выпавший» принт, он многозначительно приподнял бровь: — Юмор? — Юмор? — удивлённо хлопнула глазами рыжая, и Шун протянул ей омамори, дабы она тоже смогла рассмотреть поподробней узор, таки и вправду оказавшийся баклажановым. В воздухе повисла неловкая тишина. Нона притворно прочистила горло, словно его затянуло от простуды, и, опустив взгляд, исподлобья посмотрела на Куросаки: — Это… я… Я не нарочно. Просто служители храма также занимаются огородничеством, потому их омамори и носят тему овощей и фруктов. А там ещё были мешочки с узорами клубники, лимонов и лаймов, но я знаю, что Юто-сэмпай не очень любит кислотные цвета, потому взяла этот мешочек, с гаммой поспокойней. Ну и как-то не обратила внимания на изображение… Но никаких упрёков не последовало, что весьма изумило Нону, напротив — сэмпай даже усмехнулся: — Эх, юмористка. Спасибо. Если ты сегодня не будешь занята, сможешь ей… — А, ну… — замешкалась девушка, глаза её неспокойно забегали. — Что? — Й-я думала… будет лучше, если вы п-подарите ей это… — несмело заявила Нона, отведя взгляд в сторону. Шун, выразительно приподняв бровь, посмотрел на неё. — То есть, если она всё-таки кому-то что-то скажет, то скажет мне, — вздохнул он. Нонаме в ответ подняла на него извиняющийся взгляд и робко пожала плечами. Положив омамори обратно на стол, она взяла из лежавшего там пакета небольшую упаковку доширака, повернулась к сэмпаю спиной и сделала несколько шагов в сторону одинокой обшарпанной кухонной тумбы, ставя лапшу в микроволновку. Пока Нона разогревала себе еду, Шун, налив в стакан немного воды из стеклянного кувшина, обвёл взглядом кухню. Свет одинокой временами помигивавшей лампочки освещал облезлые потолок, стены, придавая им ещё более жуткий жёлтый оттенок. В нос забивался насыщенный запах хлорки. Вдруг Нонаме пронзительно взвизгнула, когда под её ногами, по треснутой плитке на полу, пробежал огромный таракан. Шун вздохнул, когда девушка, громозвучно топнув ногой, попыталась задавить его подошвой сапога, но насекомому посчастливилось улизнуть под тумбу. — Вот ведь эти жуки! — обречённо проныла Нона. — А кухня на несколько комнат, потому дихлофосом никаким не попрыскаешь. Когда она вспомнила за соседей, Шун почувствовал, как на плечи ему взвалился камень. Он ещё раз оглядел помещение кухни. Такое маленькое. И он сейчас здесь… — Слушай, Нона… — поставив стакан с водой, Куросаки сглотнул подступивший к горлу ком и опустил взгляд в пол. — Может, мне всё же стоит ночевать в больнице? Как-никак я занимаю тут некоторое место… Брякнул звонок микроволновки, и рыжая, достав оттуда свой чересчур поздний ужин, повернулась к сэмпаю, посмотрев на него невозмутимым взглядом. — Вовсе нет, — покачала она головой, отодвигая себе табурет и присаживаясь за стол. — Меня ведь всё равно по большей части дома не бывает. Да и уютней как-то спать там, где место к этому располагает? — хихикнула, срывая со стаканчика крышку. — Может быть, — Шун по-прежнему чувствовал сдавливавшую грудь неловкость. — Но, к примеру, соседи ничего о тебе не думают? Мол, мужиков она тут к себе водит? Успев достать палочки, успешно разъединить их и затянуть в себя первую ниточку лапши, Нонаме круглыми глазами посмотрела на Куросаки. Тот почувствовал, как к щекам его прильнуло немного крови. Молчание в который раз нависло в помещении. Но его плотную пелену разорвал звонкий смех Ноны, мгновением после вспомнившей, что на улице таки ранее утро и те самые соседи ещё спят. Она прикрыла рот ладошкой и снова покачала головой. — Ничего такого. Да и не мужик вы. Вы мой сэмпай. Молчанию удалось взять реванш. Как и смущению, нагнавшему больше краски на лицо Шуна. Нона же, заметив это изменение в цвете лица парня, мигом прогнала с лица глупую улыбку, на её щеках тоже проступил лёгкий румянец. — О-ой… Извините, с-сэмпай… Вы… это… Она уже пожелала, дабы земля разверзлась под её табуретом, проглотив её, но… — Ну ты… — начал Шун и, выдержав паузу, прыснул кулак, рассмеялся. Нонаме в который раз удивлённо похлопала глазами. — А чёрт. Ты прям ходячий цирк на дроте. Тебе стоило бы об этом подумать. Выражение лица Ноны в этот момент находилось в высшей степени изумления. Глядя на сэмпая, девушка вспомнила о своей давней мечте, сумевшей всплыть из затянувшейся чёрными водами небытия памяти. Кажется, когда-то давно она хотела быть мимом. Ей хотелось видеть, как люди улыбаются и смеются. Ей хотелось и самой веселиться при этом… Но мечты стёрлись вместе со всеми воспоминаниями вплоть до тех тринадцати лет, когда Шун-сэмпай и Юто-сэмпай нашли её, истерзанную и почти мёртвую, подобрали девочку без памяти, которая вполне могла оказаться врагом и их убийцей. Нонаме нашла в себе смелость улыбнуться этой мысли. — Сэмпай, ну вы как скажете, — засмеялась она. Тот одарил девушку взглядом, словно впервые её увидел. И какая-то частичка правды в этом и была: в сей момент он заметил в ней нечто, чего раньше не замечал. Эта девочка с волосами цвета закатного солнца и гревшим сердце взглядом больших жёлто-зелёных глаз. Шун почему-то не мог отвести от неё сейчас глаз. Он смотрел на неё: тоненькую, хрупкую в мрачной серой водолазке, мешковатых штанах; её маленькие ножки обуты в тяжёлые армейские сапоги с ребристой подошвой. Нонаме уловила его внимательный взгляд, и, засмущавшись, опустила свой, её бледные щёчки вспыхнули пунцовым огоньком. А Шун тем временем заглядывал всё дальше в калейдоскоп собственных воспоминаний. Его внутреннему взору явилась эта самая смешливая рыжая девочка — тогда с абсолютно голым черепом, несчётными ранами на теле и пустотой в запавших глазах. Кости почти рвались сквозь обтягивавшую их кожу. Плечи, скулы, колени — всё это было как у заключённой из лагеря смерти. Ногти вырваны с мясом, так что кончики пальцев были багровыми. Кожа под корками засохшей крови была синюшно-белой… В мгновение ока Шун лишился всякой краски в лице. Он вспомнил. Вспомнил. Что они с Юто нашли эту девочку… Незадолго после страшной кончины другой. Той, что когда-то давно любила выпячивать нижнюю губку, одаривая его вечно «недовольной» гримаской, и обожала учить его жизни. Такой была его всегда улыбавшаяся Рури, пока небосвод над ними был лазурным, излучавшим свет. Этот ребёнок всегда улыбался ярко и жизнерадостно, пробуждая в сердце старшего брата нежнейшее тепло. Конечно, порой, она могла быть просто невыносимой, будучи упрямой и всегда стоя на своём. Её невозможно было в чём-либо переубедить. Эти воспоминания исторгли у Шуна слёзы. — Сэмпай? — бережно накрывшая его запястье рука и обеспокоенный голосок на пару с таким же взглядом выдернули его начавший затягиваться во мглу разум в реальность. Парень очнулся, моргнув пару раз, и, зажмурившись разок, прогнав влагу с глаз, встретился взглядом с пододвинувшейся к нему поближе Нонаме. — А. Ничего, всё в порядке, — попытался вымучить из себя улыбку