Песнопения цикад

Выбрав из двух зол меньшее, не забывай, что ты выбрал ЗЛО.

Шломо бен Иехуда ибн Гвироль.

Было ли оно у неё сейчас? Юто была не уверена. Не была уверена совсем. Отстранившись от окна, она вгляделась вдаль, в небо, в поисках ответа. Дождь уже давно прекратился, воздух дышал свежестью, лёгким ветерком скользя в мокрой изумрудной листве деревьев. Грозовые облака постепенно растворялись, таяли на глазах, открывая взору всё ещё сероватые небеса. Солнца бледные лучи, точно ножницы, разрезали облачную дымку. Ранее утопавшее в ливне сердцебиение города постепенно возвращалось, долетая до ушей Юто отдалённым гулом транспорта. Девушка набрала в грудь как можно больше кислорода, задержала дыхание и выдохнула. Глубоко внутри она надеялась, что хотя бы так ей станет легче. Не стало. Юто казалось, будто из неё ушла вся жизненная энергия и теперь её тело превратилось в некий разряженный механизм. Но нет, оно всё равно оставалось живой плотью, о чём говорило по-прежнему отдававшее болью сердце и каждая мышца, нывшая, будто всё это тело было жестоко избито. Юто снова выдохнула и потёрла пальцами виски. Голова словно превратилась в камень. Сколько времени прошло? Кажется, как раз сегодня Нона должна была отнести в мастерскую свой будильник. Это объясняло его отсутствие на прикроватной тумбочке. В любом случае, Юто могла в этот момент только догадываться, что прошло несколько часов с тех пор как… Солнечный лучик просочился между открытых оконных ставен и упал на некий закатившийся под кровать и лежавший около её ножки крохотный предмет, что сразу привлёк внимание Юто отблеском. Подойдя ближе, девушка наклонилась и подняла маленькую штучку, поднеся её поближе к глазам. Сердце гулко ударилось в груди. Это было то самое «обручальное кольцо», что хотел подарить ей Шун. «Шун…», — невольно отозвалось в голове Юто в такт ещё паре учащённых ударов сердца. Почувствовав, как внутри всё замерло в некоем благоговейном чувстве, девушка поднесла «кольцо», на деле обыкновенную гайку, ближе к свету так, чтобы внутренняя её сторона отразила луч. Получившийся эффект заставил Юто сглотнуть слюну, и она только сейчас поняла, насколько у неё пересохло горло. Не от желания пить. Это «кольцо», выроненное достаточно давно, хранило тепло рук. Ладоней Шуна. Ласковое тепло, такое родное… Крошечный металлический предмет — почему-то Юто вдруг показалось, будто он сохранил в себе отголоски сердцебиения. Его сердцебиения. Шуна. Юто ещё приблизила к себе лежавшую на своих ладонях гайку и… прижала её к губам. «Я люблю тебя. Выходи за меня». На этот вопрос… что она должна была ответить? Не успев высохнуть до конца, слёзы вновь навернулись на глаза Юто. Девушка стояла посреди комнаты и прижимала «кольцо» уже к сердцу, про себя надеясь в его биении найти нужный ответ. Шун… Что она вообще чувствует насчёт него? Соратник, с которым она когда-то плечо о плечо проходила войну, переживала дни, с которыми не сравнился бы ни один ночной кошмар? Товарищ-дуэлист, никогда не бросавший её, всегда закрывавший её своей спиной на поле боя? Человек, когда-то подаривший маленькой оставшейся одинокой на свете девочке надежду и дружбу? Друг, что всегда был рядом и поддерживал в её душе слабый огонёк желания жить? Лучший друг, никогда не отпускавший её руку и прогонявший по ночам все отголоски прошлого, которое она так стремилась забыть. Забыть. Это всегда было тем, что Юто так хотела сделать. Забыть. Но… «Юто…» Когда этот голос вливался ей в уши. Когда она видела эти золотые глаза, светящиеся безграничной заботой, когда тёплые руки, пахнущие землёй, пальцы, покрытые мелкими шрамами, и ладони в жёстких мозолях касаются её, когда эти руки сжимают её в крепких и нежных объятиях, сдавливая её тело… что Юто чувствует в такие моменты? Когда в памяти восстали картины прошлого, что она так силилась забыть, запечатать под теми гранями сознания, куда ничто не смогло бы достать, ничто не смогло бы попытаться разбередить старые раны — вот как сейчас. Юто не настолько глупа, чтобы не понять, отчего ноет в груди. Её грех. Что она никогда не простит себе — страдания, а затем и смерть Рури. За это, Юто всегда это знала и прекрасно понимала, за это она должна быть наказана. Как? Солнце вышло из-за облаков — «обручальное кольцо» блеснуло, зажатое между пальцами. Разум Юто прояснился тоже. Вот так. Это и есть её наказание. Так её покарала судьба: отобрала волю, отобрала разум, лишив из-за этого возможности исполнения своего давнего желания. Тогда давно, иногда и сейчас Юто от всей души желала только одного. Смерти. Смерти, как единственного возможного пути к освобождению своей души от незаживающих зияющих ран прошлого. Юто устало прикрыла глаза. Избавление. Которое и стало для неё невозможным давным-давно. Она обречена оставаться на этой земле, пребывать в своём личном аду, что ужасней любого его представления в разных мировых религиях. Поднялся сильный ветер, громко ударивший ставнями о стенки оконной ниши. Юто поспешила развернуться и, подойдя к окну, захлопнуть его. Ненароком «колечко» выскользнуло из руки девушки и упало на пол. Юто вздрогнула, как от слабого удара. Это и есть её наказание… Она медленно опустилась на ковёр, присев на корточки, и снова подняла гайку, принялась крутить её в руках. Металл оказался нагретым теперь не только теплом Шуна, но и её. Симбиоз температуры тел… Есть её наказание. Едва чувствуя собственное тело, Юто поднялась на ноги, спрятала крохотную гайку в карман брюк. Будто находясь в тумане, неспешно подошла к двери, взялась за ручку. Сердце неспокойно билось, и когда в помещении по ту сторону послышались шаги… По ту сторону двери был Шун. Он как раз находился на кухне, и если Юто сейчас поднажмёт на эту холодную металлическую ручку — встреча будет неизбежна. Хотела ли её Юто? Может, стоило отойти подальше от этой чёртовой двери и не высовываться, пока Шун не уйдёт куда-то? Но куда? Нона ещё, судя по всему, не вернулась домой, квартира заперта, ключей нет? Куда от этого денешься? Сглотнув застрявший в горле комок, Юто осмелилась приоткрыть дверь совсем чуть-чуть, стараясь не шуметь, и выглянула в образовавшуюся щель. Она оказалась права: Шун действительно был на кухне. Стоя к входу в спальню спиной, он хлопотал над чем-то у кухонной тумбы. Готовил что-то? Присмотревшись, Юто