Небо, что увидим завтра

Отражение мигнуло знакомыми карими глазами, и Савада одёрнул себя. «Да что за хрень мне примерещилась?! — тряхнул он головой, показывая отражению язык и прогоняя мираж. — Конечно, это я. Просто причёска и одежда новые!» Неловко улыбнувшись, Цуна крутанулся перед зеркалом, оглядывая себя с разных сторон, пользуясь моментом. Финальный результат ему, в общем-то, если честно, очень нравился. Такой костюм он бы вряд ли смог надеть, не попади в эту дурацкую историю. Что кривить душой? Если бы не этот дикий цвет волос, то всё было бы прекрасно. А так он чувствовал себя бунтующим старшеклассником, красящим свои волосы, чтобы выделиться. — Что, нравится? Цуна повернулся лицом к Луссурии. Ещё бы ему не нравились брендовые шмотки с хорошими лекалами, а не купленное на распродажах или в секонд-хендах барахло. Портной, распрощавшись, испарился из помещения с пометками о новых костюмах и мерками «Десятого», не обращая внимания, как ему и приказали, на изменившийся рост клиента. Цуна и Юсей отличались не так уж, чтобы слишком, но различия в длине рук или ног у них были. Да и сам Цуна оказался чуть ниже. — Тогда пойдём, тебя все ждут, — сообщил Луссурия и вывел его из комнаты. Цуна поспешно последовал за своим провожатым. — А куда мы идём? — поинтересовался он, прибавляя шагу. Луссурия, будучи мужчиной высоким, широко шагал. Цуна немного не поспевал за ним. — В кабинет внешнего советника, — ответил ему Луссурия. Цуна не дождался дальнейших объяснений. Где-то внутри точил сердце червячок тревоги и сомнений, отзываясь тяжестью в желудке. Было такое ощущение, что его вели на плаху. Луссурия остановился перед дверью. Прикреплённая к ней табличка гласила «Глава CEDEF Емицу Савада». Сердце, которое изводилось в сомнениях всё это время, забилось быстрее. Пока Луссурия стучал в дверь, Цуна, меняясь оттенком лица, почувствовал, как кожа покрылась мурашками. «Не может быть…» — лихорадочно пронеслось в голове. — Войдите. Луссурия открыл дверь, кивая находящимся в кабинете, после чего развернулся и ушёл прочь, словно больше ему тут делать нечего. Цуна, сглотнув, взял себя в руки. Он знал, что когда перешагнёт порог, то окажется в обители Церберов — голос Хаято был слышен отчётливо. Но ему было не привыкать иметь с такими дело. Савада вошёл в уютный и очень просторный кабинет. У окна стоял добротный дубовый стол, за которым сидел мужчина лет под сорок: в чертах его лица отчётливо читалась азиатская кровь, как и в нём самом, и даже светлые волосы не могли это скрыть. К столу главы CEDEF был придвинут длинный прямоугольный стол, за которым расположились три подростка — темноволосая девушка с повязкой на глазу и два парня, которых он уже знал. — Говорите по-японски, по-английски или, может, по-латыни? — хмыкая, поинтересовался Цуна на английском с заметным американским акцентом, из-за нервозности демонстрируя свою дурную черту. — Но последнее вряд ли, простите, глупая шутка. Присутствующие в кабинете люди смотрели на него в немом удивлении, не веря своим глазам. Дорогой им, живой Юсей прошёл к свободному креслу с идеально прямой спиной. Отодвинув его, он уселся, положив руки на лаковую поверхность. — Ну, чего молчите? Языки проглотили, что ли? — озадачившись, спросил Цуна. — Я чувствую себя неловко, но хоть Занзаса и Скуало не наблюдаю, слава тебе что-то там свыше! — облегчённо выдохнул он. — Так что я вас внимательно слушаю, вещайте. Мужчина, сидящий во главе стола, прокашлялся, и Цуна понял, что не ошибся — это Савада