Куросаки в ответ на ясно отобразившийся в глазах вопрос девушки, но не успевший озвучиться. Выдержав паузу несколько секунд, думая, что бы ещё сказать, снова заговорил: — Слушай, и у нас разница в возрасте не такая и большая. К чему все эти «сэмпаи»? Взяв эстафету в выдерживании немой паузы, Нона побила рекорд Шуна примерно на несколько секунд, прежде чем снова робко открыть рот. — Как раз к тому, что вы и есть старше, и будет неуважительно вас называть по-другому. Это заявление отчего-то опять вызвало у Куросаки улыбку. Высвободив руку из пальцев девушки, он поднялся с табурета и, пройдя мимо Ноны обратно в направлении своей комнатки, потратил на раздумье меньше секунды, прежде чем потрепать ладонью рыжую макушку, немного всклокочив ей волосы. — Да будет тебе, Нона. Пойдём уже отдыхать. Завтра предстоит тяжёлый день, — на последних словах Шун замедлился, потому как на глаза попался висевший на стене календарь, ползунок на котором Нонаме отодвинула на «завтра», когда пришла домой. — О. Ну то есть, сегодня предстоит, через пару часов. Мне. А ты когда идёшь на роботу? — Сегодня я никуда не иду, — покачала головой девушка и захотела ещё что-то сказать, но затихла, почувствовав, словно сердце кольнуло крошечной иголкой, когда в слившихся свете тусклой жёлтой лампочки и первых скудных солнечных лучиках, проникавшими тонкими струйками из маленького окошка, ей ясно предстало лицо сэмпая. Ничего больше не надо было, дабы понять лишь по этим взбухшим под глазами синюшных мешках, по мелким морщинках вокруг них, состаривавших молодого парня до мужчины, давно перешагнувшего тридцатилетний рубеж, по не по своей воли опущенных, грубо очерченных опущенных уголках губ — эта ночь, впрочем, как и многие предыдущие здесь, в Окадзаки, не принесла Куросаки Шуну покоя. Его тело, это изнурённое тело в залосненных спортивных штанах и майке-алкоголичке, мешком висевшей на исхудалом торсе, физически оно находилось здесь, в этой крохотной облезлой комнатёнке в общежитии, но вот мысли… Мыслями Шун был далеко от этого места. На другом конце города. В насквозь пропахшем медикаментами и хлоркой тёмном и тесном помещении больницы, в одинокой палате. С погружённой в болезнь и бесконечные провонявшие трупными ядами и горелым мясом кошмары девушкой на неудобной больничной койке. Столь грустное представавшее глазам Ноны зрелище отразило на её собственном лице глубокое сострадание. Она больше не находила сил смотреть на сэмпая, чьё дыхание сейчас уподоблялось безжизненному трепетанью листьев на ветру, словно дыша он делал кому-то одолжение, а потускневшие глаза были устремлены в одну точку. Слишком больно было лицезреть это безгласное и бесчувственное тело, чья душа затаилась так далеко в его глубинах, что до неё едва ли проникали ощущения внешнего мира. Девушка, опустив голову, отвернулась. — Отдыхайте, сэмпай, — негромко проговорила она. — Я поставлю вам будильник на нужное время. При звуке этого тихого, но всё равно такого звонкого, почти детского голоска Шун вздрогнул. Он посмотрел на поникшую девушку. И в рассеянном утреннем свете её тоненькая фигурка обрела иные очертания. Такие знакомые, столь родные… и давно потерянные. Без возможности возврата. Стиснув зубы, Шун отвернулся. Бесполезно было искать в этой девочке черты другой. Да и давно уже размываться начали в памяти они. Новый закат уносил с собой частичку воспоминаний. Самую маленькую, но с каждым днём кусочки мозаики отдалялись друг от друга, картинка теряла чёткость, краски… иную улыбку той другой девочки с малиновыми глазами, блиставшими, словно на самой их глубине мерцали яркие созвездия. — Ладно. И тебе приятных снов, Ру… Образ сидевшей за столом девочки, поднявшей на него оказавшиеся разноцветными большие глаза, вспыхнул в последний раз, после развеявшись золотистой пылью в рассветном солнце, оставив опечаленному взору Шуна одну только её. — Нонаме. Девушка, пожелав того же, попыталась выгнуть губы в ответной кривоватой улыбке, но Шун всё равно вернулся в спальню с тяжёлым сердцем. Сев на противно скрипнувшую кровать и краем глаза поймав своё бледное отражение в запыленном зеркале над умывальником, он тяжело вздохнул. Почему-то ему казалось, что оставшаяся пара часов не принесёт ему достаточно отдыха. Чудовищная усталость сжимала каждую мышцу, нервы отказывались работать, оставляя просто чувство тяжести и измождённости во всём теле. Лёгкое дыхание утреннего ветерка скользнуло по коже парня, откликнувшись в его сердце ледяным чувством обеспокоенности. Все его мысли в один момент хлынули в мрачное русло. Как там Юто в больнице? Одна, в холодной больничной палате, среди едкого запаха лекарств? Но это было не всё, что сдавливало голову Куросаки всмятку. По крайней мере, пока они ещё находились в Хэртлэнде, оно не так выворачивали его душу наизнанку. Они оба были совершенно чужими в этом городе, в котором им предстояло пробыть ещё незнамо сколько времени. Когда Кавасаки-сан направил Юто на более детальный осмотр, выяснилось, что с девушкой всё оказалось куда сложнее, чем оно и так было очевидно. Похоже, Шуну долгое время придётся обременять собой Нонаме, будучи фактически нахлебником на её и так хрупкой шейке. Испустив очередной тяжёлый вздох, он согнулся в три погибели, спрятав пылавшее лицо в ладонях, закрыл глаза, отчаянно уповая на спасительную для разума темноту. Нет: сознательный эфир выдавал противно пищавшие в мозгах помехи и будоражил темень зыбкой рябью. Увы. Это, однако, не было хуже всего. Хуже всего было то самое сокровенное, на самой глубине этой чёрной пучины. Два полупрозрачных янтарных огонька, мерцавших вопреки пытавшемуся пожрать их тёплое свечение мраку. Пламя чахнуло на фитильке, прозрачные капельки скатывались вниз по вот-вот готовым переломаться пополам парафиновым свечкам, пачкая белесыми слезами выплавленную из чистого золота ножку подсвечника и опаляя крепко сжимавшие её ладони. Больно? Нет, державшему было совсем не больно. Молча смотрел он, как один из огоньков, вспыхнув особенно ярко в последний раз, растворился во мраке, оставив лишь едкий дымок, скользнувший в ноздри и осевший на почти и так не работавших лёгких и сердце. А что державший? Подобострастно сжимал он этот окаянный золотой подсвечник, про себя читая бесконечные молитвы, пока последний огонёчек ещё прерывисто дышит, танцуя на кончике истлевшего фитилька в агонии, слепя неустанно бдящие его мёрклые глаза. А державший… Едва ли знавал он в полной мере, насколько тяжёлые солёные капли, срывавшиеся одна за другой с его дрожавших болезненно жёлтых щёк, давили тот самый, последний, дражайший сердцу и почти мёртвый огонёк по имени Юто.***