заметила стоявшую возле его рук глубокую миску, содержимое которой так и долетало до обоняния девушки запахом подсолнечного масла и нарезанных огурцов с луком. Улыбка невольно просияла на губах Юто. То так было на него похоже: Шун самостоятельно приготовил еду и, если внимательней присмотреться, порций было на троих. На троих. Как в те старые лихом помянутые времена. Когда Рури была жива. Новая волна страха накатилась на Юто, накрыв её с головой. Она так и замерла за приоткрытой дверью — казалось, нет ничего проще, чем сделать этот шаг вперёд, на кухню. Простое движение, но сжавшейся Юто, крепко вцепившейся пальцами в дверной косяк, думалось, будто в момент, когда этот шаг будет сделан — она окажется среди поля битвы. Маленький шаг для Юто — большой шаг для Юто. Так внутри всё стынет от необходимости его сделать… Неосторожное движение — вероломно скрипнула дверь. — М? — тихо вздрогнул Шун и обернулся на звук. — Юто? Последние пути к отступлению отрезались с концами. Бежать было некуда. Девушка сглотнула слюну и опустила взгляд в пол, твёрдо решив не встречаться им с этими золотыми глазами. — Д-да, — тихо ответила девушка, сделав шаг на кухню. Сердце колотилось в груди, готовое вспыхнуть огнём. — Я тут нарезал нам немного сала… Шун сразу оборвался на полуслове, только его взгляд упал на хрупкий силуэт в рассеянном свете ранних сумерек, уже начавших набрасывать на воздух золотистую шаль. Юто стояла перед ним с видом, что отчего-то напомнил Шуну о щенках, попавших под ливень. Мятая зелёная рубашка со следами обильной, пусть к этому моменту и успевшей высохнуть влаги, брюки в таком же состоянии, распущенные тёмные волосы спутались, как пакля, но больше всего бросилось во внимание — взгляд. Глаза Юто, обычно обладавшие стальными искрами — в этот момент бесцветные, тусклые, какие-то потерянные и безгранично… испуганные? Его сердце сжала скользкая когтистая лапа, точно наяву вцепившаяся в орган так сильно, что тот начал кровоточить. Его взгляд встретился с её. И снова внутри задребезжали внутренние барьеры. Всё вокруг исчезло для Шуна, осталось одно желание протянуть руку к этой девушке с бесконечно несчастными глазами, совсем невесомо, но как можно нежнее, коснуться кончиками пальцев её бледной щеки. — Юто? Что с тобой такое? Выглядишь, будто ведро на тебя опрокинули. Не смог. Но почему-то он не смог этого сделать, отделавшись лишь самым тупым из всех возможных в этой ситуации вопросом. — Нона забыла закрыть окно, а начался ливень, вот мне и пришлось сделать это вместо неё. Юто прошелестела это, категорически отказываясь встречаться с ним глазами, и Шун на секунду задумался: было ли оно так? Было ли открыто то окно? Странно, если было, то почему же жар так душил его в тот момент? Тот момент… Во рту, словно выжженная пустыня, но Шун не спешил сглотнуть слюну. Отчего невыносимая сухота пошла дальше вниз по глотке, прямо к лёгким. «Юто…» — Почему-то в этот момент Куросаки понял, что не может смотреть на эту женщину. Потому что под этим её пустым взглядом, как под пустынным ураганом, рассыплется, словно сделанный из песка. — Вот как? — Шун вымучил слова и улыбку, но в бешено запрыгавших в голове мыслях вдруг подумал о побеге. — Хотя что тут сказать? Днём такая духотища стояла, и подумать было трудно, что соберётся дождь, — парень повернул голову в сторону окна. Подумал о побеге… но, когда краем глаза, он поймал всё ещё меловое лицо мрачно молчавшей Юто, решил, что это недопустимо. Непростительно. Никогда. Ни за что. — Слушай… — набрав в грудь как можно больше воздуха, выдохнул Шун, снова посмотрев на Юто. Лихорадочные мысли лезли одна вперёд другой, бушевали в первобытном хаосе, и парень не смог подобрать слов получше: — Ты, наверное, проголодалась уже? Садись, а я пока кофе сделаю. Он поспешил отвернуться и, взявшись за стоявшую на тумбочке турку, принялся заниматься сказанным. Всё это время стараясь ни на йоту не поворачиваться к Юто. Она всё понимала. Медленным шагом подойдя ближе, она отодвинула тихо скрипнувший по полу ножкой табурет и присела за стол. Весь мир затих: ничего больше не было слышно, кроме разрезавших пространство стрелок негромко тикавших часов, редких шагов Куросаки туда-сюда и безмолвия, что стянуло воздух в помещении стальными тросами. Тихо. Стало так тихо, что Юто не слышала собственного сердца. Это продолжалось мучительную вечность, но вскоре, пусть мысль о некой преступности сего действия проскользнула на поверхности сознания, она осмелилась. Она отважилась поднять глаза на Шуна, поставившего турку с кофе на плиту. Он всё ещё стоял к ней спиной, но Юто знала, что ему в этот момент было так же тяжело, — слишком мягко это было сказано, — смотреть ей в лицо. И она была права. Как они могли глядеть друг другу в глаза… после того разговора? Ведь теперь стоял самый главный вопрос… Кем они теперь стали друг другу? Вопрос, сотканный из таких клубков противоречий, что ни он, ни она не могли распутать его, а пытаясь — лишь резали пальцы острыми нитями бесконечных «Почему?». И на эти «Почему?» едва ли находились ответы. Ни Шун, ни Юто уже и вспомнить не могли, как наконец закончилась та война. Когда стихли непрестанные крики и плач, взрывы и выстрелы — наступила такая тишина, что в какой-то момент им обоим даже стало… страшно. Да, именно страшно. Потому что взамен разрывавшей изнутри агонии не пришло ничего — осталась одна пустота да отголоски глухой боли. Что не прекращается и по сей день. Их победа ничего не принесла им. Они остались стоять на обломках собственных надежд; среди пепелища, что тянется от горизонта до горизонта, они не видят дороги. Не видят даже крохотной тропинки. Двое подростков, почти детей, за эти несколько лет кровавых боен, душой постарели на века. Их души до сих пор больны и, — признавать это слишком страшно даже в мыслях, — больны неизлечимо. Время не сможет убрать с их укрытых толстыми рубцами сердец эту червоточинку — понимание, что их жизни, с момента, когда в небе показалось первое вражеское чудище и прозвучал первый огненный залп, оказались разделены чертой на «до» и «после». И так как было «до» больше никогда не будет. Шун помнил, как в долгожданный день, когда война покинула их город, они с Юто шли. Вместе. Вдвоём. Они шли по разрушенным улицам, по выжженной и покрытой пеплом земле; шли