Песнопения цикад

Я бьюсь головой о стену, Искру высекая, как спичка. Пуская из рта я пену, Я мёртвая-мёртвая птичка.

Роман Вощенчук, «Мёртвая птичка»

Она сидела на полу, облокотившись о колени, подтягивала ноги ближе к животу, обнимая их и глядя куда-то в сторону. Выражение на лице отсутствовало. Сердце бешено колотилось. Обливалось кровью. Юто чувствовала, как кружилась её голова, а конечности словно покинули последние жизненные силы. Как на глаза наворачивались слёзы. Тело пробрала колючая дрожь. Стало холодно. И дело было вовсе не в ледяном ветре да тяжёлом ливне, неистово бившимися в оконные стёкла, сотрясая их, будто вот-вот грозясь разбить вдребезги. Юто плотно закрывала глаза, поджимая губы от ощущения неестественно горячих век, пока просачивавшиеся из-под них слёзы на полпути вниз по щекам обращались в лёд. Ей было больно: в этот самый момент, когда больше всего она уповала на обычные для неё отрешённость и безразличие. Она желала спасительной апатии, что захлестнула бы её с головой — нет, острая боль, словно сотня штырей, вгонялась ей в сердце ежесекундно, расковыривая его, превращая в кровавые ошмётки. Грудь судорожно вздрагивала, почти разрывалась от конвульсивных немых всхлипов, и точно на яву Юто ощущала, как рушились все её нарочито выстроенные вокруг сознания стены толстенной крепости из железа. Они трещали так легко, словно на деле были возведены из потёртой старой бумаги. Монотонный шорох дождя и его нервные стуки о крышу вдруг встрепенулись ещё одним протяжным звуком, тем, что Юто совсем не ожидала услышать в подобное ненастье. Едва найдя в себе силы приоткрыть покрасневшие глаза, она медленно повернула голову в сторону окна. Чёрная тень мимолётно проскользнула за стеклом, но взгляд успел поймать её характерные очертания. Это был сокол. Одинокая птица отчаянно, но столь мужественно боролась с утробно ревевшей, подобно тысяче кровожадных чудищ, стихией. Поспешно, словно торопясь спастись от чего-то, Юто поднялась на ноги и в несколько шагов рассекла комнату. Обе ладони оказались плотно прижаты к стеклу. Гладкое и холодное — Юто поднажала на него с большей силой, чем требовалось. Ставни распахнулись. Промозглый ветер ворвался в спальню сильным порывом и занёс в помещение струи дождя. Воздушные шифоновые занавески взвились в воздух и затрепетали, подобно крыльям. С каждым мигом зёленая рубашка Юто темнела всё больше, промокая насквозь, но девушка продолжала стоять, обеими руками держа раскрытые ставни. Вспыхнула молния, осветив лицо, но принявшие подобие стеклянных шаров серо-аспидные глаза не отрывались от трепыхавшегося далеко под грозовыми небесами соколиного силуэта. Лиловая чёлка и тёмные волосы слегка завились от влажности, крупные капли стекали по лицу, как слёзы… но Юто действительно плакала. Над крышей прокатился раскат грома. «Ты всегда была рядом». Юто вздрогнула, точно не ветер — кулак ударил ей в лицо. «Я не мастер складывать красивые слова, уж извини». Губы сжались в кривую линию, но не успев при этом подавить оборванный всхлип. Лёгкие стянулись тугим канатом, сердце разбухло. «Потому я просто скажу это без лишней мишуры». Пальцы стиснулись на предплечьях, когда Юто обняла себя обеими руками. Ужасное объятие, но сейчас лишь оно могло помочь угомонить разыгравшуюся между рёбрами резавшую боль. Заглушить этот голос в голове. «Юто… Я люблю тебя». Согнувшись напополам, будто кто размашисто врезал ей живот коленом, Юто зарылась пальцами в мокрые волосы у висков. Ногти врезались в тончайшую кожу, почти расцарапывая её до крови. Зубы прорезались между скривившимися губами, плотно зажмуренные глаза задрожали под веками. Во рту было битое стекло, в лёгких — песок, обжигающая пустыня. «Выходи за меня замуж». Юто захлебнулась в немом крике. Остальные слова и не вспоминались вовсе — ей хватало и этих только. Ветер немного сменил направление, и через несколько секунд занавески обычно улеглись. Ливень уже не хлестал по лицу и телу, вот только Юто от этого ни на йоту не стало легче. Руки её опустились, безжизненно повиснув вдоль швов, выпрямившись, она приоткрыла глаза совсем чуть-чуть, глубоко вдохнула, шумно выдохнула. У Юто всегда было чувство, что рано или поздно это должно было произойти. Это было тем, что неизбежно наступило бы, когда сценарий их жизней довёл бы до этой части. Ничего сверхъестественного иль неожиданного в этом не было, пусть… Пусть ей и казалось всегда, что лучше бы этого никогда не было. Что это постыдно, неправильно, против всех существующих норм морали. Она подавила тихий звук, так напоминавший растерянный краткий стон и, снова обняв себя руками за плечи, ненамеренно коснулась клочка потрёпанной красной ткани, надёжно завязанного вокруг правой руки. Бившийся посреди бури сокол исчез где-то за облаками, и Юто осмелилась приподнять глаза, вглядевшись во всё ещё чёрную даль. Щёки были по-прежнему мокрыми то ли от дождя, то ли от слёз. Сердце уже начало возвращаться в привычный размеренный ритм, хотя не прекращало пока отдавать глухой болью. Но когда стало капельку легче, Юто бесшумно выдохнула, сделала крохотный шажок и прислонилась лбом к стеклу, что, как ей теперь казалось, приятно холодило разгорячившуюся кожу. Девушка закусила губу. «На что он вообще рассчитывал?» — подумалось ей. — «Неужели не знал, чем это может закончиться?». Разве он всерьёз считал, что она… может ответить ему иначе? Юто поморщилась, будто что-то горькое попало ей на язык. В груди опять кольнуло, но затем… затем такое привычное нежное тепло стало разливаться внутри. Что-то мягкое и ласковое окутывало всё тело, девушке и вовсе чудилось, будто она покинула этот свет и попала в какой-то другой, значительно, значительно лучший, если не идеальный. Было так приятно, словно это не что-то, а настоящее волшебство разгоняло все её дурные мысли, делая их разрозненными и ускользавшими. Это чувство было Юто хорошо знакомо. Это было так всегда, когда она думала о Шуне. Она закрыла глаза, и ей снова вспомнились его прикосновения. Как его руки, — только в этот момент Юто осознала, насколько же ладони были влажными от волнения, — крепко держали её, как сплетались их пальцы. В крепкий-крепкий замок, который, казалось, никакая сила не сумела бы разбить. А то лицо… Юто думалось, что никогда она не видела в золотых, в тот момент буквально искрившихся, глазах Шуна столько… ожидания. Чистого, первородного ожидания. «Выходи за меня замуж» — казалось, словно в тот момент парень ожидал не простого «да» или «нет» — вся его жизнь решалась, ставилась на кон. Юто могла в те моменты ощутить жар, волнами исходивший от тела Шуна. Он был серьёзен, наверное, как никогда в жизни. Казалось, даже под пули и клыки-когти вражеских монстров он не подставлялся с такой колоссальной решимостью. «Я люблю тебя. Выходи за меня», — столь простыми словами, сказанными так, будто он разбивал стены Иерихона… Он обрушил железную броню Юто. Ветер вновь сменил своё направление, ворвавшись в открытое окно и ударив в лицо девушке пронзительным холодом, растрепав блестевшие от влаги чёрные волосы. Юто, сначала застывшая, точно каменный барельеф, медленно подняла голову. Шея неожиданно затекла, будто это движение было первым после многогодового атрофирования мышц, долгий задумчивый взгляд устремился далеко-далеко. Дождь продолжал барабанить по крыше, побелка оконной ниши от мокроты начинала угрожающе желтеть. Воздух дышал озоновой свежестью, наполняя лёгкие кислородом и слегка румяня щёки. До ноздрей вдруг донёсся, откуда-то сбоку, запах табачного дыма. Кто-то из соседей курил в такую погоду? Юто не знала. Юто думала над своим ответом. Тем самым, разбившим вдребезги все самые светлые ожидания Шуна. Это её слова их разбили. Это Юто разбила, и даже всего-то одним словом. «Эскапизм». Один из сухих терминов, что она когда-то давным-давно, ещё в жизни «до», вычитала в каком-то из множества пыльных томов по поведенческой психологии. Чисто научное и не несущее в себе души техническое определение, коим Юто ответила на отдававшими нежным теплом, заботой и безграничным доверием да искренностью слова Шуна. По сердцу ли поступила Юто, вот так прямо в лицо растолковав ему всю подлинную натуру его чувств? Угадала ли она вообще эту самую натуру и… Стоило ли вообще это делать?.. Был ли возможен какой-либо иной вариант ответа для Юто? Что она могла вместо этих бездушных, чёрствых, жестоких слов ответить ему? Ему, своему дорогому другу. Человеку, что был для неё все эти долгие и страшные годы самым тёплым, самым близким, родным и лю… Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Юто поперхнулась воздухом, стиснула зубы, вновь готовая заплакать. Вновь взвелись внутренние барьеры. Снова слишком много этих «нет». Как всегда. Каждый раз, когда Юто выводила свои мысли о несомненно дорогом для неё человеке на сей столь скользкий путь, тут же миллионы тысяч этих «нет» неизбежно появлялись. Как и память, разделаться с которой было просто вершиной невозможного…