Представавшее взору зрелище, щедро залитое резавшим глаза солнцем, вызывало у него лишь желание до боли стиснуть зубы, сощурить глаза да защитить их, прикрыв ладонью. Стоявший в тёплом весеннем воздухе запах города и шум транспорта сдавливал отвыкшую от сей гармоничной какофонии голову. Шун только вышел из подъезда этой серой цементно-бетонной коробки под названием общежитие, как всё это навалилось на него, точно снежная лавина, будто неожиданно вылитый на голову кипяток. Несколько шагов от крыльца и вот ты влился в типичный городской гул. Куросаки бросил взгляд на одолженные Ноной наручные часы и, попытавшись вдохнуть полной грудью, что далось с трудом, смешался с жизнью города Окадзаки, двинувшись по его просторным улицам. Всё такое чужое, но в одночасье столь знакомое и родное пробуждало в сердце тяжёлое тянущее чувство. Это место было настолько иным, такой разнившейся солнечной гаванью в отличие от родного города Шуна, мёртвого Хэртлэнда, высасывавшего из него остатки разума. Далёкое небо разливалось над головой безупречной лазурью. Увенчанные изумрудной листвой, исполненные силой могущественные кроны дубов и вязов, изящные кленов и берёз отбрасывали на опрятный асфальт кружевную тень. Ослепительно яркий солнечный шарик в недостижимой вышине золотил курчавые опушки. Казалось, что здесь и сейчас весь мир пребывал в благодатном равновесии, подобно берёзовым листам, коим не давало собой устлать землю лёгкое дыхание ветерка, покачивавших на ветвях сладкоголосых птичек. Шун продвигался по зелёным проспектам, вдыхая приносившийся ему издалека аромат расцветшей не сегодня-вчера сирени, под по своему симфонически слаженное шуршание проезжавших мимо машин. Навстречу ему двигались люди. Далеко не все улыбавшиеся и видимо счастливые: у каждого из них было своё взваленное на плечи бремя забот и проблем, ибо человечество никогда не бывает абсолютно беззаботным. Куросаки шёл, не оглядываясь особо вокруг и в лица других, но даже так было слишком очевидно, что никто из перехожих никогда не держал бремени и близко столь тяжёлого, сколько этот потупивший взгляд в землю, сжавшийся и державший руки в карманах молодой человек. Он, среди многих птиц в оперениях относительно спокойных тонов, был чёрным вороном, угрюмой мрачной тенью с бледным ликом, выжженной печатью скорби на, казалось бы, нейтральных чертах. Шун сновал по улицам Окадзаки, в непрерывном потоке будничной жизни, хмурым призраком, чуждым ко всем обыкновенным проявлениям сей ставшей ему столь далёкой прозаичности со всё неумолимо нараставшим наваждением, желанием плотно прикрыть уши, защитить слух от отовсюду долетавших обрывков разговоров, бесед, смеха. Мимо прошла, заливаясь этим самым смехом над какой-то шуткой, группа молодых парней. Взгляд Шуна невольно зацепился за белоснежные школьные рубашки летнего покроя, выглаженные чёрные брюки, начищенную обувь да свешивавшиеся с гордо распрямленных плеч рюкзаки или переброшенные через одно кожаные портфели. Горько: кислая слюна подступила на язык, в горле образовался ком. Опустив голову ещё ниже, сжавшись ещё сильнее, Шун проплыл мимо школьников, как понял он, старших классов, совершенно не обративших на него внимания, пребывая в своём безмятежно-весёлом настроении. Когда смех прекратил бить его в спину, Куросаки на миг остановился, позволив восстать пред глазами собственным воспоминаниям. Он точно знал: окровавленная рука войны если и дотянулась до Окадзаки тогда, то лишь кончиками пальцев. Сей город, не такой как Хэртлэнд, что сносил на себе накатывавшиеся на него бурные, почти не прекращавшиеся волны сражений и боёв. Отчего-то относительно небольшой Окадзаки сумел выстоять под огненным небосводом, не рассыпаться в камни и песок, пробыв в статусе охотничьего загона фьюжеников куда меньше дней и ночей, нежели роскошный и переливавшийся весёлыми разноцветными огнями Хэртлэнд, воспылавший с не щадившей руки захватчиков жаром Преисподней. И единственными чувствовавшимися проблемами этого города были восстановление отдельных районов да налаживание сети общественного транспорта, во нерабочее состояние которой Шуну и доводилось нынче проделывать весь этот каждодневный путь от жилища Нонаме к городской больнице через весь город. Пешим ходом. Но он ни на что не жаловался. Подумаешь, те шкеты в школьной форме могли и не запомнить толком разворачивавшиеся тут дуэли не на развлечение, а на смерть, будучи тогда глупыми детишками в эвакуации, произошедшей благодаря вовремя подкатившейся предупреждавшей вести о грядущем нападении на Окадзаки. Подумаешь, их глаза могли и вовсе не видеть смерть в самом её зените, разрушения, горевшие дотла родные дома, нелепые гибели любимых людей, телеса могли не знавать могильный холод и чудовищный голод, изнутри подтачивавший плоть, внешне разъедаемую болезнями. Подумаешь, они не окунались с ног до головы в липкую зловонную кровищу, не вдыхали трупные яды. Подумаешь, сам Шун остался недоучкой, так и не закончив ту самую некогда, как обычно всем неразумным подросткам, ненавистную школу, и теперь сесть за учебники совершенно нет ни времени, ни сил. А эта ребятня, что после занятий обязательно пойдёт либо развлекаться куда-нибудь в город, либо отдыхать в уютный и тёплый дом, спокойно продолжает жить жизнью, которая к нему больше никогда не вернётся. А эта, чужая, жизнь продолжается. Вон за воспитательницей, выстроившись верёвочкой, за ручку по двоё, по улице шли крохотные малыши-детсадовцы. Мимо порхали миловидные юные девушки в коротеньких юбочках, белых чулочках и блузках с матросками. Мужчины и женщины в строгих костюмах спешили в разные концы проспектов и аллей, молодые матери гуляли парами, увлечённо щебеча о мирно посапывавших в колясках малышах. По зелёным аллеям неспешно прогуливались пожилые пары, крепко держась за руки и даря друг другу трогательные улыбки. Видя всё это, буквально захлёбываясь в чужом спокойствии и счастье, Шун опустил голову ещё ниже, ускорив шаг. Как долго они сражались. Сколько отдали, крови пролили. Сколькие, вступавшие в смертоносные игры, стали не более чем кусками мяса, чьей-то добычею, просто ради того, дабы заиметь, пусть и призрачную, надежду, на следующее утро хотя бы проснуться. А нынче остаётся лишь просить прощения у всех, кого насильно выбросили на «ту» сторону, лишили всех чаяний, мечтаний и даже возможности просто жить. Да, окончание войны озарило их жизни светом надежды на воскрешение былого покоя. Они выбили приверженцев типа вызова Фьюжен из своих земель, на последнем своём издыхании заставив их отступить. Однако… Они не смогли. Всё, что воплощал собой их сияющий, весёлый и жизнерадостный дом… Ничего этого больше нет.***