под почерневшим небом и сгоревшим солнцем, коим ещё долго предстоит служить напоминанием для всех выживших жителей Хартленда. Мир «до черты» больше никогда не вернётся. На их телах, что Шуна, что Юто, остались многочисленные борозды шрамов, следов от ран, что небрежно когда-то наносили им фьюженики. Эти шрамы невозможно залечить, и они всё ещё саднили временами, в напоминание о долгих днях без надежды на конец кровей. Но ничто для них не болит, не выворачивает душу, не калечит разум, как воспоминание о том… — Что-то Ноны долго нет… — Шун вдруг бросил взгляд на часы. — А? — встрепенулась Юто, но затем вновь сжалась, сцепив положенные на стол ладони в «замок». — А… Опять, небось, на своей «работе». И вот снова это. Снова девочка, балансирующая на скользком лезвии над пропастью. Шун и Юто одновременно замолчали, поняв, что вновь сделали поворот не туда. На тему, столь воскрешавшую воспоминания. Воспоминания о том… …Что в первые мгновения в мире «за чертой», в мире, в тишине, в которые они так стремились попасть, что тогда они шли бок о бок, разделённые разрывом, в коем свистел всё ещё круживший в танце пепел промозглый ветер. А разрыва того было быть не должно. На его месте, между Шуном и Юто, держа их обоих за руки и лучезарно улыбаясь, должна была быть она. Рури. Руки Шуна сами по себе, без чёткого сознания хозяина, насыпали в оказавшийся чересчур горьким кофе по две ложки сахара. Юто, нехотя того, пристально наблюдала за ними, сжимая свои пальцы в замке до боли, до побелевших костяшек. Да. С тех пор, как они поняли, что между ними появился эта прогалина, этот разрыв — с тех самых пор двое людей, ставших самыми близкими на свете, двое, что, потеряв всё, сошлись в мировоззрениях, сделав его одним на двоих — отныне они разошлись по разные стороны его острых граней. Не проходило ни дня, ни ночи, когда Шун и Юто не думали… Как заполнить этот разрыв? Возможно, пока его разум пребывал в горячке от нахлынувшего гнева, Шун и не заметил, что Юто в чём-то была и права. Эскапизм, или, как выразилась она, стремление уйти от действительности в мир иллюзий, фантазий — а ведь Шун действительно пытался сбежать. Теперь он понимал это как никогда ранее. Сбежать… обратно в жизнь «до черты». Обратно в солнечные дни Хэртленда. Когда небо было таким чистым, что от созерцания благодатной сини звенело в ушах, хотелось смеяться на полную грудь свежего воздуха, не пропитанного ни единой частицей гари-копоти. Шун желал не больше и не меньше, как вернуться в свой отстроенный дом. И сделать это вместе с Юто. Он хотел просыпаться по утрам оттого, что эта женщина перетянула на себя одеяло или уронила его с постели — у отца с матерью это было первым ежеутренним пунктом сценария каждого дня. Шун хотел вместе с этой лохматой ото сна черновлаской чистить зубы перед зеркалом, спорить с ней насчёт завтрака — второй пункт у его родителей был плановым, так как мама была вегетарианкой, а папа что на завтрак, что на обед, что на ужин требовал чего-то «мясного». Шун хотел знать, что, уходи он куда-либо, Юто всегда встретит его дома, а потом они будут сидеть на веранде и он будет кривиться от того гадкого зелёного чая, что Юто всегда предпочитает. Ещё он хотел каждый вечер целовать её на ночь, а затем, затем, если у неё есть настроение, заниматься с ней любовью до утра, чтобы, когда оно наступит, она ворчала о чём-либо — Шун не знал пока о чём, но знал точно, что она ворчала бы, эта Баклажаниха. Если взглянуть на всё это, то любой бы со стороны подумал — это путь вперёд, где же тут желание сбежать? Однако… Одно «Однако» горит красным цветом, разбивая на осколки иллюзию движения вперёд. Он успел сказать об этом Юто, и как бы она не ответила на это, но, тем не менее, больше всего… больше всего Шун всё равно хотел, чтобы она родила ему ребёнка. Девочку. Рури. Дабы заполнить ту пустоту, что образовалась между ними в тот первый день после войны и… ту, что в собственном сердце. Но… «Не всё в этом мире зависит от тебя». Эти слова отрезвили Шуна. Сейчас он взглянул на сидевшую за столом, но вдруг почему-то вставшую и подошедшую к окну Юто незаметно для неё, исподтишка. Захотелось стиснуть зубы до боли, а боль и так выкорчевала всё внутри. Не успели ещё раствориться в душе солёные комки, как они вновь устремились к горлу, перекрывая дыхание. Юто встала пред окном, глядя в него отсутствующим взглядом и скрестив руки на груди. Она. Юто. Насколько закрытой выглядела она. Будто на тысячи замков. Ну что ж… Если она посчитала, что он просто решил сбежать в прошлое — пожалуйста, но в любом случае было и остаётся кое-что, в чём Шун не сомневался. Как бы не повернула их на дороге жизни судьба, он никогда не бросит эту женщину. Какими бы там научными терминами она об этом не думала. Она же… В этот самый миг, осведомлённая о теории паривших в стратосфере мозговых волн человека, таким образом реальном шансе другим людям прочитать твои мысли, Юто, глядя на постепенно прояснившееся небо, что закатным светом будто заливало город апельсиновым соком, она искренне надеялась на неверность этого учения. Ей не хотелось, дабы до этого мужчины докатились позывные её переживаний. Покрепче сложив руки на груди, Юто тихо вздохнула. Имела ли она вообще право стоять так недалеко от него? Дышать с ним одним воздухом? Юто не знала. Но хуже всего: как же она так не заметила, когда стала делить с ним те же заботы, те же дни и ночи, ту же постель. Это после того, как между ними, в тот первый день после победы, возник разрыв. Хотя появился он и раньше… Когда она не смогла защитить Рури. Вся вселенная с того времени перевернулась для Юто с ног на голову. Что она могла сделать для Шуна, начиная с начала кривой настоящего времени? Она по-прежнему помнила его взгляд, когда она огорошила его таким, как ей тогда подумалось, бездушным известием о гибели его единственного оставшегося родного человека. Она помнила его глаза, когда он, сжав её плечи как можно крепче, сказал два самых простых слова. «Защити Рури». Два простых слова, а сдержать их она не смогла, обрушив этому парню на голову ещё тяжелее горечь, нежели он знавал до этого времени. Юто помнила, сколько немой скорби, обжигавшей адским пламенем агонии, она увидела тогда в тех остекленевших золотых глазах. Помнила, как дрожали державшие её тогда в объятиях