Емицу. — Цунаёши-кун, мне жаль, что так получается и тебя втянули во всё это, — как-то странно глядя на него, по-японски сказал Емицу. — Не слишком ли цацкаетесь с ним, Савада-сан? — цыкнул тоже на чистом японском Хаято. — Просто используем его, и всё. — Гокудера! — Такеши толкнул локтем в бок Хаято. Девушка вся сжалась, прижимая к груди трезубец, в растерянности глядя на Хаято, провоцирующего конфликт. Цуна, только разместившийся в удобном кресле, решил сразу на корню прижучить этого бунтующего подростка. Ему никогда не нравилось доказывать своё право на существование, но жизнь — штука жестокая, всему научила его ещё ребёнком, а в Гарварде тем более. Потому, скрипнув креслом по паркету, под обращёнными на него взглядами, Цуна обогнул стол и остановился напротив Хаято. — Как же ты мне надоел… — процедил Цуна, хватая того за грудки. — Мы только сегодня встретились, но ты уже успел достать меня! — И с этими словами он притянул к себе опешившего Хаято и склонился над его проколотым ухом и тихо, так, чтобы слышал только Хаято, заговорил: — Если не прекратишь так себя вести, мальчик, то я вытащу через зад твои кишки и подвешу тебя на них на ближайшем дереве. — Чеканя каждое слово, Цуна водил пальцем по животу Хаято, в точности повторяя изгибы кишок. — Не доводи до греха, я способен на это, уж поверь мне… Присутствующие не слышали, что новоиспечённый «Десятый» говорил Хаято, но тот побледнел, услышав этот сокровенный шёпот, хотя, казалось бы, пережил он многое. Вот только в словах Юсея чувствовалась угроза. — Ребят, оставьте-ка нас с Цунаёши-куном лучше одних. — Разорвал тишину голос Емицу. — А то передерётесь, а нам это не нужно. Не для того он здесь. Подростки под настойчивым взглядом Емицу поднялись со своих мест и удалились. Хаято, замыкающий шествие, слишком громко хлопнул дверью. Цуна усмехнулся. «Быстро в себя пришёл, засранец». — Извини их, они ещё дети, — вздохнул Емицу, вытаскивая из кипы бумаг папку. — Ознакомься, это подробное описание жизни моего сына и всего, что имеет к нему отношение. «Поразительно, что эти дети вообще оказались в мафии…» — мысленно прокомментировал Цуна. Он подошёл к столу главы CEDEF и взял из его рук папку, садясь в ближайшее кресло. В тишине Цуна открыл досье и начал его листать. Наткнувшись на копию медицинской книжки Юсея, Цуна чуть не умер со смеху, узнав из неё, что тот страдал от геморроя и простатита в столь юном возрасте. Еле-еле сдерживаясь, весь красный от напряжения, он добрался до родителей Юсея, а особенно обратил внимание на его мать — Юкико Саваду. Глаза поползли на лоб, всё становилось на свои места. — У вас красивая жена, — как бы между прочим заметил Цуна. — Мы в разводе, — без сожаления в голосе произнёс Емицу. — Сочувствую, плохо, когда семьи распадаются… — посочувствовал Цуна, собираясь изучать свою временную легенду дальше. Емицу как-то слишком грустно вздохнул, беря рамку с фотографией, стоящую на его столе. — Ты не против, если старик, поддавшись сентиментальному порыву, поведает тебе о своей первой любви? — спросил он. — Ты так похож на моего сына… Я словно с ним говорю… — Что вы, я не против послушать, — осторожно сказал Цуна. Он превратился в слух — картинка наконец-то начинала складываться в голове в единый образ. Цуна чувствовал, что должен услышать то, что ему хотят рассказать, ради себя и Наны, которая уже двадцать с лишним лет страдала, хотя теперь он смутно догадывался, из-за чего, а вернее, кого именно. — Спасибо, об этом как-то особо никому не