Сладкая полуденная тишь, обычно дарившая состояние полусонной блаженной неги, Шуну приносила ровным счётом ничего. Все последние часы, пока он находился в больнице, он постоянно не просто пребывал на ногах, а почти беспрерывно летал с одного этажа на другой. Обязанности санитара… Разве Шун когда-то мог подумать, что ему придётся делать нечто подобное? Увидь его, в данный момент сидевшего на только недавно вымытой лестнице в компании заполненного мутной не совсем приятно пахнущей водой пластмассового ведра, тряпок, швабры и моющих средств, вытянувшего гудевшие от постоянного беганья вверх-вниз, туда-сюда, ноги — тот другой, с отдалённого и ставшего таким чужим собственного прошлого, Куросаки Шун, ещё в школьной форме и не знавший трудностей более чем с учёбой, что сказал бы он? Ну это же очевидно, усмехнулся про себя Шун в задрыпанном белом халате — тот малый бы просто поднял его на смех. Уж извольте: кем-кем, но обслуживающим медперсоналом, — ещё и гастроотделении! — нет, ну нет. Куросаки Шун из прошлого и не подумал бы о такой «карьере». Шун из настоящего поднёс тыльную сторону ладони к лицу, понюхал и поморщился от характерного запаха содержимого «утки». Неоднократное мытьё рук проточной водой и их окунание в ведро с ней же, разбавленной моющей химией, никак не помогало полностью устранить этот специфический смрад, быстро въедавшийся в кожу. Черты, ещё сохранявшие выражение относительной нейтральности к происходящему, обрело оттенок обречённости, когда послышался цокот каблучков и звонкие смешки. Вверх по лестнице поднималась парочка молоденьких медсестер. Шун поспешил подтянуть так толком и не отдохнувшие ноги к себе, подняться, сохраняя непроницаемое лицо, и сделать вид, что мокрая, скручиваемая его руками тряпка, интересовала его больше поддерживавших друг друга за локоток девушек, хихикавших и стрелявших в него светившимися, как звёздочки, глазками. Любопытную вообще закономерность успел заприметить вздохнувший про себя с облегчением Шун, когда девицы скрылись в коридоре наверху: отчего-то, на каком бы этаже он не находился, частота появлений мимо проходивших и одаривавших его заинтересованным, притворно робким, взглядом медсестёр и молодых врачих была подозрительно высокой. Впрочем, ничего странного в этом и не было. Ещё со школьных времён Шун пользовался популярностью у девушек. К слову, не то чтобы эта популярность была ему больно в удовольствие: такое обилие недвусмысленных взглядов, типа тайных вздохов и стеснительных румянцев тех девиц, чьи ярко накрашенные глазки то и дело пожирали его с косточками, а обильно напомаженные губки отпускали ни чем не прикрытую лесть и комплименты лишь с одной целью - захомутать. Хотя разница определённо существовала: когда-то Шун просто усмехался в своих мыслях, понимая, что ни у одной из них силёнок не хватит изнасиловать его, нынче же — его откровенно раздражало это. Все эти молодые улыбающиеся девушки. Нет, он рад, что они по-своему имеют какие-то свои маленькие радости. Но неужто по одному его лицу не видно, что он не предрасположен к легкомысленным заигрываниям, разве суровые черты и ставшая свойственной его характеру замкнутость да напущенная вежливость не говорят об этом красноречивей слов? И более того: это чересчур снисходительное отношение со стороны других медработников, — мол, отдыхай каждый часок по пятнадцать минуток, будто часового обеденного перерыва ему мало, — и притворно-жалостливые взгляды только лишний раз разъедали кислотой и так искореженное сердце парня. Нет. Все они едва ли могут понять, через что ему с Юто приходится… Мысль выстрелила в спину раскалённой до бела пулей. Тряпка, хлюпнув, выскользнула с онемевших пальцев, когда Шун бросил ошарашенный взгляд в сторону настенных часов на белой стене в коридоре наверху. То самое важное, ради чего он, собственно, и корежится здесь — он не заметил, как в никуда уплыли целых три минуты драгоценного обеденного времени, которое он может провести с ним. С ней. С Юто. Со скоростью, как в ускоренной съёмке, Шун бросился со всем «инвентарём» наверх, на этаж. В санузел, вылить грязную воду в унитаз, наскоро сполоснуть под умывальником ведро и тряпку; в находившуюся рядом кладовку для хозяйственных и уборочных средств. Бегом туда и обратно — и вот он уже, запыхавшийся и слегка растрёпанный, у двери с табличкой «палата №36». Палата Юто. Глубоко вздохнув да убрав с мокрого лба прилипшую чёлку, Шун отворил дверь. — Юто… А внутри его ждал сюрприз: комната встретила его свежестью ветерка из открытой форточки, лёгким запахом лекарств и пустой одиночной койкой. Юто не было в палате. Почувствовав, будто в груди что-то оборвалось, обронив его глухо стукнувшее сердце в желудок, Шун, стиснув зубы и пробормотав ругательства вкупе с «Вот дура!», громко хлопнул дверью, на сей раз кинулся вдоль длинных коридоров, миная один этаж за другим, игнорируя по пути порицательные взгляды и бросавшиеся вслед замечания, что это больница как-никак и носиться здесь, чуть ли не сбивая всех с ног, последнее, что разрешено. Куросаки же было всё равно: лёгкая дрожь била его тело, в голову не прекращали лезть быстро сменявшиеся мысли, формировавшие предположения, одно хуже другого, словно у беспокойных матерей, чьи дочери загуляли где-то и не вернулись домой после полуночи. Вот куда могла пропасть эта женщина? Сейчас время обеда, но Юто не ходила в столовую. Шун сам приносил ей пищу и тёплый чай. Это было его обязанностью, регулировать размер её порций, собственными глазами следил он, сколько девушка съедает. Посему у Юто не было причин покидать палату, разве что в ванную комнату, хотя интуиция вопила Шуну, что там её точно нет, что всё куда хуже. Что слишком безразличная к своему лечению Юто могла и вовсе обзавестись «умной» идеей сбежать из больницы. Вылетев из помещения, Шун немедленно окунулся в тёплый ясный день, вздохнув им полной грудью и ощутив несказанное облегчение в разрывавшейся от частых вздохов грудной клетке, когда оказался во внутреннем дворике. Среди мирно прогуливавшихся среди зелени пациентов больницы он почти сразу заприметил так отчаянно разыскивавшуюся им особу с длинными тёмными волосами. Она, в пижаме, сидела на лавочке, в густой тени, под сенью разлогого клёна и неспешно отламывала кусочки от хлебушка в руке, бросая их суетившимся вокруг её ног заливистым воробьям, немедля ловившим еду в крохотные клювики или собиравшим её из земли. Шун выдохнул, отвернулся в сторону, и, сдержав в себе силившийся пробиться наружу горячий гейзер упрёков и возмущений, посмотрел в сторону девушки, окликнув её. — Юто, ну ты в своём уме? — всё равно не сдержал лёгкий укор в голосе парень, подходивший поближе; Юто подняла на него совершенно спокойные глаза. — Я тут, блин, всю больницу оббегал, а ты делась куда-то! — Ой, ладно тебе, — вздохнула девушка, бросив несколько крошек прыгавшим птичкам. — Мне нельзя выйти погулять, что ли? Знаешь, я не настолько тяжелобольная, дабы круглые сутки находиться в четырёх стенах палаты. — По-любому, — отрезал Шун, присев рядом. Сердце, заходившееся в бешеном стуке, начало успокаиваться, — не ходи вот так, когда вздумается. Иначе как я найду тебя? Юто вздрогнула: эти слова воскресили в ней новый осколок памяти, ударивший в разум яркой