***

Когда они сидели в ангаре и, не сводя глаз с энергично мельтешившего туда-сюда, будто маятник, Шуна, слушали того, с каждым последовавшим его новым словом, небрежно вылетавшим и немного глушившим свист холодного ноябрьского ветра в щелях, Юто всё больше и безысходнее приходила лишь к единому выводу. Прикрыв глаза от жутко давившей на чело хронической усталости, она непроизвольно вспоминала кое-что, вслушиваясь во взволнованный голос своего друга. «План, что и говорить, был превосходный: простой и ясный, лучше не придумать. Недостаток у него был только один: было совершенно неизвестно, как привести его в исполнение». Девушка еле заметно поморщилась и потёрла висок. Почему-то в этот момент в её в памяти всплывала именно эта цитата из Кэрроловской Алисы в Стране Чудес. Оттого ли, потому что то, о чём так увлечённо рассказывал Шун, в идейном наполнении каждого слова напоминало именно чудасию? — Это может растянуться не на один месяц, но, если мы это сделаем, у них не останется ни единого шанса! Взгляд Шуна в полумраке горел буквально: настолько был полон воодушевления и неподдельной надежды. Парень и не думал останавливаться, всё продолжая энергично мерить шагами нижний этаж ангара. Он не мог остановиться в этом, а Юто — её глаза не отрывались от него ни на секунду, пристально наблюдая. — …и тогда нам ничего не надо будет как почистить город изнутри. Здесь-то Шун и остановился, развернувшись к ним, да, пододвинув к себе перевёрнутый вниз дном ящик, уселся на него, всем своим видом дав понять, что наконец закончил говорить. Юто исподтишка подняла на него взгляд. Шун был весь красный в лице и мокрый, вспотевший: влага скатывалась вниз по шее, теряясь под воротом плаща и горлом водолазки, каплями, будто он только что бежал без остановки с пяток километров, а не просто излагал им суть тактического плана, пару часов назад утверждённого на военном совете Хартленда. Этот план. Юто не присутствовала на том собрании и, по большому счёту, не смогла бы привнести какую-либо альтернативу, так как ни разу не обученная военному делу, но… Даже так, кое-какие познания у неё были, почёрпнутые с десятков художественных книг, сквозь тексты которых она некогда пробиралась, впитывая в себя каждую строчку, будучи ещё девочкой. Ребёнком, который никогда бы и не подумал, что полученные в рассказах о войнах знания однажды пригодятся в будущем. Будущем, в коем малышка Юто видела себя студенткой приличного университета, а затем, после красного диплома, помощником, нет, полноправным сотрудником отца в его научных и исследовательских трудах. Да, маленькая Юто видела себя именно такой: строгой тётей в очках, белом халате… и никак не пушечным мясом, которое вот-вот может попасться в зубы вражескому чудищу. Она зажмурилась, мысленно встряхнула головой, отгоняя подальше ставшие такими привычными страхи, из-за коих кровь стыла в жилах, и попыталась сосредоточиться, вникнуть в ранее сказанные Шуном слова, анализировать каждую составляющую принятого советом плана. Мысли скакали в голове, и трудно было собрать их в чётко слаженный шифр, но Юто пробовала изо всех сил, пока не… Сердце больно закалатало в груди. Она всё поняла. Поняла, и посему её голова была готова взорваться. Юто вздёрнула голову, налаживая надёжный зрительный контакт с Шуном, про себя молясь, что в её глазах не блеснули никому сейчас не нужные слёзы. — Шун… — прошептала девушка. В голове уже всё болезненно пульсировало, вот-вот готовясь к детонации, а говорить было трудно. Чересчур трудно. От понимания очевидной как дважды два разницы между художественными произведениями и реальностью саднило горло. Хотелось кричать, орать, но с едва приоткрывшегося рта Юто слова вылетали слишком тихо. — Шун, — она запнулась и на долю мгновения прикрыла свои глаза, стараясь не смотреть в его. Юто молчала, чувствуя, как внутри неё всё трясётся. Под рёбрами словно поднималась буря, сотрясавшая все опоры, всё её самообладание, что она так бережно силилась хранить как внешне, так и внутренне. Снова и снова она прокручивала в голове эти сказанные сидевшим перед ней парнем слова. И спокойствие катастрофически уплывало из сердца. Лежавшие на коленях руки, спрятанные под длинным чёрным плащом, сжались в кулаки, пока девушка из последних сил старалась удержать на лице непроницаемую маску. — Ещё раз. Эта стратегия. Обычный голос «с песком», настроенный на частоту хриплого меццо-сопрано — всё, как обычно. Ничего, что могло бы с головой выдать раздирающее её изнутри волнение. По крайней мере, Юто очень хотелось так думать. А в это время прохлада в ангарском помещении преобразовывалась, воздух незаметно, иллюзорно раскалялся между людьми, безмолвно сидевшими, не решаясь смотреть друг другу в глаза. — И надолго же ты нас оставляешь? Юто показалось, будто в грудь ей выстрелила стрела с остро заточенным наконечником. Потому что та, страдавшая больше их всех, отозвалась так слабо, будто находясь на последнем издыхании. — Ты… должен уйти, да? Это была действительно она. Рури, доселе пребывавшая в каком-то ненормальном полусознательном состоянии, не шевелившаяся, точно не человек, а статуя. Невольно у Шуна по коже пробежались мурашки, его ударило в холодный пот. — Это безумие длится уже почти третий год, — горячо заговорил он, стараясь не смотреть на младшую сестру. — С каждым днём численность всех, кто может сражаться, неуклонно падает. Сопротивление больше не знает, на что опираться. Вон, мобилизуют почти каждого, даже детишек, которые только-только научились разбираться с дуэльными дисками. Они говорят, что, возможно, эта, очередная мобилизация на границы может стать решающей, это вообще может быть нашим последним шансом отбиться. Если же всё провалится… Его сердце переполнилось и заныло от боли, а когда опрокинулся, глухо ударившись о землю, деревянный ящик, когда маленькие холодные ладошки легли поверх его рук, а миниатюрная фигурка опустилась перед ним на колени — вовсе возникло едва подавившееся желание закричать. Рури была прямо перед ним, лицом к лицу. Она жадно всматривалась в него, схватившись за его руки. Столь долгий, испытующий взгляд — Юто могла видеть, как Шун едва ли держался под ним. — Почему? — а Рури сумбурно шептала, на дне её потемневших малиновых глаз сверкал нездоровый огонёк. — Почему именно ты должен уходить? Почему? Неужели никто больше не может сражаться? Совсем никто? Её голос разлетался по помещению холодным эхом, но больше всего душу Юто морозили именно эти слова. Ведь что могло быть ужасней того, чем наблюдать, как день за днём, частичка за частичкой отмирало такое доброе и невинное сердце этой девочки? — Братик… пожалуйста… если кому и надо умирать, то только не тебе! Рано или поздно нечто подобное должно было произойти, Юто почему-то имела такое предчувствие. В конце концов, то, что в последнее время происходило с психикой этой девочки, её определённо пугало. Сколько прошло времени с того момента, когда насмерть перепуганный Шун едва оттащил и выбросил к чертям те незнамо откуда взявшиеся канцелярские ножницы, лезвие которых Рури собиралась воткнуть себе в ложбинку между ключицами? Просто воткнуть. Вот так ни с того, ни с сего. А тот факт, что не так давно она перестала ужасаться от вида трупов, а останки фьюжеников и вовсе изучала с большим интересом? Дёргая их за конечности, как ребёнок крылья пойманного жука, ковыряя пальцами в вытекших внутренностях, чуть ли не пробуя те на вкус. И периодичность подобного поведения лишь учащалась… Посему любая перспектива иного нового дня так или иначе устрашала Юто, а теперь, когда ещё и встал этот вопрос… Что теперь должно было с ними произойти? — Прости, прости… Я ужасна… прости… Очередная резкая смена поведения: Рури моргнула, глаза её расширились и несколько просветлели, но взамен в них отразилось столько боли, сколь хватило бы на сотни тысяч маленьких детей. Мелко дрожа, она сначала застыла, сжала жилетку в том месте, где билось сердце, а затем отстранилась от брата, поднялась на ноги и обняла себя за плечи, опустив голову низко-низко. — Ты же делаешь это ради нас… ради Юто… ради Рури… а Рури говорит такие ужасные вещи… Она, видимо, хотела сказать ещё что-то, но слова захлебнулись в очередном комке слёз в горле. — Прости!.. Шун и среагировать не успел, и пальцем пошевелить, когда, шумно всхлипнув, Рури развернулась на каблуках и убежала прочь, наверх. Без единого послесловия. Оставшиеся внизу только и могли, что безмолвно смотреть ей вслед. Давящее безмолвие снова воцарилось между поникшей Юто и согнувшимся в три погибели Куросаки. Это молчание… в прямом смысле слова вытягивало с них энергию, насылая на каждую мышцу зыбкую изнеможённость. Иная секунда вытягивала жизненную силу из застывшей двоицы, пока Юто не осмелилась поднять взгляд на Шуна. — Но слушай, — призадумавшись, подала голос она, — если мобилизуют уже тех, кто просто есть, то зачем тебе идти одному? Я могу… Фраза осталась без завершения, потому как, и без того предвидя его, вмиг лишившийся краски в лице парень хаотично помотал головой. — Нет… Нельзя, — еле слышно пробормотал. Точно мощнейший силы удар по голове — такое ощущение возникло у Юто, когда её взгляд буквально прикипел к перекошенным чертам сгорбившегося парня. Чувство засасывавшей изнутри вязкой пустоты одолевало её, девушка смогла едва приотворить губы. — Чт… что? — Нельзя, — Шун отрезал достаточно громко, чтобы Юто услышала, но затем снова перешёл на шёпот. — Вам нельзя со мной. Ни в коем случае. Нет. Речи быть не может. — Но я тоже могу сражаться! — вскочила взбудораженная Юто, её грудь нервно вздымалась и опадала, лицо и шею покрыла горячая испарина. — Ты же сам сказал, что это может быть наш последний шанс обернуть всю эту ситуацию в нашу пользу! Раз уж у Сопротивления каждый боеспособный на счету… — Если «нет» я сказал, значит, «нет»! Куросаки рявкнул категорично и решительно: Юто даже встрепенулась от испуга. Редко когда она слышала от него такой тон, разве что в сражениях не на жизнь, а на смерть, когда он отдавал последнюю атаку на поражение. Этот тон — нет сомнений, что в такие моменты Шун не шутил. Как и сейчас, когда он сжимал лежавшие на коленях руки в кулаках до напряжённой дрожи и скрежетал зубами, лицо перекосила гримаса боли. — Юто, ты… можешь пообещать мне кое-что? А теперь тон плавно упал, более напоминая голос умирающего. В нём действительно было ни капли силы. Удручающе… В груди заныло, и Юто не смогла больше смотреть на друга, отвернув лицо. Однако не сказать… — Да… Да, конечно. …она не смогла, её бы не хватило на такое бездушие. Тяжёлый вздох. Словно полуживой, точно лунатик, парень поднялся с места и медленно побрёл в сторону девушки. Та и среагировать не успела, как он оказался в шаге от неё и положил ей руки на плечи. Нет, она по-прежнему не смотрела на него, но все его чувства, выраженные в твёрдости хватки, в давлении пальцев, говорили сами за себя. — Рури, она… — каким-то не своим голосом шепнул он. — Прошу тебя, Юто. Позаботься о ней. Даже сквозь ткань одежды девушка чувствовала, насколько холодными были его пальцы, как у мертвеца, будто кровоток в его жилах и вовсе отсутствовал напрочь. Шун качнулся и внезапно подался вперёд, заключая тихо ахнувшую девушку в крепкие объятия. — Пожалуйста… Это единственное, о чём я прошу. Прикрывшая глаза Юто перед внутренним взором видела, как едва шевелились губы парня, сколько усилий он вкладывал просто, чтобы произнести это, и потому иного выбора не оставалось больше. Она просто обняла его в ответ, всем собственным телом ощущая на себе его мельчайшую нервную дрожь, что невольно передавалась и ей. — Хорошо… хорошо, поняла. «Всё будет хорошо», — повторила про себя, выжигая это обещание на ускоренно забившемся, разболевшемся сердце.