руки. Как лицо, немедля накрывшееся гипсовой маской, так же задрожало, как тряслась грудь, сжималось горло, сдерживая явно подступавшие рыдания. Как Юто проклинала себя в тот момент за то, что в ночь, когда от Рури остался лишь прах и пара обугленных костей, она не нашла какой-нибудь осколок битого стекла и не вспорола себе глотку. Правильно, она так думала, было бы, сожми Шун тогда её шею со всей плескавшейся в его глазах яростью и так бы и оборвал жизнь негодной предательнице, что не уберегла его любимую сестрёнку, однако… вместо этого он лишь крепче прижал её к себе, обнимая и шепча так терзавшее её «Прости». «Прости, Юто». Она мысленно чертыхнулась. Если бы её думы действительно могли взлетать в стратосферу — та бы уже раскалилась до максимальной температуры на Солнце. Ведь с того дня ничего не изменилось: всякий раз, когда Юто, даже случайно, встречалась с Шуном глазами, она всегда читала в них одно и то же. Прости. Прости. Прости. Прости… Когда именно её грех есть непростительным. Когда никакое наказание не сможет сопоставиться с тяжестью её преступления. Когда даже её смерть не сумеет хоть немного затянуть образовавшуюся у Шуна в груди страшную рану. А потому… Буря внутри поднималась снова. Юто вновь дерзнула незаметно обратить взгляд к этому парню, и все её сомнения превратились в неуверенность. Что она может сделать для него? Пока она жива, то знает, что в глазах её, когда они встречаются с этими солнечными золотыми и такими добрыми, будут отражаться лишь тысячи извинений за причинённую боль. И Юто ничего не может сделать, дабы пусть немного загасить её. Она уже попыталась умереть одной из самых страшных и медленных смертей — от голода и кишечной инфекции. Попыталась — да Шун не позволил ей этого. Юто осталась жить — вторая самая ужасная опция выбора, что стоял перед ней, когда она смотрела в эти бесконечно тёплые соколиные глаза. Самая ужасная… Иль, может?.. Что за силы свыше послали Юто эту мысль, озарив её мироощущение ослепительной молнией и ею же разбив весь разум на осколки? Как Юто вообще могла допустить подобное?.. Она продолжала украдкой смотреть на спину Куросаки и про себя молилась — пусть оно так и остаётся. Пусть Шун так и остаётся по отношению к ней. Спиной — идеально. Ибо их память всё ещё дышит. Их память не может умереть. Никогда. Но всё же Юто… Вдохнув поглубже, как обычно это делают те, кто рискует погрузиться на самое далёкое тёмное дно океана, она отвернулась от окна. Её взгляд теперь всецело и абсолютно принадлежал Шуну. Юто сглотнула слюну, нога дёрнулась, решаясь, делать этот шаг или нет? Память въелась в кожу проклятием, не давая ни на секунду спокойно выдохнуть, когда она просто даже рядом с этим человеком. Но шаг таки сделан — она стала к нему ещё немного ближе. И так шаг за шагом, удар за ударом пульса в висках. Шун не оборачивался, но Юто от этого было только легче — иначе она не смогла бы сделать… этого. Всё остановилось. Для них обоих. Одновременно. Шун не сумел сдержать дрожь, что уколола его в грудь и пробежалась волной по всему телу, когда его со спины окольцевала пара холодных рук, и это объятие буквально кричало парню о сходстве с хваткой маленького ребёнка, не желающего отпускать свою маму никуда, ни за что. Он чувствовал, как тихо дышала Юто, уткнувшись лбом в его спину, как нервно вздымалась и опускалась её грудь, прижимаясь крепче. Их разделяли ткани их рубашек, но Шун мог почти кожей ощущать неспокойное сердцебиение этой девушки. — Ю…то? — скосив на неё взгляд, всего-то и прошептал парень, пока непонятное оцепенение сковывало каждую мышцу. Девушка сильнее обхватила его руками за пояс, и Шун невольно охнул. Юто обнимала его крепко-крепко, пока мысленно прокручивала всё, что должна сейчас сказать. Именно должна. — Шун… — зашептала она так, словно боялась его спугнуть. — Прости. «Прости» — всколыхнувшее его сознание ледяным прибоем. «Прости» — будто Юто просила прощения за непрощаемое. Для неё оно так и было. — Знаю, это невозможно, — сбивчиво шелестела она, подобно уже взошедшему на эшафот смертнику, шептавшему молитвы, чувствуя, как солёный комок подкатывал к горлу. — И я никакого не имею права это говорить, но всё же… прости. — Юто, что ты… — от этих слов Шуна изнутри будто начало стягивать тугим раскалённым обручем. — Прости… за те дни, когда тебя не было рядом, а я… Она не смогла дальше говорить: горло забилось клубком из слёз, её тело просто забилось в крупной дрожи. Некий крохотный стеклянный сосуд взорвался и осыпался в груди Шуна мелкими осколками. Юто снова открыла рот, но внезапно судорожно вдохнула, как это делает потопающий, и ничего не смогла вымолвить, лишь заскулила, как побитая собака. О чём бы сейчас не подумал Куросаки — всё смылось к чертям резкой волной, когда он как можно аккуратней развернулся во всё ещё тесно сжимавшем его кольце объятия Юто. Внутри точно резануло лезвием, когда он встретился с этими серо-аспидными глазами, наполнявшимися слезами, когда увидел лицо, раскрасневшееся и скривленное, как у маленького ребёнка. Острейшая боль выпустила шипы, пробивая его насквозь, и Шун, ни о чём более не думая, поспешил взять лицо Юто в ладони, заставив её немного приподнять голову и посмотреть ему в глаза. — Ты, — начал он, глядя на неё строго, но в глазах так и плескалась боль. — Да что ты такое гово… Он тоже не смог больше говорить: всепоглощавшее чувство паники уже пустило свои корни в глубине его души и понеслось по каждому её заколку стремительней, чем лесной пожар. — Юто! — Шун схватил её так резко, что она чуть не взвизгнула от неожиданности и силы сжавших её рук. Девушка затряслась сильнее, но почему-то, что-то совершенно бессознательное шепнуло ей на ухо, она, тихонько всхлипнув, лишь уткнулась носом ему в грудь. Они оба не проронили больше ни слова — просто вот так стояли. Их силуэты выхватывал в контрсвете закат, и Куросаки вдруг вспомнилось, как он уже обнимал Юто точно так же. Там, в больнице. И ещё когда-то, давно… Осознание снизошло на него, ударило в голову разрядом белоснежной молнии, как божий огонь, сжёгши его дотла в агонии преисподней. Шун понял всё. Понял, за что молила у него искупление Юто. Потому он сдавил её в объятиях, вынудив её немного привстать на цыпочках, с такой исполинской силой, будто боясь, что земля могла вот-вот развернуться, дыхнуть