белой вспышкой. Как я найду тебя. Шун всегда говорил эти слова, когда угроза кровавой расправы дышала им прямо в лица. Когда Юто предлагала разделиться, зная, что группой вероятность быть найденными врагами всегда превышала сто процентов. Им часто доводилось держаться небольшими отрядами с другими, потому как даже пребывать в одиночку означало верную гибель. Когда же наступали моменты, что разбиться на более мелкое количество было единственным шансом спастись, Юто отлично понимала: Шун должен был брать Рури и бежать. Бежать в сторону, далеко от неё. «А как я найду тебя?!», — эти пронзённые неистовством слова, однако, всегда были тем столпом мироздания для парня в тот момент, когда он сгребал в охапку обеих девочек и бежал вместе с ними сквозь дым и пламя. Порой Юто даже казалось, будто потеряй её — Шун испытает то же чувство, лишись он какой-либо части собственного тела. Иное чувство сдавило внутренности девушки, неприятно потянув внизу. Ей стало жаль, что в груди её есть сердце: иначе оно бы не разболелось так. Разломав пополам остатки хлебушка, Юто бросила их птицам и поднялась с насиженного места. Шун непонимающе посмотрел на неё; она, низко опустив голову и занавесившись длинной чёлкой, отошла от него подальше, к фонтанчику неподалёку. Присев на бортик, она провела пальцами по глади холодной воды, спугнув серебристых рыбок, тут же устремившихся прочь от побеспокоившей их ряби. Седая прядь волос выскользнула с плеча, упала вперёд, почти касаясь кончиком воды. Вздохнув, Шун уставился наземь, где воробьи уже доканчивали с угощением. Хлопнув пятернями по коленям, он поднялся и быстрыми шагами приблизился к стоявшей спиной Юто. — Слушай, — неожиданно тихо заговорила девушка, глядя в воду, — сейчас обеденный перерыв, а ты, небось, ничего и не брал в рот. Иди лучше и отдохни от… — Тебя? Она вздрогнула и ошарашено посмотрела на отражение Шуна, а парень внутренне ликовал, выдавая это лёгкой победоносной улыбкой. — Юто, — проговорил он, положив ей руки на плечи. — Всё хорошо. Я нисколько не устал, — Конечно, он врал. Но про себя он решил, что Юто этого показывать не будет. Ни за что. Девушка отвернулась и тяжело выдохнула, бросив все силы подавить душившее её изнутри смятение. И то, что даже страшнее этого. — От работы, — Юто скинула руки Шуна. — Я имела в виду, отдохни от работы. Со мной тоже всё в полном… — …порядке, — мрак упал на черты парня; он нахмурился и скосил взгляд в сторону всепожиравших воробьёв, метко ловивших всё, что кидали им другие жалевшие птичек или просто таким образом расслаблявшиеся пациенты. — Тот хлеб. Это не его я вчера оставил тебе? Зачем ты так им разбрасываешься? Юто выпрямилась, этим заставив Шуна сделать шаг назад, и посмотрела на него, скрестив на груди руки. — Птички тоже есть хотят, знаешь ли. — Они хотят, а тебе надо, — Шун подбоченился и покачал головой. — Не можешь Тому забыть? — выпалила Юто и мигом пожалела об этом. Всё-таки эта тема всё ещё немного отдавала болью. Что и было видно по лицу Куросаки. — Кстати говоря, о еде, — немного помолчав, девушка отвела взгляд вниз и в сторону, понимая, что разговор приближается к другому опасному руслу, но не затронуть её не получится: — Вчера вечером ты оставил мне слишком много той гречки. — Чего? — парень приподнял бровь. — Где ж оно было много? Самая нормальная порция. Вот, — он немного поднял перед собой руку, сжав пальцы в кулак, — такой самый оптимальный размер для меня, например. — Для каждого человека свой, согласно величине его кулака, — молвила Юто, посмотрев на собственную маленькую дульку, и в уме прикинула, что Шун явно составлял размеры её порций, ориентируясь на размер своей ладони. — Но да. Тебе я дал больше, — он опустил руку. — Потому что на тебя, дистрофика, просто страшно смотреть. «И это причина, почему мы вообще здесь», — подумала Юто, не озвучив своих мыслей. — Пока ветер меня не сдувает, то всё замечательно, — она пожала плечами. Подобная ремарка словно лезвием полоснула Шуна по сердцу. В золотых глазах зажглись искры гнева. — Опять мы за своё, да? — сказал он, но вдруг вспомнил о не вечности обеда, что и подтвердила медленно отползавшая на земле в сторону тень от небольшого столба недалеко. Он вздохнул и повернулся к Юто спиной. — Как знаешь. Но сейчас тебе всё равно пора есть. Никаких возражений. Никаких возражений. Как всегда категоричен Куросаки Шун. Закатив глаза и встряхнув волосами да покачав головой, Юто поспешила за твёрдо зашагавшим в сторону корпуса парнем. Из погожего весеннего дня они опять оказались в пропахшей своими специфическими «ароматами» больнице. Они шли по казавшимся бесконечными белым коридорам, пока Шун вдруг не застопорился. Юто стала рядом и вопросительно посмотрела на него, после заметив на горизонте парочку о чём-то щебетавших медсестёр. Куросаки сглотнул стоявший в горле ком, молча глядя на девушек, точно на приближавшееся цунами, и черноволосая даже сказать ничего не успела, как оказалась оторванной от земли: он поднял её на руки. Таким образом они прошли мимо удивлённо оглянувшихся на них и сразу что-то шепнувших друг дружке сестёр. Немного ошалев от подобной неожиданности, Юто метнула грозный взгляд к совершенно несмущённому лицу Шуна. — Ну и позвольте спросить, что это значит? — подняла бровь она. — Да так. Ничего особенного, — уклончиво ответил тот. Не удовлетворившись подобным ответом, Юто посмотрела поверх плеча друга, на скрывшихся за углом девушек. Довольно симпатичных, между прочим. — Ясно, — усмехнулась она, сложив руки у груди. — Популярен здесь, так? — когда Шун в ответ, отвернув лицо, фыркнул что-то неразборчивое, Юто с лёгкой улыбкой отметила, что таки правда: — Что поделать, — пожала плечами. — Ты ведь так недурен, что будь даже женат, они бы всё равно… Слова. Эти слова всколыхнули их обоих, словно сильный прибой, одновременно ударили в их сердца. Но какой разный эффект: его воспарило ввысь, к тем самым воздушным вершинам, во главе которых всегда стояло имя Юто — то самое, единственное, которое, с тех пор как на свете остались они лишь вдвоём, имя, более чем достаточное, дабы назвать причину, за что Шун продолжал и продолжает сражаться. А вот её… Чувство разит её карающей дланью, как проклятую грешницу, трескает её сердце, оставляя на нём ещё больше кровавых, незаживающих рубцов. Потому что она вновь позволила себе залюбоваться профилем своего друга, расслабиться в его сильных руках. Позволила своим мыслям попытаться прорваться к сущностям, запечатанным на глубине её души в обсидиановых, обвитых тяжёлыми цепями клетках, охраняемым двумя железными девами-стражницами. — Слушай, — тихо заговорила, сжавшись, но при этом всё равно прислонившись щекой к груди Шуна, Юто; в её глазах засела пустота, — сколько нам ещё быть здесь? Когда мы вернёмся домой? Дойдя до лестницы, Шун остановился на лестничной клетке. Их озарившиеся