***

Она лежала на окропленной тёмной кровью земле лицом вниз. Сердцебиение глухо отдавалось в груди, мозг не прекращал вибрировать. Перед глазами всё плыло, весь мир раскачивался, из-за чего казалось, будто Юто смотрела на него из-под толщи неспокойной воды. Мутной воды. Точно так же, как будто сквозь плотный слой ваты, до девушки долетали звуки всё ещё разворачивавшихся в самом своём разгаре боёв где-то далеко. Истошные крики разрывали тишину. Юто не могла встать и убежать подальше от этого ужасного места. Даже медленно-премедленно опуская отяжелевшие, словно неумолимо наливавшиеся свинцом, веки, закрывая глаза, ставшие совсем стеклянными, она не могла спастись от сей реальности. Тёмная кровь юркими змейками вытекала с опущенных разорванных уголков приотворённых губ. Тело было парализовано не столь последней, предсмертной атакой врага, чьё чудище напоминало адского скорпиона со смертоносным огроменным жалом — изнеможение растекалось по артериям и венам кислотным ядом. Время постепенно замедлялось, Юто видела это в слабых дуновениях сырого ветра, почти грациозных, точно танец, передвижениях пыли и копоти на выжженном до черна треснутом асфальте. Сколько же прошло этого проклятого времени? С тех пор как Юто в последний раз видела Рури. На сей раз судьба по-настоящему сыграла с ними злую шутку… нет, хуже всего: вогнала им в спины заржавевший кинжал, прокрутив его внутри, превратив их и так день ото дня безумно бившиеся сердца в кровавые клочья. Юто никогда не верила в существование богини Фортуны, но теперь в реальности ощутила, как та плюнула ей прямо в обветренное, залитое кровью, саднившее от ран и боли лицо. «Всё должно было быть хорошо. Всё должно было быть хорошо. Всё должно было…» Лишь это возможно было прочитать в пустом аспидно-сером взгляде, глядевшем не куда-то, а прямиком в бездну. Стылую, скользкую, бездну, в которую Юто падала, утопая в ней, точно в вязкой смоле. Но она и не пыталась выбраться из неё, продолжая только, как сумасшедшая, повторять сердцем, словно заклинание, эти слова. «Почему?» Ничего больше не волновало её: ни мятая, изодранная, испачканная в крови и грязи одежда, ни кровоточившие раны, — одна на спине, другая под правым ребром, — ни мерзкое ощущение холода и липкости от растекавшейся под ставшим невообразимо тяжёлым телом тёмно-алой жидкости, ни скорченное положение, обычно свойственное небрежно брошенным с размаху на землю куклам, но никак не людям. Ничего не имело значения для Юто. Совсем ничего… «Почему?..» …кроме этого вопроса, что задавала она себе по тысячу раз за секунду. Уже начинал бить ей в ноздри характерный запашок, к коему Юто давно успела привыкнуть. Трупный смрад. Недалеко, где-то на расстоянии десяти шагов от девушки, точно ещё одна скрюченная марионетка, валялся совсем свежий труп фьюженика. Молодой мужчина лежал, как и Юто, лицом вниз… враньё. Вместо лица у павшего врага в результате осталось лишь месиво. В результате… Пробитый череп, разодранную его осколками кожу был виден мозг, ошмётки плоти, кровавые сгустки вперемешку с мозгами, скапливаясь, растёкаясь по асфальтовым трещинам, превратив в окровавленный колтун волосы — и это в результате не столько дуэли, сколько… Слепая ярость, долго и упорно сдерживавшаяся на самых глубинах сознания Юто, нашла свой выход в один единственный момент. Когда она, своими же руками, доселе потерявшими любое сходство с женскими, руками с меловыми, обтёсанными до ран костяшками убила этого фьюженика. И нет, на этот раз убийцей стал не Dark Rebellion XYZ Dragon, а она, она сама. Непосредственно сама Юто. Её глаза плотно сомкнулись, и девушка вновь провалилась в нисколько не спасавшую её темноту. «Всё должно было быть хорошо…» Правда же: оно почти так и было, пока не… Глаза зажмурились плотнее, зубы стиснулись до боли, а в пропитанном сажей небе над головой вновь всплыли воспоминания, от которых в груди сводило невыносимой судорогой. Шёл второй месяц с той поры, когда большинство мужчин покинули Хартленд, выдвинувшись на его окраины, замкнув засевших нём фьюжеников в плотной осаде. Три месяца, как существование для всех, оставшихся в городе, превратилось в кошмарное ежесекундное балансирование на тончайших нитях над объятиями Смерти. Блокадная стратегия в какой-то мере и помогала изрядно Хартленду: новые, ужасные в своей численности, отряды фьюжеников прибывали всё реже и реже. Это могло лишь значить, что не зря столь не менее численное количество своих, эксизовцев, стояло там, на передовой, в эту сухую холодную зиму, особенно тяжёлую тем, что снег всё никак не выпадал, из-за чего мороз был просто ужасающе колюч и силён. И не одно это: Юто даже помыслить боялась, насколько же трудно было фронтовикам удерживать всё это фьюженское кодло, так и рвавшееся в город со всех сторон. Сама ведь осада и была задумана с двумя целями: первая — не пускать в Хартленд новые вражеские силы, вторая — обрезать поставки продовольств и оружия к уже пребывавшим в городе войскам. И касательно второй… ну вот как можно было просчитывать это в столь «сделай-или-умри» тактике, когда собственным-то солдатам фатально не хватало этих самых оружий с продовольствиями! А оставшиеся внутри горожане ничем не могли им помочь: как только соратники покинули пределы Хартленда, все возможные каналы связи оказались обрезаны. Таким вот образом и разделился для них всех мир с того времени: на внутренний и внешний. И, пребывая внутри, Юто даже представить не могла, что происходило на той проклятой внешней стороне. Мучительно долгие ночи и дни перетекали в не менее длительные месяцы. Единственные новости, что приходили с передовой выражались лишь в относительно стабильном уменьшении количества прибывавших фьюжеников. Оставалось только догадываться, каких жертв стоило фронтовикам-эксизовцам поддерживать этот прогресс… сколько из них ещё имели возможность хоть как-то вернуться домой… пусть с утерянными конечностями и неизбежно сопутствовавшей им пожизненной инвалидностью. Пусть хотя бы и так, ведь страшен в своей неминуемости был и иной вариант… Например, что они могли не возвратиться и вовсе. И Шун тоже мог не вернуться… Буквально по-барски рассевшиеся на обломках серых разрушенных зданий жирные вороны, ставшие Юто омерзительными с тех пор, как она сразу осознала, насколько эти чёрные птицы пируют во время чумы, целыми стаями жадно поедая в качестве падали её павших товарищей и просто невинных жертв боен, при этом колко и насмешливо каркая — этих противных птиц спугнул раздиравший душу охрипший крик. Это кричала, разрывая горло, Юто, сильнее уткнувшаяся лицом в промозглую землю, закрывшая голову обеими руками и сжимавшая, будто готова была выдрать их с корнями, слипшиеся от крови и болота спутанные волосы. Девушке, совсем уже оставшейся без сил даже кончиком пальца шевельнуть, сейчас было даже как-то и без разницы, что её пронзительный вопль могли услышать фьюженики, что вполне могли находиться где-то неподалёку. Юто было всё равно: она громко рыдала, грязные волосы залипали на её мокром лице, лезли в рот. Горячие слёзы скатывались по щекам ручьями, душили, больное сердце то готовилось разорваться, то сжималось, отказываясь нормально работать. Юто плакала, и остановиться, казалось, было невозможным. Изнутри её разрывало в клочья, жгло, выкручивало далеко за все возможные пределы. Конвульсивно дрожавшее тело бросало то в жару, то в холод. Юто плакала, и у неё оставалось теперь только одно-единственное желание. Умереть. Исчезнуть. Сдохнуть. Ведь всё должно было быть хорошо… Нет! «Да это хорошее было просто невозможным!» — девушка обессилено ударила испачканным кровью кулаком о твёрдую землю. Теперь-то она понимала, отчего те долгие два месяца назад, когда Шун с таким воодушевлением и нескрываемой надеждой говорил им о плане блокады, ей сразу вспомнилась та злосчастная Кэрроловская цитата. «План, что и говорить, был превосходный: простой и ясный, лучше не придумать. Недостаток у него был только один: было совершенно неизвестно, как привести его в исполнение… будь он