расскажешь, — натянуто улыбнулся Емицу, проводя рукой по щетине на подбородке. Цуна всё больше и больше испытывал симпатию к этому мужчине, вернее, к своему отцу. — Как-то в Токио мы должны были обсудить совместное дело с кланом якудза. Якудза нам, как гостям, решили устроить сюрприз — пригласили самых настоящих гейш. Девушки развлекали нас весь вечер своим искусством танца, чайной церемонией, разговорами… И так получилось, что в одной из них я почувствовал родственную душу. Влюбился в неё, как мальчишка. Мы провели вместе ночь, а на утро я думал поговорить с ней, пригласить поехать со мной в Италию… Но стоило мне выйти, как она, вместе с остальными гейшами, словно испарилась. В таком крупном городе, как Токио, было бесполезно её искать, и я бросил поиски. Несколько лет я не находил себе места, пока не встретил Юкико — свою жену, немного похожую на неё. Она родила мне Юсея, но у нас ничего не вышло, так что мы вскоре развелись. Такая вот грустная история, Цунаёши-кун. Сам Цуна сидел, раскрыв рот от удивления. «Нет, я знал, что их клуб чайной церемонии и традиционного танца в колледже ездил в Токио, но чтоб так… — мысленно присвистнул он, возвращая челюсть на место. — Блин, но кинуть мафиози… Ай да мама!» Он постарался сделать лицо попроще, приходя в себя и собираясь использовать сложившуюся ситуацию в своих целях, а заодно, может быть, наладить матери личную жизнь, которой уже больше двадцати лет как таковой не было. — А если я помогу вам встретиться с этой женщиной, в ответ вы поможете мне? — поинтересовался Цуна.

***

Цуна, мурлыча себе под нос песенку любимой японской певички, вроде как имеющей голос, хотя это было, в общем-то, не важно — мордашка у неё была хоть куда — прикрыл за собой дверь. В кармане был очередной договор, написанный от руки, а под мышкой папка с досье на Юсея, которое Емицу попросил после прочтения отдать лично в руки. В общем-то, он чувствовал себя хитрожопым махинатором, что ему дико нравилось. — Семпай, ты тоже любишь Мируку Банни*? Савада, вздрогнув, обратил внимание на подпирающих стенку Ямамото и девушку с повязкой на глазу. — Ну, да, лицо ничего так, да и есть, на что попялиться, — чисто по-мужски оценил популярную гяру-модель Цуна, с одобрением глядя на Такеши — вежливый парень ему нравился. — Грудь и фигурка у неё есть. Что ещё нужно? — Эх, а то Гокудера говорит, что я дурак, — обезоруживающе улыбнулся Такеши. Улыбка у него была очень располагающая. Цуна, изучавший в университете технику чтения по лицам, отметил, что ещё и искренняя. — Ничего он не понимает, — хмыкнул Цуна, протягивая руку Такеши. Тот пожал ладонь, и они расцепили рукопожатие. — Вот и узы дружбы закреплены благодаря смазливой Milky Bunny и её дурацкой песенке. Такеши заливисто рассмеялся. Смех у него был приятный. — Знакомься, это Хром Докуро, хранитель Тумана Юсея, — представил Такеши девушку. — Очень приятно, Хром-чан, — улыбнулся Цуна новой знакомой. Хром смутилась. На её бледной коже выступил румянец. — Я иллюзионистка, можете на меня положиться в трудную минуту, — пробормотала она, поклонилась и засеменила прочь. — Странная девочка, — заметил Цуна, когда Хром скрылась за поворотом. — Она стесняется, — пожал плечами Такеши. — Не обращай внимания, она просто ещё не привыкла к общению. Цуна зевнул. Смена временных поясов сказалось, он никак не мог приспособиться к новому времени, из-за чего чувствовал себя разбитым. — Слушай, проводи-ка меня к комнате Юсея, я очень хочу принять ванну и лечь спать. Меня дико задолбал этот