из огромного окна лучистым солнечным веером силуэты накрыла тень. Парень понурил голову. На этот раз их сердца защемило от боли — и неизвестно чья боль на чью была помножена. — Скорее всего, долго, — сказал он. — Мне сказали, что сама по себе дизентерия, даже среднетяжёлая, лечится сравнительно быстро. При должном лечении и вовсе через неделю идёшь на поправку, но у тебя… — как бы не давило в груди, Шун медленно продолжил: — У тебя не только это: твоя болезнь развилась на фоне общего тяжёлого истощения и обезвоживания. Организм слишком ослаб, чтобы лечение оказывало свой эффект так быстро, как оно обычно бывает. Так что, похоже, нам придётся пробыть здесь как минимум около месяца. На этих словах Юто вздрогнула, осознав, что Хэртлэнд они увидят ещё не скоро. И что Шуну ещё долго доведётся вот так метаться туда-сюда, каждый день отражая в глазах ту самую бесконечную грусть и тяжесть взваленного на него бремени. Взваленного самой Юто. И его боль разбивала сердце девушки на осколки, рвала на части, вспаривая кожу и внутренности. Юто сильнее сжалась в руках парня, словно пытаясь унять в себе эту боль. Не получалось. Под рёбрами невыносимо кололо. Сжав лежавшие на животе руки в кулаки так сильно, что ногти до крови впились в ладонь, Юто вновь очнулась в существовавшую здесь и сейчас реальность. Они двое, совершенно чужие и нежеланные в этом городе, висели на тонкой ниточке, на самой периферии собственного шаткого существования, даже не жизни. Слишком тяжело им было находиться здесь, в Окадзаки, среди всего того, от чего они давно отвыкли. Когда-то они сражались за всё это: за тишину, спокойствие и относительную безмятежность. Слишком диким казалось им всё оно теперь, когда они и поныне продолжали бороться за возможность всего лишь встречать рассветы и закаты. Хотя, на самом деле, боролся один Шун, а Юто… Её сердце заныло в новой вспышке боли, и, вскинувшись, она крепко обняла парня за шею, просто-напросто ища спасения от атаковавших её разум ярых мыслей и мучивших душу кровоточивых ран. — Юто? — удивлённо моргнул Шун, дабы спустя миг поставить её на землю и, прижав к себе, машинально погладить по волосам. Она же, уткнувшись носом ему в грудь, не плача, но дыша так часто, словно сердце отказывало, слушала только их одинаково неспокойные ритмы жизни. И вспоминала. Вспоминала, как когда-то они обещали себе и друг другу, что когда-нибудь они построят другой, новый мир. Тёплый мир. Где их души будут жить в благодатном спокойствии. Не будут страдать. Но сейчас — сейчас они наоборот находили спасение лишь в мёртвом Хэртлэнде, где среди развалин и пепелищ они не могли думать ни о чём, кроме бесконечных восстановительных трудов. Сутки напролёт, чтобы усталость захлёстывала их с головой, не давая задуматься о холодной бездонной пропасти внутри. — Ну будет тебе. Не плачь, — крепко прижимая Юто к себе, немножко даже заставив её встать на цыпочки, шептал Шун, не прекращая ни на секунду неловко гладить её по волосам. А она, захлебнувшись в особенно жалостливом вое, вцепилась в него, мелко дрожала в его руках, не понимая, каким неожиданно беспомощным делала его, не переносившего женских слёз. Ей думалось, что это чувство затягивает её всё дальше и дальше в пучину, вызывая смертельную зависимость. Юто понимала, что она не должна позволять ему так близко держать её возле себя, что ей нельзя вот так льнуть к нему, дышать его дыханием, ронять свои горькие слёзы ему на грудь. Даже просто находясь рядом с ним, Юто совершала ужасное преступление против морали и собственного обычно хладнокровного разума. Она понимала всё, но без этого почему-то не выживала. Железные девы-стражницы изо всех сил смыкали орудия, пытаясь не дать слабой Юто прорваться сквозь цепи, сквозь прутья клеток, к своим подлинным чувствам. Но она продолжала отчаянно тянуть руку, покрывавшуюся страшными язвами да ранами. Потому что остановиться она просто… Не могла. Не могла прекратить залечивать собственные раны его ровным теплом; она пила его чувства к ней словно живую воду, струившийся из-под его кожи свет, растапливавший в её душе все льды. Его объятия, его успокаивавшие нежные слова рождали в ней слабый огонёк воли к жизни. И в этом было что-то невообразимо запретное, столь горько-сладкое. И всё же доля правды была в тезисе Юто о дыхании: с непонятным, вызывавшем у неё дрожь чувством она осознавала, что это так. Всё больше и больше ей становилось понятно, что Шун — её кислород. Не будь его рядом — она бы давно погибла. Однако от подобного пресыщения им, душившем её подобному чадному газу, она буквально заболевала этой чудодейственной амброзией, его чувствами. Находясь рядом, она умирала от этой своей физической потребности, дышать с ним одним воздухом, слушать его сердцебиение, каждая секунда поблизости была для неё непростительным святотатством. Самое худшее — она никак не пыталась убежать от этого, с головой ныряя в сей проклятый омут.***
Вечер вступил в свои права в Окадзаки. Немного ранее, и как «удачно», что после темноты, в больнице выбило свет, вынудив привести к работе резервные генераторы. Над входом в палату висела дежурная лампочка, время от времени помигивавшая. Мутно разливавшийся белый люминесцентный свет создавал иллюзию, будто полная луна светила прямо в помещении. Это освещение неприятно резало глаза Юто, закутавшейся в одеяло почти с головой. Из своего тёплого кокона, в который её завернул Шун, она смотрела, как он, приподняв крышку и заглянув в небольшую кастрюлю, недовольно насупил брови. — Вот что это такое? — изрёк он, повернувшись к ней, демонстрируя наполненность дна посуды гречкой. — Почему не доела? — Потому что больше некуда, — Юто перевернулась на спину, но голову повернула к парню. — Ты знаешь вообще, что при длительном голодании желудок уменьшается в размерах? Да-да, — выдохнула в ответ на вопрошающий взгляд Шуна девушка, — он, конечно, орган достаточно эластичный, но если уж так случается, что он высыхает, то даже в нормальном количестве еда может разорвать его. Шун застыл возле столика на колёсиках, безмолвно глядя на девушку, так и держа в руках эту крышку и кастрюлю. В его глазах опять беспомощность, разившая Юто прямо в сердце, но разве она обманывала его? — С пищеварением шутки плохи, — продолжила, вернувшись на бок и опустив взгляд в пол, рассматривая, как белоснежные блики от лампы, отражаясь, блестели на кафельных плитках. — Вчера, вон, я скушала около половины той кастрюли, что ты оставил, но позже, ночью, меня просто вырвало. Потому если я снова попробую съесть больше, чем может выдержать желудок, то не исключено, что могу… Звякнула кастрюльная крышка, вернувшаяся на своё законное место. — Тебе вчера было плохо? — еле слышно спросил Шун, опустив голову. Вопрос острым шипом кольнул сжавшееся сердце Юто. Она ничего больше не смогла сделать, кроме как прикрыть плечо