миллиарды раз проклят!» — про себя додумывала Юто в слабо контролировавшихся ею мыслях. С самого начала это было ясно как божий день: в принятой блокадной стратегии был один существенный минус, который, в случае именно с Хартлендом, перекрывал все её плюсы. Да, они не пропускали на осадную территорию вражеские подкрепления, да, они обрывали все их каналы связи и источники продовольств и амуниции, да, чёрт подери, находившиеся в Хартленде фьюженики на текущий момент уже изрядно испытывали недостаток во всём вышесказанном, но… Кулаки сжались до хруста в костях, зубы заскрежетали, и из-под плотно зажмуренных век Юто хлынула новая порция обжигавших слёз. …но ведь эти самые фьюженики в Хартлэнде ПО-ПРЕЖНЕМУ были вооружены до кончиков зубов и ногтей!.. Вот. Вот эта самая причина, которую Юто, в отличие от того военного совета Хартленда, сумела заметить ещё тогда! Вот из-за чего этот план неизвестно было как привести в исполнение… а ещё потому, что в городе вместе с этими же фьюжениками оставалось и множество жителей, среди которых большую часть составляли старики, женщины и дети. Однако, даже опираясь на это, винить совет всё же Юто не могла. Она хорошо понимала, что решение о блокаде было принято уже в крайней степени отчаяния, когда терпеть бесконечные дни, перетёкшие в годы, войны, голода и холодных жестоких убийств да смертей стало совсем невозможно. Потому и было понятно, что измождённые и едва державшиеся лидеры Сопротивления Хартленда просто физически были не способны не упустить из виду один из важнейших, ключевых аспектов блокадной тактики — психологический. В конце концов, фьюженики тоже были людьми, — пусть, день за днём наблюдая их зверства, Юто уже всерьёз сомневалась в этом факте, — и их потребности в комфорте, что представляло им передаваемое из разных концов страны продовольство, никто не отменял, а посему… Посему, не получая этого чувства в удовлетворительном количестве и качестве, они ещё более жестко, свирепее и бесчеловечней срывались на и так постоянно находившихся в их когтях под риском превращения в фарш эксизовцах. Голод фьюжеников давал о себе знать в самых извращённых формах: никто больше не удивлялся целым горам трупов… или, скорее, мяса, валявшимся прямо на улицах Хартленда, что были залиты кровью, как реками. Охоты превратились в целые кампании по зачистке, чересчур смертельно опасно стало высовываться на улицы что засветло, что в тёмное время суток. Доходило до того, что граждане Хартленда срывали с мясом собственную кожу, а то и вовсе избавлялись от той части тела, если там была выгравированная метка штрих-код, по которым их запросто могли найти безжалостные убийцы. Ещё везением считалось, если метка стояла где-либо на руках или ногах — конечности-то всегда можно было запросто отрубить, но если же клеймо находилось где на туловище или, самое страшное, шее… Тогда это безумие доходило до смертоубийств во имя спасения: матери резали детей, дети — престарелых родителей, оставшиеся в городе братья сестёр, сёстры — братьев, мужья — жён, жёны — мужей… Огнём озарялись растянутые в гадких ухмылках кривые лица врагов, пока жалкая «добыча» истерзанная тонула в бесконечной агонии боли. Резня. Холокост. Геноцид. Бойня. Война. Кто кого. Кто кого. Кто кого. Глухой стон упёрся в землю — у Юто уже не оставалось сил даже плакать. Весь этот кошмар рано или поздно должен был нагнать и их… и нагнал. Как бы крепко Юто не держала закрытыми глаза, её воспалённый мозг бесконечно продолжал прокручивать произошедшее час… два… девушка уже и не знала, сколько времени прошло. И не хотела знать. Но память издевалась над ней с поистине садистским энтузиазмом, опять и опять воскрешая разрывавшую душу картину. Забрали. Забрали. Её забрали. Кулаки, судорожно сцепившиеся на волосах, разжались. Сейчас Юто не хотелось даже дышать. Она и не могла, уткнувшись лицом в грязь и лишь тихо хрипя. Потому что Рури забрали. Судьба и впрямь поиздевалась над ними, спору нет. Именно тогда, когда, после ухода Шуна, Рури наконец стала демонстрировать почти безупречное послушание, не отдаляясь от Юто ни на шаг. Время текло невообразимо медленно, и, понимая, что победить было во всех смыслах выше невозможного, две совсем молодые девушки, постаревшие, однако, душами на десятки лет, им оставалось только молиться. И ждать. Долго, долго… но ждать. Ждать уже не того, как кончится эта война, а просто, когда Шун вернётся. А он не возвращался. До сих пор не возвращался. Титаническим трудом это было: Юто сохранять видимость спокойствия, которое, с иным бесследно утекавшим часом, трескалось, точно антикварная ваза. Но это было нужно, это было важно — ведь Рури смотрела. Каждый день смотрела, каждое мгновение. И, как бы Юто не было тяжело под этим отчаявшимся взглядом малиновых глаз, что беспрерывно поблескивали от слёз и боли, она должна была держаться. Ради неё же. Ради Рури. «Позаботься о Рури». Несмотря ни на что, но этих и только этих слов отныне хватало Юто, дабы продолжать сражаться. Продолжать жить. Потому что она обещала… не то, поклялась. С большой буквы. Выгравировала это золотой печатью на собственном сердце… Сердце, что она давно отдала тому мужчине. Тому человеку, чьи надежду и доверие больше всего опасалась разрушить и не оправдать… Что и сделала. Они неслись из последних ног сквозь пустынные улицы. Всё потому, что в этот день злополучный рок незаметно подтолкнул их прямо под хитро припрятанный фьюженовский сканер. И только штрих-код на внутренней стороне бедра Рури попал в зону вычитки — ближайшие вражеские дуэлисты показались тут как тут. Глядя на них, двух юных девочек, они расплывались в настолько богомерзких ухмылках, что, по крайней мере Юто, было нетрудно догадаться, насколько отвратительными были планы «охотников», попадись столь миловидная «добыча» им в руки. Потому Юто, до хрипа, до раздиравшей боли в груди, бежала, не оборачиваясь и тяня за руку такую в этот момент казавшуюся ей дитём Рури. Младшая Куросаки следовала за ней, задыхаясь и обливаясь обильным потом, в огромных малиновых глазах плескался самый настоящий животный страх, губы, как у золотой рыбки, то открывались, то закрывались, жадно хватая так быстро покидавший раздражённые лёгкие воздух. Они бежали, чувствуя, как сухой мороз кусал им лица, как всё раздиралось в глотке, как в любой момент ноги могли треснуть в коленях пополам, как спички, и тогда… и тогда не будет им спасения. Они мчались, а за ними неотрывно следовала не одна пара ног. Так гулко, что по мере приближения сердце готово было вырваться из груди к чертям. Расширенные от паники и слезившиеся уже не столь от ветра глаза ничего не видели пред собой — главное лишь бы ноги уносили. Неважно куда, но как можно дальше. Девушки буквально летели сломя голову, но расстояние между ними и преследователями никак не уменьшалось, и… Звук зацепившегося о какой-то камешек носка ботинка. Громкое паденье лицом вниз. Резкое хватание за хрупкие плечи. Брызнувшие слёзы. Вскрик. Парализовавший каждую клетку тела ужас — Рури была поймана. Двое фьюжеников, довольно высоких и мясистых на вид парней, держали трепыхавшуюся, как выкинутая на берег рыба, истошно визжавшую и рыдавшую девушку под обе руки. Держали так крепко, что, казалось, вот-вот вывихнут ей оба плеча. Две пары узких, точно змеиных, глаз рассматривали пленницу взглядом глядевших на свежее мясо львов. Юто, так злосчастно споткнувшаяся, этим самым выпустив маленькую ручку Рури и отдав её врагам, растянувшись на холодной земле, могла лишь наблюдать, как те ублюдки вовсю перекидывались такими уж недвусмысленными планами насчёт пойманной эксизовки… настолько отвратительными, что в это время надёжно прижатую к земле третьим мерзко ухмылявшимся фьюжеником старшую девушку просто выворачивало наизнанку. Понятное ведь дело, чем во все времена, во все войны, были для солдат любой стороны женщины вражеской фракции. Тело. Просто горячее тело, которое противники могли использовать, как угодно. — Э. А эта вроде ничего так, — один из державших брыкавшуюся Рури фьюжеников