адским огнём и поглотить эту девушку в самое своё жерло. Они стояли теперь так, тесно касаясь телами друг друга, будто вокруг была чёрная бездна и под ногами оставался только один крохотный островок твёрдой поверхности. Они стояли. Наклонившись, Шун уткнулся Юто в плечо, а она, зажмурившись, сжимала пальцами ткань его рубашки, сминая её на спине. Они одинаково понимали, что поняли друг друга, оттого все слова в этой ситуации были бы лишними. Объятия — объятия были их единственным способом выразить всё, что они чувствовали. — Юто… — всё же шепнул Куросаки, проведя девушке ладонью по спине. — Послушай, — положив ей руки на плечи, он мягко отстранил её от себя, заглянув во все ещё блестевшие от слёз глаза. Глядя на её лицо, Шун ощутил внезапный упадок сил, какой бывает у смертельно больного и бесконечно уставшего человека, но даже так он попытался приподнять уголки губ, пусть в самой слабой, но самой ласковой улыбке, на которую способен. И, подарив это выражение своих чувств Юто, он провёл пятернёй по её волосам, расчёсывая их. Но улыбка исчезла, когда ещё одно понимание вторглось в его разум, ударившись об него, и всколыхнув все выплывшие наружу сплетения причинно-следственных связей. Перед ним сейчас была опять: вовсе не «железная дева», а просто девочка, которой он когда-то покалечил судьбу. И это понимание резало его по нервам. — Слушай, — Шун, глядя на Юто с серьёзностью, которая не сравнится ни с чём, аккуратно, одними кончиками пальцев, приподнял её лицо. Внутри всё уже кричало, вопило от боли, но парень, мысленно собрав в кулак всю свою волю, что в этот момент была неспокойна, как море в преддверии шторма, посмотрел прямо в эти аспидные глаза и сознался. — Это ты меня прости. Он снова прижал её к себе. — Прости за всё… родная. «Родная» — одно-единственное слово, что раскололо сущность Юто на части. Она дрогнула и немного отстранилась. «Родная» — она снова прочитала это в добрых золотых глазах. Юто смотрела на Шуна и больше не сомневалась — у этого человека светлейшая душа. И внутри всё уже визжало от боли, от мысли о том, что будет дальше. Он смотрел на неё и отчётливо понимал — он смирится с любым решением этой девушки. Как бы внутри не болело от него. Коснувшееся горизонта солнце зажгло его линию ярким огнём, а Шун и Юто, более не сказавшие ни слова, просто медленно отпрянув друг от друга, когда им показалось, что в дверь постучали, и отвернувшись в противоположные стороны, по-прежнему чувствовали, как нечто остро стучало в их висках, выжигая все остальные мысли. И это нечто — необходимость принять единственное важное решение.

***

Должно быть, это был обман сознания, заставивший их повременить с этим до времени, пока небо сверху не окрасилось в глубокий черничный оттенок, лишь на горизонте оставшись мутно-оранжевым. В дверь на самом деле никто не стучал. — Ноны всё ещё нет, — негромко заметила сидевшая за столом Юто, ковыряясь вилкой в тарелке с салатом. — Ага, — так же ответил Шун, подперев рукой голову, отпив ещё немного остывшего кофе и глядя в окно, на постепенно сгоравшую линию, разделявшую небо от крыш высотных зданий. — Как бы дождь не пошёл ещё вечером. Надеюсь, она не забыла зонтик. — Оно верно… Диалог. Пустой разговор ни о чём, но ничего больше не лезло в голову парню и девушке, отказывавшихся даже мельком взглянуть друг на друга. Тишина. Тишина над ними висела, как занесённый топор палача. И оставалось лишь одно желание. Сбежать. — Ну… Спасибо за еду, — первым осуществила его Юто, но всё равно при этом медленно, точно сомнамбула, побрела в сторону раковины. — А? — моргнул, словно только что очнулся, Шун. — А… Да. Точно под гипнозом, не отрывая взгляда, он проследил за так и не взглянувшей на него девушкой, положившей посуду в мойку и скрывшейся в спальне Ноны. И, когда дверь за Юто закрылась, Шун повернул взгляд обратно к какой-то абстрактной точке на столешнице. Он не мог сейчас передать своих чувств никак — даже в мыслях, что были в таком рассеянном состоянии, будто от похмелья. Ничего не приходило в голову Шуну. Совсем ничего, кроме этого крошечного укольчика в груди, что заставил его поднять зад с табурета и повернуться к входу в спальню. Маленький шаг для Шуна — большой шаг для Шуна. Внутри всё обжигало, но он его сделал. Дверь отворилась как можно осторожней — на полу вырисовался прямоугольник от света на кухне. В самой спальне он был выключен, и Шуну довелось присмотреться, дабы разглядеть силуэт Юто в темноте. — Эй, — после полминуты молчания парень открыл рот и ступил в комнату. Не закрыв дверь. Почему? Шун не знал точно, но отчего-то твёрдо был уверен, что так надо. — Ты чего сидишь в темноте? — Да так. Просто, — ответила сидевшая на краю кровати Юто, смотревшая прямо перед собой. Шун замолчал, понимая, что и этот разговор, скорее всего, зайдёт в тупик, и как-то ненамеренно повернул взгляд в угол помещения, где стояло потрёпанное кресло. — Сегодня я буду спать там, верно? — Где скажешь, там и будешь. Опять. Очередная попытка завязать диалог провалилась. Шун вернул взгляд к Юто и едва слышно вздохнул. Он не знал, как сумел перебороть это, но, развернувшись в сторону кровати, сел рядом с девушкой. Рядом, но всё равно держась на определённом расстоянии. Они молчали. Никакие темы для разговора, даже самого примитивного, не приходили на ум, потому они просто молчали. Позже, после ужина, Юто снова приоткрыла окно и вечерний ветерок теперь, вновь играя с воздушными занавесками, щекотал и их. Юто и Шун. Они сидели рядом, совершенно не зная, о чём думал другой. Ему лишь подумалось, что когда-то это было проще — война как-то сама двигала их мысли в единое русло. Теперь же… теперь было по-другому. Еле слышно, чтобы до Юто не долетело, рыкнув, Шун облокотился о колени и едва сжал кулаки. Нет. Он понимал, что отныне дело не столь в долгожданно наступившем мире, но… Она думала о том же. Вцепившись пальцами в серую юбку, в которую успела переодеться, Юто поджала губы. Да. Она понимала, что теперь дело было в том… что она по-прежнему чувствовала на себе тепло этого мужчины, что сейчас сидел так далеко от неё. Это тепло: предательски расползалось в груди, заставляло её сердце биться чаще, нервно теребить пальцы. Ещё вынудило невольно подумать, что Шун сидел слишком далеко от неё сейчас. Но самое