одеялом, посмотреть на Шуна долгим виноватым взглядом и так же тихо ответить: — Да. Снова его тяжёлый вздох и это проклятое ощущение Юто, что она для него всего лишь балласт, мешающий ему на каждом его шагу. На улице давно уже разлила своё чернило по небу темень ночная, его работа закончилась более часа назад, ан нет — он ещё здесь, в больнице, не обращая внимания на стрелки часов, отсчитавшие минуты и секунды позднего часа, внимательно наблюдал, как она ужинала, как необходимые питательные вещества проникали в её тело, мало-помалу уносили бледность и хилость. Под его радетельным взором она не могла не брать ложку за ложкой. — Юто, — снова этот взволнованный взгляд, звук шагов по кафелю и скрип пружин; Шун присел на край кровати. Холодные пальцы коснулись лба девушки, откинув немножко лиловую чёлку. — А сейчас как? Как себя чувствуешь? — Не тошнит и не пучит. Уже хорошо, — слабо улыбнулась она. Они двое находились в тусклой палате, сами никак её не оживляя. Казалось, что с каждой секундой время замедлялось всё больше и больше, настолько, что того и гляди стрелки настенных часов обратятся в гусениц и расползутся кто куда, оставив время висеть в вакууме, застив в одном моменте. Когда Шун, как бы проверяя, нет ли у девушки температуры, на самом деле нежно поглаживал её чело, зарывался длинными пальцами в волосы. Глаза Юто подёрнулись пеленой блаженной расслабленности, и она сомкнула тяжёлые веки. — Тебе пора уходить, — сказала она. — Слишком поздно, а тебе ещё идти долго. Юто затихла на последних словах. Противные холодные мурашки вновь высыпались на её кожу, стоило подумать, насколько опасно может быть ходить по ночам в одиночку. Не то, конечно, чтобы Шун не мог справиться с какой-либо шпаной малолетней, но ведь от них нынче можно ожидать чего угодно. Они словно собачья стая, привыкшая ходить кучкой: где-то что-то, полная темень, один раз попадут ножом достаточно метко или чем-то тяжёлым прикладут по голове и… Закусив губу, Юто сжала пальцами одеяло. — И Нонаме будет волноваться. Вдруг Шун дёрнулся при звуке названного имени, резко отняв пальцы от волос Юто, и с размаху хлопнул себя пятернёй по лбу. — Нона! Точно. Ух, замотался и совсем забыл. Поднявшись, он направился к стоявшему у противоположной стены стулу и начал что-то искать в карман висевшего на нём своего плаща. Карманы, к слову, оказались достаточно глубокими, и Шун не сразу сообразил, где находилось искомое. Зато кончики пальцев сумели нащупать нечто, что заставило сердце парня пропустить громкий удар и замереть. Две холодные маленькие идентичные вещицы сверкнули на глубине кармана. Куросаки и забыл, что взял их с собой. — Хм, не здесь, значит, — пробормотал он себе под нос и полез рукой в другой карман. Покопошившись с пару секунд, Шун выудил наружу данные ему с утра канай андзены. — Вот, — вернулся он к Юто на кровать и протянул ей омамори. — Тебе от Ноны. — М? — черноволосая взяла мешочки и оглядела их. — А, они, — улыбнулась. — Что ж, спасибо. Надо будет… — она резко замолчала, когда рассмотрела тот самый, «характерный» для неё, узор. Недвусмысленный взгляд устремился к Шуну, но тот лишь смущённо отвернул лицо, мол, не я выбирал. Однако никаких язвительных или упрекавших замечаний не последовало — уголки губ Юто просто приподнялись в новой улыбке, — …надо будет сказать Нонаме спасибо, если она решит наведаться завтра. — Я ей и сам передам твою благодарность, — Шун встал с кровати. — Вот сейчас, когда вернусь… Что-то тихо стукнуло об оконное стекло. Присмотревшись, двоица заметила крохотную капельку. Следом за ней ударилась ещё одна, витиеватыми тоненькими ручейками стремясь вниз, затем ещё и ещё — пока по ту сторону окна не разразился гул обрушившихся с неба потоков воды, спустя считанные мгновения скрывших одинокий блеклый фонарь за плотной серой завесой. — Ну надо же, — недовольно цыкнул Шун, нахмурившись. — Сюрприз, ничего не скажешь. А днём-то ни единого облака. — Нона разве не давала тебе зонтик пару дней назад? — спросила Юто. — Хм, — задумался парень. — Оно верно. Должно быть, он внизу, в гардеробе… Развернувшись в сторону двери, он направился на выход. Что-то вспыхнуло в голове Юто, когда она провожала эту отдалявшуюся от неё спину. Почему-то в именно этот момент ей казалось, будто это он отходит не просто на первый этаж больницы, за зонтиком — ей думалось, что если Шун сейчас скроется за той, уже приотворившейся дверью, то он может не вернуться. Конечно, этого не произошло бы, но всё же… Быстро выбравшись из-под одеяла, Юто, поджав под себя ноги, села на постели. — Шун! — окликнула она парня, уже собиравшегося закрыть за собой дверь. Он остановился и оглянулся через плечо. От его внимательного взгляда её сердце глухо стукнуло и чуть не ушло в пятки; перед ней сызнова всплыли все ёё постулаты и убеждения, воскресли видения, которые она никак не могла прогнать прочь, глядя в эти глаза. Юто смотрела на своего друга, понимая, что если она сейчас это скажет — сделает шаг навстречу тому чувству, выстуживавшему её сердце, чуть не заставляя его останавливаться, но в одночасье так гревшего её мягким, ровным теплом. И она определённо не сгущала краски — вот опять она осмелилась сделать то, что она твёрдо считала преступлением. Но почему-то именно сейчас ей было на это совершенно плевать. Юто мяла в руках край ночной рубашки; голову она низко опустила. — Раз такое дело… Дождь… Может, переночуешь сегодня здесь? Расширившиеся глаза ясно дали девушке понять, что Шун не ожидал такого предложения. Хотя в глубине души парня возникла теплинка от того, что судьбу этой ночи решила именно Юто. Нет, конечно, он не оставил бы её одну и так, особенно прозная теперь о том, как плохо ей может стать, но сей факт, что она сама попросила его остаться — почему-то он доводил его до исступления. — Юто, — он переступил обратно через порог, закрыв за собой дверь, не сводя с девушки глаз. — Здесь, наверное, тесновато будет для нас двоих, — она отвела взгляд. — Да ну, — Шун покачал головой, улыбнувшись. — Впервой, что ли? Щёлкнул выключатель, погружая палату во тьму. Шун подошёл к кровати и, сняв обувь, лег возле Юто; воспользовавшись эффектом неожиданности, одним движением руки мягко сбил её на перину, уложив рядом с собой. Глядя в её казавшиеся огромными глаза, он нащупал одеяло и, подтянув его, закутал в него девушку с ног до головы, потёр руками её плечи, пытаясь согреть, и обнял, прижимая к себе. — Чувствую себя пеленатым младенцем, — высказалась Юто. — Я бы сказал как матрёшка, — усмехнулся парень и взял её руки в свои, тут же вздрогнув: настолько холодными они оказались в этот момент. Они лежали друг подле друга, безмолвствуя и заглядывая в глаза. За окном мокрая чернота, всколыхивавшаяся непрерывно лившимся дождём. Не считая же его умиротворявшей мелодии, было тихо. Эта тишина кружила Шуну голову: он и сам не