окинул девочку плотоядным взглядом. — Ага. Эй, деточка, поиграть с нами не хочешь, а? — второй мужчина как бы невзначай провёл ладонью ей по плечам, очертил пальцами ключицы, а затем затянутая в тонкую армейскую перчатку рука нагло скользнула вверх, к подбородку, и палец просунулся девушке в рот, когда она опять попыталась закричать. А затем ещё, и ещё палец… И вместо криков у Рури получалось лишь сдавленное мычание. Слюна скапливалась во рту, стекала вниз по подбородку… — Ру!.. — Юто мотнулась, дёрнула руками и ногами, но тут же оказалась вдавлена лицом в землю пятернёй уже просто бесцеремонно рассевшегося на ней сверху достаточно тяжеловесного фьюженика. Вдруг послышался крик. Юто, совсем немного сумев приподнять присыпавшийся пылью взгляд, увидела, как Рури, приглушенно зарычав, со всей яростью вцепилась зубами в хозяйничавший в её рту палец, поглаживавший её по языку и нёбу. — Ух ты! — укушенного мужчину перекосило от злости и боли, и, не раздумывая, он достаточно сильно врезал Рури прямо в живот. Девушка закашлялась, выплюнув кровь. — Эй! — атаковавший повернулся к сообщнику. — Пойдём-ка, преподадим этой сучке хороший урок! — Точняк! — Ага… Что ж, красавица, не пройдёте ли Вы с нами? Когда лица двух фьюжеников расплылись в омерзительнейших осклабившихся выражениях, Юто резко дёрнулась, но из-за забившейся в рот пыли её громкое «Нет!» прозвучало слишком глухо. Но не то чтобы оно и помогло: её лицо вновь оказалось вжатым в грязь, руки сильнее заломлены за спину державшим её солдатом, а Рури… — Ю!.. Этот вскрик на самой высокой ноте — последнее, что запомнила Юто, прежде чем её сознание начало неумолимо отключаться, когда третий фьюженик стал давить ей на сонную артерию, а два его товарища — утаскивать прочь кричавшую, визжавшую и упиравшуюся Рури, грубо зажав ей рот руками. Мир провалился в темноту. Юто не знала, сколько времени она провалялась без сознания, очнувшись в каком-то тёмном переулке, но понимание происходящего мигом пришло в порядок и зрение обрело чёткий фокус, когда мужские влажные руки заскользили по её телу, гладя по обнажившимся распахнутой настежь рубашкой груди и животу, а затем, подрагивая от нетерпения, начали стягивать с неё брюки, и дальше… Дальше, единственное, что девушка запомнила относительно чётко, как волна омерзения прокатилась по её дрогнувшему телу, сработал чистый рефлекс и она, согнув уже раздвинутые ноги в коленях, изо всей силы толкнула нависшего над ней фьюженика в солнечное сплетение. Мужчина ухнул от неожиданно большущей мощи удара и, отшатнувшись, повалился набок. Юто же, немедля воспользовавшись моментом, смогла отползти, кое-как подняться на ноги, наскоро поправив одежду, и бросилась бежать, пока враг корчился от боли. Она гналась, пытаясь обогнать ветер, однако сумела подхватить свой небрежно выброшенный, но, хвала Небесам, не сломанный, валявшийся неподалёку дуэльный диск. Дрожавшими руками девушка нащупала на своём подобранном поясе футляр с колодой, к счастью, не выброшенной столь недалекоглядевшим фьюжеником. Хорошо… Всё должно было быть хорошо… Пока не послышался топот, свист, и дуэльный диск оказался пойман брошенным догонявшим врагом прицепом. Одна из любимийшех тактик фьюжеников — таким образом затягивать жертв в насильственные дуэли. Юто ничего не оставалось кроме как сражаться… На этом всё. Последовавшие воспоминания были затянуты кровавым туманом. Дуэль. Ход. Ход. Ход. Всполохи огней и молний. Обжигавшая боль от атак вражеских монстров, кровь, стучавшая в висках. Голова, шедшая кругом. Сердце, бившееся с частотой до трехсот ударов в минуту. Ход. Противник призвал свой козырь: некое подобие громадного скорпиона с горевшими алыми адскими огнями глазищами. Атака. Прямое попадание. Вскрик. Смрад жжёного мяса и палёной крови, прыснувшей из-под ребра чуть не рухнувшей наземь Юто, устоявшей в последний момент. Контратака. Верный Dark Rebellion ударил врага разрядами сильнейшей молнии. Безумный вопль. Тело мужчины мгновенно покрылось тяжелейшими ожогами. Рык. Взгляд, в коем не осталось более ничего человеческого. Активация ранее выставленной ловушки. Приказ на немедленную контратаку. Пронзительный девичий крик. Исполинский скорпион нанёс удар прямо по Юто, и лишь преданный дракон спас её от неминуемой гибели — страшное чёрное жало зацепило только спину девушки. Пикнул счётчик, отсчитав очки жизни до нуля. В этой дуэли вероломная богиня победы улыбнулась фьюженику, гадко посмеивавшемуся, подходившему к упавшей лицом вниз противнице. Носки тяжёлых ботинок оказались прямо перед её носом, момент, и Юто судорожно выдохнула, когда рука с остервенением ухватила её за чёлку. Сердце готово было взорваться, когда две пары глаз, одна с первобытным страхом, вторая — жаждой мести и не угасшей похотью, оказались на одном уровне… Немыслимый вопль взлетел на воздух. Позже Юто уже и не могла вспомнить, до какого градуса, сколько и откуда у неё вообще взялось столько бешенства — единственное, что она помнила, как, вскочив меньше чем за миг, в ответ схватила того фьюженика за волосы и со всей силы приложила его о землю. Она била его об асфальт до тех пор, пока не размозжила череп. Много времени это не заняло. Глухой треск, давший понять, что кости разошлись по швам, лишь ввёл девушку в раж, и она методично продолжала бить о землю останками того, что совсем недавно было головой её врага. Обычно, Юто испытывала тяготившие её противоречивые чувства, когда выносила им смертельный приговор, его же и исполняя, но… но в этот момент она могла чувствовать лишь дикое ненормальное удовольствие, когда башка фьюженика превращалась в месиво, и ей на лицо попадали капли крови и мозгов. Угомонилась девушка только, когда тело выродка в последний раз дёрнулось в конвульсиях и замерло. Дыша хрипло и часто, Юто выпустила из рук труп, но, когда тот шмякнулся о землю, почувствовала, как сознание снова начало уходить от неё. Сделав с десяток неловких шагов назад, она запнулась и вновь полетела лицом вниз. Она убила своего потенциального насильника и убийцу, но… легче от этого не стало. Совсем. Потому что Рури забрали. И с этого самого времени в сознании Юто намертво засел ужас. Она отлично понимала, что это конец. Потому что знала: Рури всегда была слабее неё как в физическом плане, так и в дуэльных навыках, и посему в случае опасности одна Юто могла её защитить. Могла… Но не защитила. Ужасная усталость навалилась на девушку, она закрыла глаза, лёжа с ног до головы запачканная грязью и кровью. И своей, и чужой. «Позаботься о Рури», — из неоткуда раздался такой тёплый, но столь встревоженный в тот момент голос. Юто осмелилась приподнять веки, её пустой взгляд уже не фокусировался ни на чём. Какая-то тень от чего-то далеко в вышине проскользнула по её сломанному телу. Кажется, это была птица. — Ш-шу… н… Душа тоже превратилась в развалины. Её обладательница закрыла глаза, не силясь сдержать вытекавшую из приоткрытого рта кровавую пенистую слюну и только надеясь провалиться в перманентный мрачный сон, из которого бы никогда не проснулась. Ибо так и только так… Она смогла бы не смотреть в самые тёплые, нежные, родные… и любимые золотые глаза. Юто и представить боялась, ужас расплывался по всему её телу липкими сколькими струйками, когда она ясно понимала, что увидит в этих глазах… какое презрение, отвращение и ярость… А она обязательно их увидит, когда Куросаки Шун узнает, что случилось с его единственной любимой сестрёнкой. И случилось именно по её, по вине Юто, которой он с абсолютным доверием вверил здравие и жизнь своей маленькой птички. Но Юто вдрызг разбила это доверие. Из-за чего потом долгое-долгое время её гложило за тот момент, когда послышались взволнованные голоса, топот нескольких пар ног, и её нашли товарищи-эксизовцы. Нашли и спасли смертельно израненной девушке жизнь. А жизнь ей отныне была и не нужна. Не тогда, когда, словно огромная глыба над проклятым мучеником Танталом, над ней висела неизбежная ненависть со стороны человека, ставшего ей самым дорогим на свете… И даже больше.