главное… — Ладно, — хлопнув обеими ладонями себя по коленях, Шун приподнялся, собираясь встать с кровати. — Если мы хотим ложиться сейчас, то я поищу, чем бы постелить на этом кре… Он оборвался на полуслове, и, в одночасье, лопнули все нити любых других мыслей — Юто схватила его за рукав. — Подожди, — почему-то шепнула она, а затем, подняв на него взгляд, отчеканила: — Сядь. — М? Что такое? — парень послушался и посмотрел на неё, но она тут же отвернула взгляд опять. Юто отняла свою ладонь от его руки и положила её себе на колени. — Шун, — залепетала она, не решаясь смотреть на него. — Я кое-что хочу сказать. «Нет, должна». — Ты, может… нет, наверняка не поймёшь. Но… Она смолкла. Прохладный свежий воздух, что проникал в комнату, казалось, испарился, и стало трудно дышать. Но Юто это не остановило. Ибо она приняла своё единственно важное решение. — Шун, — выдохнула Юто, и во всей вселенной для неё остановилось движение. — Я согласна. С опозданием на миг, как эти слова были произнесены, всё остановилось и для Шуна. — О чём ты говоришь? — не моргая, медленно спросил он. — С чем согласна? Спросил. Но ответ сам по себе стремился с глубин его подсознания, подобно гейзеру, что вот-вот выстрелит. Ответ бурлил, кипел на самой поверхности разума. Юто, сжав кулаки на коленях, закусила губу, понимая, что вот оно. Пути назад нет. Она уже ступила ногой в пропасть, точку невозвращения. — Я тут подумала… — на долю секунды она прикрыла глаза, чтобы вновь открыть их и поднять на Шуна. Они блеснули во тьме, ознаменовав последний обрубленный конец к отступлению. — Я подумала, что мне давно уже пора сменить фамилию. Потому… Куросаки Шун, я согласна. Я выйду за тебя замуж. Она рухнула на самое дно пропасти. Шун… Шун же застыл. Не парень — каменное изваяние. — Что… что ты сказала? — едва выдавил он из себя, не отрывая взгляд на, казалось, глядевшую прямо в его душу Юто. — Ты это серьёзно? Вопрос жизни и смерти. Для них обоих. И им обоим казалось, будто они уже находились далеко не на этом свете. Юто, отвернув лицо и опустив голову, выдохнула. — А ты как думаешь? — немного помолчав, девушка вновь подняла взгляд. — Ты же знаешь, у меня хреновое чувство юмора и шутить я могу лишь соответственно, Шун, — она криво усмехнулась. Это было далеко за гранями его любого представления возможного развития событий: даже больше — когда эта женщина отказала ему не столь словами, сколь теми холодными свинцово-стальными глазами, Шун уже на самой глубине души знал, что так может быть. Но то, что происходило сейчас… — Юто, а ты… — он пододвинулся ближе на кровати, его рука невольно потянулась к поседевшей прядке и заправила ту за ухо её хозяйке. — Ты уверена в этом? Куросаки по-прежнему не переставало казаться, что прикоснись он к этой девушке ещё — она рассыплется в серебристую сказочную пыль, всё окажется обманом восприятия на уровне всех пяти чувств. Но для Юто это было неотрицаемой более реальностью. Для Шуна же это так и оставалось чем-то эфемерным. Он всё равно не верил, не представлял, что всё обернулось… так. Просто… невероятно. — Ты… — он придвинулся ещё ближе, их глаза оказались на одном уровне. И когда он понял, что увидел в этих аспидных напротив ни капли шутки… — Юто!.. Выдохнув её имя, он крепко схватил её, обнимая. Юто вздрогнула в этом объятии. — Ну ты!.. Да у меня слов цензурных на тебя не хватает, Баклажаниха! — Шун усмехнулся и, когда она, поняв, что её вот-вот задушат, упёрла ладошки ему в грудь и чуть оттолкнула от себя, просто произнёс: — Потому я скажу тебе только одно. Спасибо. Шепнув последнее слово, он снова привлёк её к себе, обняв. — Правда, спасибо. Волна дрожи прокатилась по телу Юто, и она как можно сильнее зажмурилась, её руки вцепились в плечи Куросаки, сжимая их практически до боли. «Спасибо» — самые жестокие слова, которые она надеялась услышать в ответ. «Спасибо» — будто она действительно их заслуживала. Спасибо. И страшнее этого лишь тёплые, полные любви, золотые глаза. — Юто, — она не могла вспомнить, на каком поле битвы так вздрагивала от звука собственного имени, и в следующий миг чуть не вскрикнула, когда Шун, подавшись вперёд, надавив на неё, заставил их обоих повалиться на кровать, протяжно скрипнувшую пружинами от такого обращения. — Э-эй! — от неожиданности и навалившегося на неё веса девушка немного взбрыкнулась, лёжа вдавленной в матрас. — О-ох, — профукал этот «вес», зарывшись носом в разметавшиеся по подушке волосы Юто. Приподнявшись на руках, Шун навис над ней, его губы тронула лёгкая расслабленная улыбка. — Извини. Не сдержался. Просто обрадовала ты меня, Юто. Серьёзно. Ещё одни слова, нанёсшие громадный урон её разуму. Юто лежала, как завороженная глядя в такие светившиеся счастьем солнечные соколиные глаза. Ладони Шуна, расположившиеся по обе стороны от её головы, утопали в хорошо взбитой подушке, и девушке начало казаться, что весь остальной мир в опустившейся темени вечера превратился в серое размытое нигде. Но вдруг какое-то подобие судороги всколыхнуло каждый нерв Юто, когда Шун чуточку приспустился над ней на локтях. И отчего-то ей почудилось, что, пусть будучи в горизонтальном положении, она теряла равновесие. А Шун смотрел на неё: смотрел пристально, долго, испытующе и… как бы решаясь на что-то. Наконец, когда набралось достаточно смелости, он перевёл дух и на миг скосил взгляд, хорошо выстиранные и накрахмаленные простыни под ними еле слышно захрустели. — Юто, — почти не заметно сглотнув слюну, негромко проговорил Шун и посмотрел на девушку под ним. — Можно коснуться тебя? Её сердце заколотилось, чуть не разрываясь в клочья. — Странно как-то, — негромко сказала она, слегка отвернув лицо. — Ты спрашиваешь разрешение. — М? Что странного-то? — Шун наклонил голову, как послушная овчарка. — Неужели я такой дикарь в твоих глазах? Юто совсем неслышно хмыкнула. — Иногда бывает, но… — она вернула взгляд обратно и встретилась им с золотыми глазами. В горле всё пересохло, и девушка ощутила, что вот-вот задохнётся, но при этом… медленно кивнула. — Можно. Слово как спусковой крючок. Одно-единственное, сказанное почти шёпотом, слово как позывной к действию. О чём бы Юто не подумала в эту долю секунды, все её мысли прервались, когда сильное тело упорней подмяло её под себя, когда одна рука Куросаки обхватила её талию, а вторая обняла за