подозревал, откуда у него столько нежности — нет, он далеко не впервые держал вот так Юто, но здесь и сейчас эта женщина пробуждала в нём такую насыщенную мириаду эмоций и чувств. Просто глядя на неё, он еле сдерживался, чтобы не сглотнуть слюну. В данный момент Юто не спала, и её глаза словно проникали ему в душу. Столь родные и… любимые. Эта девушка смотрела на него с совершенно обычным выражением, но Шуну казалось, что одна её улыбка могла заставить его сердце забиться чаще и заныть низ живота. Они оба не были подростками — война меньше чем за день способна превратить наивный молодняк во взрослых и серьёзных людей, перевернув весь мир для них сверху вниз. Поэтому ли Шун был так счастлив, что в жизни его появилась Юто? Это чувство, бросавшее ему всю кровь в голову, чудесным образом сливалось с первой светлой юношеской влюблённостью, самым что ни есть взрослым инстинктом мужчины, дабы их флюиды смешались, переплелись в единый организм, и самым естественным желанием каждого человека — засыпать и просыпаться на одной подушке с по-настоящему дорогим и близким человеком. Шун сейчас и обнимал бережно именно такого человека. Но как же ему хотелось именно и в сей миг, когда Юто в сознании, прикоснуться губами к её губам, сказать ей обо всём, что говорит ему сердце. — Как тебе живётся у Ноны? — спросила вдруг Юто. — М? — немного очнулся парень. О ком-ком, но о рыжей подруге он в данный момент и не думал совсем. — А, нормально. Она в основном отсутствует целыми днями, пропадая на своей работе… Нет. Никакие нормальные темы для разговоров не приходили в голову, когда все нейрохимические импульсы там приказывали ему просто смотреть на неё. На неё. На Юто. На женщину, соединившую для него воедино всё его прошлое, настоящее и любую возможную развилку будущего. Шун мысленно улыбнулся сам себе. Вне всякого сомнения — любимую женщину. — Шун? Сосредоточив все обволакивавшие его чувства во внимание, он посмотрел на неё. Её взгляд проникал в самые далёкие закрома его сущности подобно загадочному и дивному лунному свету. — Поговори со мной, — негромко проговорила она, опустив взгляд. — Хм? С чего это тебя вдруг пробило? — поинтересовался Шун, переплетая пальцы их обеих рук. — Да так, ничего особенного, — замялась она. — Просто, пожалуйста. Внутри неё сжимался и разжимался колючий комок, пробивавший насквозь внутренние органы. С подлинным ужасом она понимала, что каждый раз, когда ей было плохо или страшно, ей необходимо было, чтобы Шун находился рядом. Ей физически было необходимо ощущать его рядом, слушать его низкий, чуть хрипловатый голос. — И о чём хочешь говорить? — но ледяной холодок пробежал по её телу, когда он коснулся пальцами её щеки. — Ну, — она сжала его руку, — помнишь? Свистульки, что ты подарил на день рождение Атсуши и Эмико? Просто, разве ты не говорил когда-то, что они принадлежали тебе и… Сожаление остро кольнуло Юто в грудь. Ну почему из всех возможных вопросов она выбрала этот, нагнавший на лицо Шуна грустную улыбку? Почему тот, что неразрывно связан с… Но Шун, опередив не успевшее вылететь у Юто «Забудь» и погрузившись в воспоминания, начал говорить… — Верно. Знаешь, а те маленькие дуделки когда-то очень многое значили для меня… для нас с Рури. Отец наш, как говорится, был мужиком суровым. В том числе, он был твёрдо убеждён, что мужчина не может зваться мужчиной, если не может делать как можно больше своими руками. Папаня считал, что карточные игры это хороший способ отдохнуть на досуге. У него самого была колода, но всякие турниры, лиги и ранги казались ему смехотворными. Поэтому он, мягко говоря, очень был против профессионального увлечения игрой, сравнивал мир дуэлей с «блядским» шоу-бизнесом, не спортом даже. Не скажу, что меня не огорчало такое его отношение к моим увлечениям и мечтам. Я-то, как и многие мальчишки из Хэртлэнда, мечтал попасть в высшую лигу, стать про… хотя теперь более чем отлично понимаю, насколько отец был прав о чрезмерном увлечении этими играми. Ты и сама знаешь, к чему это всё привело… Задолго до всего этого папаня как раз сделать из меня мужчину, каким он видел его в своём понимании. Днями напролёт, помню, мы торчали или в мастерской, или на улице, мастеря что-то из дерева. Счесть не могу, сколько раз всякие занозы попадали мне под ногти, но точно помню, как больно это было. Папаня же говорил на это: мужчина должен уметь терпеть самую страшную боль — подумаешь, какая-то заноза. Сам отец, кстати, был превосходным столяром, настоящим мастером своего дела. Его грубая загорелая кожа так и была пропитана тем запахом — запахом опилок и древесной пыли. Сколько годной мебели и посуды он создал своими, казалось, не знавшими устали руками. У него определённо был талант: его плетёная мебель пользовалась популярностью в городе, и прибыли никогда не бывало мало, чтобы прокормить этим нашу семью. Батяня и меня учил творить всякие штуки из дерева. Та пара свистулек и была самым первым, что я сделал. Мне было семь. Те корявые штучки не были тем, чем может гордиться столяр нормального уровня, но я был дитём и жутко гордился созданным своими руками. Вскоре после этого у Рури был день рождения. И одну из этих свистулек я и подарил ей, вторую оставив себе. Эти маленькие дуделки были нашими талисманами… Рури очень любила музыку, и уж в чём-чём, но в свистении она была настоящим виртуозом. Он ещё что-то беззвучно говорил, когда сон постепенно начал опускаться на голову Юто. Но спокойствия не наступало. Рури. Рури, Рури. Рури была для неё, спору нет, человеком важным и дорогим. Родным. Она не представляла, что было бы с ней, не обратись она тогда к ней, не заговори, не улыбнись своей милой улыбкой. Конечно, эта девочка не была самой послушной и способной к вразумлению, но для Юто она в любом случае была яркой улыбавшейся звёздочкой среди серых руин их разрушенных жизней. Призрак этого ребёнка и поныне продолжал бродить в сем укутанном мраком мире, на самой глубине их памяти, глядя на них. — Юто? Спишь уже? Сонливость начала размывать зрение, но даже так Юто продолжала, вглядываясь в лицо Шуна, видеть самые крохотные черты, самые больные напоминания, что этот бережно обнимавший, выпивавший бившуюся о стенки её плоти, разрывавшую внутренние органы боль мужчина был кровным сродником той девочки. Проклятием, травившем её сердце, не дававшем ему спокойно биться при виде этих добрых золотых глаз. Опасной смесью кислоты и глицерина было переполнявшее её спокойствие, когда она каждый раз засыпала в его руках. И, слабо улыбнувшись ему, она чувствовала в области сердца именно эту кислоту, в которую она сейчас и вливала целый пузырёк глицерина. [1] Омамори — японские амулеты, посвящённые определённому синтоистскому или буддийскому божеству. Слово омамори является уважительной формой слова мамори (守り) — «защита». [2] Канай андзен — для здоровья и борьбы с болезнями.