***

В полевом госпитале Юто долго не задержалась. Как только её избавили от обязанности двадцать четыре часа в сутки и так целую неделю валяться в постели, так сразу же девушка покинула пропахшие лекарствами стены и кинулась на поиски. Днями и ночами она металась по Хартленду, не зная покоя и совершенно не опасаясь фьюженовских атак, которые, к слову, сыпались на ещё не до конца вылеченную Юто из-за каждого угла. Она старалась и, иначе как чудо это не назовёшь, побеждала, превозмогая невыносимо жгучую, колючую и тягучую боль в туго обмотанных бинтами рёбрах. В такие моменты боль в сердце достигала самых вершин, становилось трудно дышать, но разве могла Юто остановиться, когда иная агония разворачивала ей внутренности? Когда, совсем уже потеряв надежду отыскать следы точно сквозь землю провалившейся Рури, она нехотя, как полумёртвая, дохромала до ангара… их дома. Там-то диво и свершилось: младшая Куросаки сама вернулась назад. Живая, но… Далеко не целая, далеко не невредимая и, чего уж таить… С какой же тогда горестью, взглянув в пустые глаза Рури, Юто подумала, что никто: ни она, ни их товарищи-эксизовцы, ни командование на самом деле ещё ни черта не знали о настоящей боли! Потому как мелко дрожавшее, зажавшееся в углу совсем ещё юное тельце, искусанные до крови губы, разорванная в клочья одежда, костлявые руки, обнимавшие такие же ноги, щедро украшенные синяками, ссадинами и ушибами, и засохшая кровь на внутренней стороне бедёр — всё говорило само за себя. Рури категорически отказывалась рассказывать, что с ней произошло, но Юто всё и так было понятно. Она прекрасно понимала, что никогда, кто бы что не говорил, ни у одной войны не было женского лица. И самое страшное, что могло в это время случиться с женщиной, кроме как пережить голод, болезни, потери близких и любимых людей, умереть самой глупой смертью это… …познать самый гнусный на свете опыт ещё одной теневой стороны войны, о которой обычно умалчивают, ибо лучше умереть: без согласия принадлежать мужчине. Врагу. Тому, кому ты абсолютно не нужна, и он не заинтересован в твоей сохранности и жизни. Он. От этой мысли у Юто всё остыло внутри, по глотке вверх поползли гадкие слизни: ведь это наверняка был далеко не один «он» — обычно «они» любят развлекаться с пойманными девушками целыми взводами… И ей хотелось умереть ещё больше: глядя в блеклые, мёртвые глаза такой хрупкой Рури, она никак не могла прочитать, о чём могла думать эта девушка, когда ещё только первый фьюженик проникал в неё… и проклинала себя за то, что ей самой тогда так повезло не отдаться тому ублюдку в грязном переулке. Потому что если Юто раньше не всегда могла понять Рури, то отныне — отныне это было невозможно от слова абсолют. Не могла понять, но и Куросаки-младшая ей этого строго настрого не позволяла. И думая над этим теперь, спустя столько времени, даже когда точный внешний образ этой девочки постепенно начал таять в воспоминаниях, размываясь с каждым днём больше и больше, Юто осознавала это всё тверже: именно в те дни всё пошло не так, начался обратный отсчёт, стали трещать и одна за другой рваться тончайшие ниточки судьбы. Именно тогда жизнь Юто безвозвратно рухнула в пропасть… Но и это было не самое ужасное.