плечи. — Юто… — шепнул он, отняв руку от плеч и осторожно коснувшись кончиками пальцев её скулы, после указательным плавно скользнув вниз к щеке, очертил линию лица, коснулся подбородка. Юто не двигалась, чувствуя, как невыносимо терпкий парализирующий яд растекался по телу обжигающими струйками. Она прикрыла глаза, как внезапная колоссальная усталость навалилась на чело. Шёпот Шуна хлестнул её лишь на жалкий миг, а дальше, дальше всё растворилось во тьме. В затягивавшем её с головой мраке, где не существовало ничего, кроме его такого горячего дыхания, тёплых, но немного затверделых подушечек пальцев на её коже и биения сердец. И его, и её, что колотились сами по себе беспорядочно, но в унисон. Юто зажмурилась, глаза её задрожали под веками — даже вслепую, как беззащитный новорожденный котёнок, она могла видеть тот мистический ласковый свет, коим и был всегда преисполнен Куросаки Шун. Он был полон этого света: он шёл из-под его кожи, лучился из глаз, и нынче, когда их тела были так близко друг от друга как никогда, Юто чувствовала, как он проникал в неё, забирался в самые отдалённые закрома души, покрывал с ног до головы испариной. Но нечто особенно сдавило изнутри, когда она ощутила этот жар прямо у своего лица и прядь тёмно-зелёных волос, «упав», коснулась её разгорячённой щеки. — Эй… — сбивчиво и хрипло ворвался в сознание голос, подточивший последние опоры разума. — Слушай… А могу я поцеловать тебя? Вопрос, пославший паралич в каждую клеточку тела. Юто физически ощутила, что вот-вот задохнётся от нахлынувшего чувства, но, почему-то не в состоянии ничего поделать, сжала пальцами одеяло и слабо приотворила губы. — Да… Почти невесомое прикосновение — момент, когда Шун, сам не веривший, что это делает, прильнул своими губами к её чуть приоткрытым устам. Сжав веки сильнее, Юто тихо вздрогнула — спокойная тьма пред её внутренним взором взорвалась багровой вспышкой. Это разум, ранее остро отточенный и железный, впервые в её жизни отказался работать и лопнул, разорвался на кусочки, мучительно медленно стекая по рухнувшим стенам сознания тёмно-алыми потёками. И поцелуй этот, размазав их, вылился в памяти Юто размашистой гравированной надписью. «~Невозврат~» В нём начал процесс разложения её здравый смысл. А Шун целовал её: долго, настойчиво, жадно, как исстрадавшийся в пустыне странник испивал воду в прохладном оазисе. Он сжимал её талию стальным объятием, притягивая это столь ожидаемо твёрдое, как камень, тело ближе к себе. Он целовал эти до ужаса сухие губы, не думая ни о чём. Лишь когда в следующий момент отнял ладони от её рёбер, скользнув ими вверх, заставив Юто саму, как податливую марионетку, поднять руки, таким образом растянув её на перине, в голове промелькнула одна мысль. Обхватив лицо девушки ладонями, жёстко вминаясь пальцами в горячие щёки и на миг оторвавшись от её бледных губ, Шун, подобно ласковому домашнему коту, коснулся их кончиком острого язычка. Тихо заурчав и оставив на верхней влажное пятнышко, он попытался скользнуть внутрь. Увы, Юто плотнее сжала ротик в верёвочку. От такого ответа парень отрывисто простонал ей прямо в губы, выразив своё отчаяние, и, дабы наказать всё ещё недотрогу, прикусил, немножко оттянув, её нижнюю губу. Юто же была оглушена собственным сердцем: оно грохотало, било, точно африканский тамтам. Она чувствовала, как пылали, ярким огнём горели щёки, когда Шун вновь прижался своими губами к её, впился пальцами в такую нежную сейчас кожу лица. Куда только подевалась та стальная броня, в которой она так усердно прятала все свои самые глубокие чувства, замораживала эмоции, из-за чего и казалась «железной девой»? Почему Юто так хотела, чтобы этот мужчина не прекращал её целовать? Отчего ей думалось, что, если вдруг их губы разъединятся, она немедленно погибнет? Это ненормально, безумно, сумасбродно, но… Все «но» испарились в её собственной температуре тела, когда Юто, неожиданно даже для себя, начала отвечать на поцелуй. Шун вздрогнул, распахнул глаза и приглушенно ухнул. Эта женщина отвечала ему: пусть неловко, пусть неумело, но отвечала. Голова закружилась, но всё равно он уже изо всех сил прижался к её губам. И больше не думал опускать веки, поглощёно наблюдая за ней своими остро поблескивавшими золотом соколиными глазами. Юто слабо застонала, подаваясь навстречу ласкам. Она больше не понимала, какой чёрт с ней творился — просто целовала этого буквально отдававшего жаром мужчину. Шальная мысль ударила в воспалённую голову, и Юто, протянув немного затерпшие от положения вытянутых вверх руки, скользнула ими по груди Шуна, положив ладони на плечи и притянув его к себе ещё ближе. Парень усмехнулся в поцелуй и вдруг слегка отпрянул, приподнявшись на коленях, но не разрывая контакта ни зрительного, ни губ. Пока Юто, так и не решаясь открыть глаза, щупала пальцами воздух, Куросаки быстрыми лихорадочными движениями принялся расстёгать пуговицы на своей рубашке, буквально путаясь в них. Сорвав парочку и обнажив белую мощную грудь, он снова нетерпеливо впился в губы Юто, углубив поцелуй с прежней силой. Пребывавшая в полусознании девушка понемногу начинала чувствовать тягучее огненное ощущение внизу живота, отчего бессознательно сдвинула в коленях ноги, пока Шун, обхватив ладонью её затылок и слегка приподняв её над подушкой, зарылся пальцами ей в волосы, как бы расчёсывая их. Юто откинула голову назад и вновь попыталась положить свои руки на плечи парня: одна удачно легла, но через секунду уже немного сползла и кончиками пальцев девушка ощутила обнажённую горячую кожу да немного выпиравшую ключицу. С другой же ладошкой было и вовсе интересней: не успела Юто протянуть ту, как Шун поймал её в свою большую сильную пятерню и переплёл их пальцы. «О, духи…», — только и подумала Юто. Шун, чувствуя, как внутри него уже всё тоже горело, разъединил их руки и потянулся к узлу её галстука, постепенно его ослабляя. «Что я творю?..» — Шун! — опомнилась Юто, наконец распахнув глаза и, положив руки ему на плечи, немного оттолкнула, когда его ладони легли ей на бёдра и пальцы нырнули под юбку. — Стой. Нельзя. Зардевшаяся до невозможности девушка, словно очнувшаяся ото сна, выползла из-под такого же Куросаки. Всё его лицо было покрыто испариной, он дышал тяжело и хрипло, когда в свою очередь тоже на коленях сел на