день, — взмолился Цуна. Такеши охотно провёл его в левое крыло резиденции через лабиринт коридоров, по пути поделившись информацией о том, что на имя Юсея пришло приглашение на коктейльную вечеринку, которая должна будет состояться буквально через день. Цуна скрипнул зубами, ведь это предвещало кучу проблем, но ничего не поделать — он сам согласился участвовать в этом балагане. Оказавшись перед массивной дверью, они распрощались, и Цуна зашёл в комнату, закрываясь на замок, хоть он и сомневался, что ему это поможет. Это оказался небольшой кабинет. С правой стороны — ещё одна дверь. Кинув папку с досье на стол, Цуна подошёл к ней и открыл её, сунув нос в комнату с огромной двухместной кроватью, довольно богато обставленную и выполненную в синих тонах. Цуна вернулся в кабинет, решив немного осмотреться. Первым делом он подошёл к столу и сел в кресло. На глаза попалась книга с закладкой посередине; в отвлекающем манёвре поверх неё были навалены папки с документами. «Как хитро…» Она лежала задней стороной кверху. При беглом осмотре Цуна бы её и не заметил. Заинтригованный, что же такое читал брат, он взял в руки книгу и перевернул её. Едва прочтя название, опешил, чуть не выронив её. — «Скотный двор» Джорджа Оруэлла… — прочитал Цуна. — Ничего себе вкусы… Он никак не ожидал увидеть среди чтива Юсея такую сатирическую, весьма противную книгу. Саваде приходилось читать её по учёбе, но этим и ограничилось ознакомление. Книга представляла собой повесть об эволюции состояния животных, изгнавших со скотного двора своего предыдущего владельца — жестокого мистера Джонса, о безграничной свободе диктатуры свиньи по кличке Наполеон. В своём произведении Оруэлл показал перерождение революционных принципов и программ, то есть постепенный переход с идей всеобщего равенства и построения утопии к диктатуре и тоталитаризму. Конец повести произведения оказался весьма пессимистичен: на «ферме животных» утверждается новая привилегированная элита — свиньи. Постаревшего рабочего коня руководящие свиньи сдают на бойню, а его шкуру пропивают с соседями. Свиньи перестают отличаться от людей, а люди — от свиней. — А ты интересный кадр… Убрав книгу с глаз долой, Цуна стал осматриваться дальше. В ящике стола он обнаружил множество таблеток — у братца оказалась куча болячек, прям целый букет. Открыв флакон с аскорбиновой кислотой в драже, не глядя, он сыпанул себе в рот кислых витаминок и задумчиво захрустел ими. Юсей оказался тёмной лошадкой, даже темнее его самого. Познать братца будет сложно, но этим он решил заняться позже. Потянувшись, Цуна пошёл искать ванную комнату. Её размер поразил — огромное помещение с большой ванной, джакузи и кабинкой для душа. Сидя на бортике, набирая воду, он думал о своей новой временной жизни. Когда воды в ванной набралось нужное количество, Цуна снял с себя костюм и просто плюхнулся в горячую воду, вытягивая длинные ноги. «Уф, мне надо за месяц стать местным боссом, топовым махинатором, крутым менеджером, батькой-тактиком и стратегом, — хмыкнул про себя Цуна, нежась в воде и теребя при этом пальцами прядь волос непривычного цвета. — Ладно, справлюсь как-нибудь, не в первой. Ещё и развлечься надо, прибегая к личному справочнику "Как троллить окружающих и при этом не отхватить люлей", так что всё нормально!» Набрав в лёгкие воздуха, он с головой нырнул под воду, обдумывая дальнейшее. А подумать было над чем — хотя бы о Хаято. Неприятный кадр. Этот парнишка был невыносим, и с ним нужно было что-то делать в первую очередь.