***

К тому времени, как блокада начала давать относительно стабильные плоды в лучшую сторону и Шун вернулся, было уже слишком поздно. Вымученный бесконечной войной Хартленд был ещё чересчур далёк от даже самого относительного покоя. Фьюженики, пусть их силы и были ослаблены успешной эксизовской осадой, продолжали орошать кровью улицы, огнём и сталью выжигая и убивая всё и всех на своём пути, но для двух девочек, варившихся в этом адском котле, стало существовать нечто куда существенней… и страшнее. Последние нити минимального понимания между Юто и младшей Куросаки держались на самых слабых волоконцах. Каждый день был хуже прежнего. Юто казалось, что они ежечасно балансировали на тонком лезвии, а со временем она была уже уверена, что заработала тахикардию и ещё букет нервных болячек. Хотя какое это всё имело теперь значение? Теперь, когда не было обратного хода со скользкого пути, по которому непреклонно шагала Рури. Страх. Пустота и страх переполняли Юто с тех пор, как эта девочка, едва ли на вид девушка, вновь нашлась в ангаре. Лишённая чести и души, испуганно на неё глядевшая, а во взгляде было столько боли, сколь хватило бы на миллион женщин, сумевших избежать подобной участи. И ещё сошедшая с ума. Как бы ни было больно, но Юто вынуждена была это признать: Рури окончательно свихнулась. По-другому это было не назвать. Не было ни дня, когда бы она не рыскала по всему городу, напрочь сбивая дыхание, разыскивая эту девчонку, что совсем сорвалась с рук. Сердце обливалось кровью, мозг давило тисками при каждом шаге. Юто задыхалась. Но Рури было плевать. Она снова взялась за старое: на сей раз объединившись с горсткой ещё таких же лишившихся разума от непрекращавшихся боевых действий детишек, она упрямо вершила то, что истово считала «правосудием». Юто же знала: эти дети, у которых и так согласно возрасту были не все шарики за ролики — не «справедливость» им была нужна, никак нет. Месть. Им нужна была только слепая месть. Под аккомпанемент глушивших взрывов и взрывавшихся остатков разума эти дикари, — большинство из старших эксизовцев именно такими воспринимали настоль радикальный молодняк, — не останавливались ни перед чем, лишь бы только каждый новый день сдыхало как минимум несколько фьюжеников. Случайные нападения без более менее логичной стратегии, засады, обстрелы транспорта, подстраевание взрывов вражеских блокпостов, атаки лоб в лоб. Горячая кровь бурлила в жилах юных безумцев — не менее горячая алая жидкость жестоко проливалась на и без того истерзанную, выжженную землю. Хартлендская земля к тому времени уже знавала такого лиха, что в репродукциях даже самых реалистичных изображений Преисподней было не передать, но это — было выше всего. Когда каждый день кто-нибудь из этой молодёжи, бездумно бросившийся под пули или клыки монстров, изрешёченные и разодранные падали на равнодушный асфальт. Стоявший над Хартлендом вечный плач больше не прекращался ни на мгновение. И ранам Юто, зиявшим в её непоправимо изувеченном сердце, отныне и вовсе было приказано не заживать. Никогда. Как бы теперь Юто в душевных судорогах не зажимала обеими руками уши — в голове всё равно не прекращало звенеть… — Я хочу, чтобы они все сдохли. С той холодной ночи, как Рури вновь нашлась в ангаре, Юто лишь это и слышала от неё. — Я никогда их не прощу. Лишь эти слова всегда сопровождали с тех пор непроходившее искажённое в сумасшествии выражение лица девочки. Стеклянные малиновые глаза, поалевшие, ибо в них отныне нередко отображалось багряное пламя, заживо сжигавшее сволочной биомусор. Да, только этими словами Куросаки Рури стала характеризировать их врагов. А любой ведь мусор лучше сжигать, верно? И с этим «верно» Юто не могла бороться. Ни в какую. Ни уговоры, ни мольбы, ни слёзы, которые Юто больше не стеснялась проливать пред лицом своей подруги, ни сжимание плеч той до хруста костей — ничто не могло достучаться до здравого смысла Рури. Он оказался навеки погребён где-то в тех глубинах, до которых не долетала ни капля прояснения: однажды Куросаки-младшая в ответ на увещевания Юто, чьи потуги к заботе казались ей теперь не более чем назойливым скулежом и ненужными преследованиями, и вовсе просто взяла да чуть не прострелила ей колено. Благо, пуля пролетела мимо и взрыла землю где-то за сантиметр от ноги. Но, случись бы даже то попадание, Куросаки Рури было бы всё равно. Месть. Одна месть была движущей силой для неё раз и навсегда. Месть… Она же её и убила. Если какой день Юто могла назвать, что полностью перечеркнул её жизнь жирной чёрной линией — это был один из них. Этот день выгравировался на памяти Юто кроваво-красными отблесками, отплясывавшими на пылавшей площади города, искрами, взлетавшими в почерневшие от очередного дня резни небеса. Казалось, будто это не костры, выжигавшие поле боя дотла, ревели голосами вырвавшихся из нёдр геенны демонов — это стонало небо, под тяжестью пепла готовое рухнуть вниз на головы всем, не важно, кто виноват, а кто прав. Впрочем, последнее Юто не волновало, и не волновало достаточно давно. Весь последний месяц с небольшим для неё уже вообще не существовало ничего, кроме неисправимо сломанной девочки со вселенской ненавистью в блестевших от слёз малиновых глазах. С той самой ночи Юто жила ничем более как этим маленьким сердечком, растерзанным на куски. Лицо её было бледным, под глазами залегали чёрные круги от бессонных ночей и дней, частые угрозы обмороков от хронического голода лезли вверх по пищеводу, наполняя рот кислой слюной, пока она старалась не выпускать из виду ни малейшего движения ставшей жутко дёрганной и взбеленившейся девчонки. Юто даже проглатывала любую колкость, всякое с искренней злобой брошенное Рури слово. Юто мирилась и с этим: в конце концов, если бы не она, то с этой девочкой… От таких мыслей у неё лишь исторгались потоки слёз и звериный вой, крик раненного зверя. Что тело, что душу рвало на куски от боли. Рассудок рассыпался в клочья, в прах, а незаживавшие сердечные раны, в этом страшном понимании получая пуд соли, кровоточили, лопались, подобно нарывам. «Я не смогла её защитить», — только констатации сего факта хватало Юто, дабы она до одури начинала ненавидеть себя всякий раз, когда Рури даже просто смотрела на неё. В ту ночь было так же. Как мантру, как молитву Юто бормотала про себя эти слова, прорываясь сквозь пекло. Глаза слезились, перед ними хаотично скакали чёрные мушки, и она знала, что это было вовсе не от обдававшего лицо жаром и сажей дыма. Просто она опять это допустила. Она опять не защитила Рури. На этот раз от неё самой. Контроль над собой к тому времени был совершенно потерян, и младшая Куросаки, однажды заприметив средь множества «биомусора» до боли знакомые лица — больше ничто не могло её остановить. — Я хочу, чтобы они все сдохли. Юто не смогла остановить эту девчонку от жгучего желания собственноручно разделаться со своими обидчиками. Не смогла догнать её тогда, когда вконец обезумевшая она, ничего более не видя и не слыша вокруг, пустилась в погоню за разрушившими её жизнь тварями. Бросилась сломя голову… и угодила прямо в расставленный капкан. Попалась в дуэль двое против одной. Этой одной и была Рури. Юто же… Юто подоспела катастрофически поздно. Она примчалась туда на последнем издыхании. Всецелый ход поединка так и остался ей неизвестен, но это было и не важно, когда призрачная теплинка облегчения родилась в груди от вида одного из противников, лежавшего на земле в луже крови, и огромная возвышавшаяся за спиной Рури птица с белоснежными перьями и окровавленными когтями-бритвами давала понять о происходившем. Активировалась некая магия, позволившая дважды за ход провести атаку. Остававшийся пока на ногах враг был открыт, без единого монстра на своём поле. Всё буквально кричало о грядущей победе Куросаки-младшей. Каким же обманчивым оказалось это впечатление. С тех пор, каждый раз, когда Юто вспоминала об этом, её внутренности начинало стягивать в тугой узел, сердце сжиматься ледяными руками, а к горлу подступал такой огромный комок слёз, который сдерживать удавалось с титаническим трудом. Когда загорелся огромный огненный шар в пасти той же птицы со снежно-белыми перьями, ничего не указывало на то, что всё могло так завершиться. Осознание этого ударило Юто в голову, на миг заслепив её, лишь в самый последний момент, когда взгляд, ранее полностью принадлежавший Рури, упал на начавшую медленно подыматься активировавшуюся ловушку противника. Судорожный вздох. Юто уже знала, чем это закончится. Удар в спину, но не чёрным от копоти ветром — от понимания, что произойдёт сейчас. Поздно. Слишком, чересчур слишком оказалось поздно. Не успела протянутая рука Юто и дрогнуть, как фьюженик, стоило окутанному багровым огнём шарику коснуться его груди, вспыхнул в столпе пламени. Не человеческий — животный крик предсмертной агонии взорвал ночь. Вопль, стремившийся к небесам ярко-жёлтыми искрами, кружился в монолитном вихре с ещё одним. Юто, рванувшая прямо к Рури, но находившаяся, как на зло, слишком далеко, резко затормозила. Распухшие от слёз аспидно-серые глаза стали рыжеватыми, отражая огонь, за считанные секунды охвативший младшую Куросаки. Та ловушка была самой обыкновенной Mirror Force, с безупречностью выполнившей своё предназначение — отбила пламя обратно на пославшего его. На пославшую. На Рури. Юто не могла сдвинуться — смертельный ужас атрофировал каждую мышцу. Она могла лишь смотреть, пока её била крупная дрожь, смотреть, как воспламенившаяся, подобно факелу, подруга заметалась в ужасных муках, пока огонь миг за мигом пожирал её тело. Мир остановился, будто в немом ночном кошмаре, и Юто очнулась, лишь когда в нос ударил запах горелых мяса и крови, подпаленных волос и… слёз. С Рури уже начали отслаиваться склизкие полоски горячей почерневшей плоти, стали видны обугленные кости, рассыпавшиеся в прах. Сердце закололо, будто кто резко вонзил в него кинжал, когда Юто встретилась взглядом с мутными малиновыми глазами, начавшими лопать, плавиться и вытекать из глазниц. Крик сорвался со сжавшейся в судороге груди девушки, и она, рванув плащ со своих плеч, бросилась прямо к полыхавшей подруге. Огонь пахнул ей прямо в лицо, но в последний момент Рури, развернувшись всем телом, отскочила подальше от Юто. От столь резкого движения вторая рефлекторно отпрянула назад и упала наземь, а дальше… Дальше в памяти остался только паралич, в последний раз сковавший Юто, когда Куросаки-младшая, уже больше и не кричавшая, просто на глазах обратилась в кучку пепла и обугленных останков. Юто сидела на земле. Чёрная, палёная, и оттого больше напоминавшая смолу, кровь устремилась к остывшим ладоням девушки. Не глаза — два стеклянных шара, отражавших ещё поблескивавшие головешки на пепелище, опустились отсутствовавшим взглядом на приподнявшиеся, совсем плохо поддававшиеся от дрожи руки. Чёрная кровь заляпала ладони. Во всём мире будто пропал звук и потухли все краски, оставив одну серость. Лицо Юто — каменно-отрешённое. Горячие слёзы стремительно высыхали, превращаясь в льдинки, на исцарапанных, покрытых чёрной сажей щеках. Хотелось царапать пальцами асфальт, кричать, орать и снова плакать — получалось лишь тупо сидеть, еле сдерживаясь, чтобы не вырвать от отвратительного смрада останков свежежжёной плоти. Точно сомнамбула в кошмаре наяву Юто приложила руку к груди, проверяя наличие бьющегося сердца в засасывающей изнутри пустоте — нет, оно навсегда перестало биться в эту ночь. Потому что она не смогла защитить. Куросаки Рури погибла у неё на глазах.