постели. Аналогично задыхавшаяся Юто, наотрез отказываясь пересекаться с ним взглядом, пересела на край кровати, свесив ноги на пол, оправив юбку и затянув галстук. Вдруг девушка услышала подавленный смешок со стороны. — Ч-что? — она таки решилась немного скосить взгляд на Куросаки, севшего возле неё. — Да так. Ничего, — усмехнувшись, пожал плечами он, расхристанный, но даже не думавший приводить себя в порядок. — Просто я так и ожидал, что в вашем случае, мадмуазель, до свадьбы нельзя. — Это само собой разумеющееся, — Юто покраснела ещё немного, её сердце всё так же бешено стучало о грудную клетку. — К тому же, это кровать Ноны и… — Так пусть возвращается скорее, — выдохнул Шун. — Если подумать, то мне уже тоже не нравится, что она так задерживается. В спальне царила теперь совсем ночная тьма. Молчание тоже вновь подняло голову и нависло над сидевшей на кровати двоицей. Ни он, ни она не могли пока унять своё сердцебиение, и Куросаки на минутку отвлёкся, дабы встать и включить светильник на прикроватном столике. — Слушай, Шун, — нарушила тишину Юто, когда парень вернулся обратно и присел рядом. — Да? — он посмотрел на неё. — Сегодня… был такой тяжёлый день. — А? Аа… Ты права. Если раньше им казалось, что это всего-навсего гипербола, что дни могут растягиваться в года, что ж, сегодня они имели опыт познать это на себе. В ночной дымке за окном раздался стрекот первой цикады. Саму же спальню заполонил тот самый изысканейший аромат лаванд, что в тёмное время суток, будто расцветали ещё сильнее. Ни Шун, ни Юто и подумать не могли, что, начавшийся так как он начался утром этот день, закончится именно так. Это был действительно бесконечно долгий день для них обоих. Юто внутри по-прежнему всё тянуло от безграничной боли, смешанной с тягуче-сладким чувством жара в груди и внизу живота. Для неё и вправду этот день стал… он решил всю её жизнь. И потому, вспомнив кое-что, она потянулась к своим брюкам, которые всё это время висели на спинке кровати, и, покопавшись в карманах, достала оттуда нечто. — Юто? — моргнул Шун, когда девушка села к нему в пол-оборота, держа что-то в сжатом кулачке. Худенькие пальцы разжались, и парень увидел… — Это же… В руке девушки, блеснув от слабого света ночника, было то самое «обручальное кольцо». Самая обыкновенная гайка. — Это ведь символ моей с тобой помолвки? — Юто робко скосила взгляд вниз. Куросаки замер, но лишь на долю мгновения, а затем улыбнулся краешком губ. — Да. И нашей с тобой совместной, отныне по-настоящему, жизни. Только, — вдруг Шун оборвался на полуслове, будто вспомнив о чём-то, и начал оглядываться. — Подожди-ка. Он дал соответствующий жест Юто указательным пальцем, и зачем-то наклонившись вперёд, а после и вовсе встал и заглянул под кровать. — Кажется, оно сюда где-то закатилось… — парень шарил рукой в пыльной темноте. — А. Нашёл! Отряхнув ладонью брюки, Шун сел обратно, тоже что-то держа в сжатом кулаке. — Ты права, — улыбнулся он. — Но только вот не твоей со мной помолвки, а нашей. Между разжатых пальцев показалось ещё одно блеснувшее «кольцо», но немного побольше. — Юто, — Шун неожиданно убрал своё в карман брюк, взял её в свою ладонь. — Протяни мне руку. На секунду девушка встрепенулась, но кивнула и послушалась. — Надеюсь, тесно не будет, — нахмурился Куросаки, тень немного упала ему на лицо. Волнения оказались напрасными: гайка идеально обхватила тоненький пальчик Юто. — Ну вот, — выдохнув, Шун просветлел в лице. — Хвала небесам. Девушка молча смотрела на свою вытянутую вперёд ладонь, и вдруг у неё проскользнула мысль, что она ей вовсе не принадлежала. Маленькая, с высохшей кожей и следами незаживших шрамов ладонь… Юто и подумать не могла, что на безымянном пальце когда-то вообще появится подобный ободок. Обыкновенная гайка для строительства — не самое лучшее украшение, но, глядя на него сейчас, Юто думала, что красивее этого не могло быть ни одно золото. Сердце, постепенно начавшее успокаиваться, всё ещё немного побаливало, но внезапно мысли улетели от этого далеко-далеко, когда Куросаки, приобняв девушку за плечи, пододвинул её к себе. — Слушай, — почему-то шепнул Шун, и в следующий момент обнял Юто. — Я хочу сказать тебе это ещё раз. Спасибо. На сей раз девушка сумела сдержать рефлекс, когда лёгкая боль кольнула её в грудь, и, прикрыв глаза, уткнулась подбородком в плечо отныне её жениха. «Жениха…» — пламенная печать на совести отныне была поставлена навеки. Юто в ответ обвила руками шею парня, но вдруг замерла. — Шун? — она немного отстранилась в кольце его рук и посмотрела на него. — Хм? Что случилось? — Я думала, что раньше мне это показалось, но… от тебя, что, пахнет сигаретами? Напоминание об этом ударило Куросаки раскатистой молнией, и он в свою очередь отстранился от Юто, однако всё равно держа руки вокруг её талии. — Хмм… — он отвернул лицо от девушки, выражение беспокойства скривило его черты. Шун понимал, что она бы это не пропустила мимо внимания рано или поздно. Это поздно наступило, но… Уже сейчас он не смог бы сказать правду, потому: — Ну… Об этом… — Куросаки таки высвободил одну руку и почесал затылок. — Да это Сато-сан таки уломал меня попробовать разок, — цокнул языком и скривился. — Зато теперь я точно знаю, какая это мерзость. Юто продолжала, ничего не говоря, смотреть на него, и парень не выдержал такого напора, повернул к ней взгляд. Они смотрели друг другу в глаза и отчего-то понимали, что в этот самый миг ничего скрыть друг от друга не смогут. Шун тяжело выдохнул. — Извин… Не договорить ему дали холодные кончики пальцев, что легли возле его губ. Юто вглядывалась ему в глаза и словно заглядывала прямо в душу. — Ты больше… не делай так. Ещё одна железная рука давила ей сердце от понимания, что она снова как-то сумела подкосить этому мужчине жизнь. «А я не хочу причинять тебе боль…» — всплыло в голове её вечное кредо. Шун ничего не ответил. Почему-то сейчас ему казалось, наступил такой момент, который запросто можно было испортить словами. Потому своё «Прости. Больше не повторится» он выразил просто очередным объятием. За окном в чудесном хоре ночном вовсю пели цикады. Пребывая в сверхъестественном симбиозном состоянии дурмана и одновременного спокойствия с волнением, двое, держа друг друга, думали об одном и том же. «А ведь боль прекратится ещё ох как нескоро…»