***

Мириада воспоминаний, точно лента кинескопа, пронеслась перед взором. Юто стояла у окна, упёршись лбом в холодное стекло. Слёзы медленно стекали по пылавшим щекам, плечи мелко дрожали. В своём сознании она шептала молитвы из всего далёкого и совсем уже забытого детства. Когда-то мама научила им свою маленькую девочку, чтобы она могла просить всех богов дать ей силы вынести любую боль. Любую: даже крошившую кости, сжимавшую лёгкие, разрывавшую тело напополам, лишавшую рассудка, и теперь взрослая женщина, плача, взывала ко всем богам, которых знала, дабы они даровали ей хотя бы ничтожные капли сил… Вытерпеть последний отрывок из восстававших ярко и чётко как никогда раньше воспоминаний.

***

Он вернулся через две недели. Больше двух месяцев отсутствовал Куросаки Шун — Юто же казалось, что не было его рядом целую вечность. Она до сих пор не могла понять, почему тогда дождалась его там, на автобусной станции в районе, что был уже освобождён от фьюжеников. И тогда она совершенно не знала, на что рассчитывала. Сидя на холодном и мокром от недавно прошедшего ледяного дождя асфальте, дрожа и обнимая себя за плечи обеими руками, Юто отстранённым взглядом вглядывалась вдаль, откуда должны были возвращаться их соратники, иногда опускала взгляд вниз, на свои колени. Мятое письмо лежало там. Со стороны глянь — нервный кривой почерк абсолютно не подлежал расшифровке. Юто кожей чувствовала, когда касалась кончиками пальцев жёлтой бумаги, что письмо это писалось под свист пуль и взрывные канонады. Девушка тряслась, снова взяв его в руки, и тогда окончательно поняла, что дрожь её била вовсе не от стужи. Одна-единственная строчка. Ждите меня. Я возвращаюсь к вам. Слова, которых когда-то Юто дожидалась больше всего, готовая не дышать, лишь бы увидеть их. Слова, которых Юто с недавних пор начала бояться до потери пульса… Ждите меня. Эти слова вспаривали Юто насквозь, выворачивали её, нагоняли слёзы, что на протяжении всех этих месяцев стали её неотъемлемыми спутниками. Ждите. А всё потому, что ждала теперь только она одна. Почему она ждала? Почему, слыша отдалённый гул мотора и видя появившийся на горизонте броневик, она продолжала сидеть? Почему, когда тяжёлый транспорт остановился недалеко от неё, она не сорвалась и не бросилась бежать, куда глаза глядят? — Юто! Почему она не дёрнулась, когда он окликнул её? Почему застыла на месте? С чего позволила этим рукам крепко-крепко схватить её? Отчего ощутила приторно-сладкое тепло, когда оказалась прижата к мощной груди? Почему позволила этим затянутым в бинты рукам гладить её по волосам, по спине? Почему, когда она немножко отстранила его обеими ладошками и, посмотрев на с проскользнувшей тенью удивления лицо, заглянула в золотые глаза… почему она потерялась в них? — Рури умерла, — Юто проговорила это прямо, без прелюдий и без прикрас. Она сказала это, глядя прямо в глаза любящего старшего брата, зная, чем обернётся для него эта весть. Она сказала это, уже ничего не боясь, но… Мучительно долгое безмолвие, в коем тонул даже трепет больного сердца. Взгляд глаза в глаза. — Вот… как?.. — глухой голос, будто горло намертво затянуло верёвками. Юто вздрогнула, захотела попятиться, как ребёнок, чтобы спастись от этих острых соколиных глаз. Лицо её стало воистину детским, испуганным, как у маленькой девочки, внезапная мысль кольнула в голову, внутри всё завопило, завизжало, приказывая поскорее убираться вон из этих рук, бежать далеко-далеко и никогда не оглядываться. …Но эти руки никуда её не отпускали, только крепче обвились вокруг неё и сжали в новом тесном объятии. — Прости. Юто показалось, будто перед её глазами взорвалась, погибнув, целая вселенная. Она чувствовала, как начинала влажнеть водолазка на том плече, куда подбородком уткнулся Шун. Она представляла, что всё именно так и будет, представляла, что до этого дойдёт. Но смотревшие на неё наполненные слезами золотые глаза, без капли ненависти к ней — это было далеко за пределами всего, что она могла представить. — Прости, Юто, — этот низкий охрипший голос, в котором так и слышался огроменный солёный комок. — Прости… Это объятие, что стало ещё крепче. До боли, до хруста костей. Юто рисовала в своей голове самые разные картины: крики, рукоприкладство, столь свойственную этому человеку ярость, но она и помыслить не могла до этого момента… …и не могла и сейчас. Что в этих руках её почти полностью угасшее желание жить вспыхнет с новой силой, воспрянет, как из пепла лучезарный феникс. Юто захотела жить. Ей хотелось, чтобы эти руки держали её и дальше, обнимали, гладили. Она хотела слушать этот голос, что спрашивал её как она. Она хотела чувствовать это ровно исходившее от тела Шуна нежное тепло, слушать, как бьётся в груди его сердце. Хотела смотреть в эти добрые глаза, такие преисполненные болью. Юто хотела прикоснуться к лицу Шуна, в немой ответ на новость о сестре постаревшему лет на тридцать, хотела приблизиться ближе и… попытаться хоть как-то отпить переполнявшую его душу боль. Но было ли у неё на это право?..