Америка. Лето. 2010.

А начал все Бартек, старый добрый Братомит из «аськи», пан Бартломей Вьенкевич, сын богатых родителей, уроженец Варшавы, шляхтич в двадцатом поколении и лучший друг заурядного литовского паренька Ажуоласа Драздаускаса. С тех пор, как они познакомились, прошло 6 лет. Пожалуй, это далеко не единственный случай крепкой дружбы, которая завязалась в Интернете. Первые три года они общались исключительно через монитор и клавиатуру, иногда перезванивались, а потом Бартломей, узнав о болезни Ажуоласа, явился к нему на весенние каникулы собственной персоной. Следующие три года их виртуальной дружбы прошли не хуже, чем в реальности: оба катались друг к другу летом и на Рождество, объездили Литву и Польшу, ежедневно виделись в «скайпе». Часто они забывались и переставали осознавать, что находятся в разных странах, что их разделяют сотни километров и час разницы во времени. Теперь обоим перевалило за второй десяток, но их дружбе не сумели помешать ни годы, ни расстояние, ни физическая разлука. Один учился в Варшавской Академии Изобразительного Искусства на архитектора, второй – в Вильнюсском университете на экономиста. В начале учебного года Бартломея угораздило узнать от друзей старшекурсников из богемы о программе Work and Travel, отправляющей студентов на летнюю работу в США. Бартек всегда был неординарной личностью. Не раздумывая, он решил туда съездить – почему бы нет? Родители: папа – известные продюсер, мама – певичка-актриска – отмахнулись от него – действительно, почему бы нет? – и снова ушли с головой в шоу-бизнес. Тем же вечером Бартломей поделился с Ажуоласом своей идеей и прямым текстом попросил его составить ему компанию в Стране Больших Возможностей, Стране Мечты, Стране Чудес, Стране Индейцев, Стране Эмигрантов, Стране Идиотов – кому как удобнее. Поначалу Ажуолас категорически отказался: это было слишком далеко и слишком дорого. А потом он потерял покой: если Бартломей уедет, ему придется провести все лето в душном Вильнюсе в ресторане с отцом или в деревнях с дедушками, бабушками, коровами, курами, кроликами, комарами, сестрой, двоюродным братом и прочими паразитами. А Бартломею очень хотелось поехать, но только в компании с Ажуоласом, так что он давил на несчастного литвина со всей польской наглостью и шляхетским чувством превосходства. Пару раз они поругались. Сто раз Бартломей угрожал уехать один. Двести раз упрекал Ажуоласа в том, что тот думает только о себе. Потом лез мириться, бил пяткой в грудь: «Все в порядке, я все понимаю, не расстраивайся, я больше не буду». А потом все начинал сначала. В конце концов, поляк своего добился. Он так растравил своего ненаглядного тракайского рыцаря, что тот от невроза перестал есть и спать и однажды бессонной ночью заполз в кровать к родителям – как в детстве, прямо посерединке – и начал их дергать. У разбуженных супругов чуть не случился инфаркт на брата. Их Ажуолас был впечатлительным ребенком и до сих пор прятался в шкафу, когда возвращался домой на бровях, но для того, чтобы 20-летний мужик забрался в постель к родителям, должно было произойти нечто совсем из ряда вон выходящее – как минимум, зомбоапокалипсис. Пока господин Драздаускас соображал, как вообще такое возможно, мама уже в красках представила себе, как ее сын дозанимался продажей наркотиков, где-то проштрафился, вот-вот его убьют, и он пришел попрощаться. - Ты заболел? – поинтересовался отец, когда понял, что не сумеет прийти к вразумительному выводу самостоятельно. - Нет, я хочу в Америку, - ответил Ажуолас, отбирая у него одеяло. Теперь в благородном семействе есть и спать перестали абсолютно все… По литовским меркам семья Ажуоласа была зажиточной: отец - предприниматель с сетью общепита, мать – психолог со стажем. Но все же не настолько зажиточной, чтобы без проблем спровадить сына в США и устроить в университет младшую дочь. В этом году Аника пошла в выпускной класс. Так как достойное образование дочери было более приоритетным занятием, Ажуоласу отказали, ссылаясь на то, что ровно с таким же успехом он может поработать и у себя в Вильнюсе, а полученные деньги потратить на что-нибудь полезное. Разумеется, родители прекрасно понимали, что их ребенку захотелось на другой конец Атлантического океана вовсе не из экономических соображений, но и отдавали себе отчет в том, что эта поездка им не по карману, и надеялись, что Ажуолас уже достаточно взрослый и больше не верит в Зубную Фею и в то, что мир лежит на блюдце с голубой каемкой. Однако, как требуется в лучших традициях юности, совершенно зря: от взрослого сына проблем и шуму стало гораздо больше, чем от ребенка, который научился ходить и говорить. Мама решила начать с пряника и ласково прибегла к самому мощному аргументу, поставив в пример любимого Ажуоласом папу: - Ну, посмотри на своего отца. Дальше Москвы и Риги он никуда не ездил. И что, думаешь? Не умер без Америки, многого добился и живет себе прекрасно! - А я не хочу, как папа! – возразил Ажуолас. – Не хочу, чтобы у меня была жена-истеричка и дети-идиоты! Первая попытка провалилась с треском. Ажуолас всерьез заинтересовался программой. Выискивал в Интернете статьи, вынюхивал информацию у себя в университете и аккуратно собирал отзывы. Он ведь был добрым, наивным литовцем. Тот факт, что все статьи слишком уж радужные и написаны около десяти лет назад, его не настораживал… Думая, что родители упрямятся только из-за денег, он уверял, что все затраты окупятся: - Да вы поймите, там простые официанты пятьсот баксов в неделю зарабатывают! Но его мама не даром была психологом со стажем, и способов ненавязчивого, как ей казалось, переубеждения в ее арсенале была уйма. Она жалостливо улыбнулась и начала канючить: - Да неужели тебе хочется ехать в такую даль, чтобы работать официантом, плясать перед всякими хамами за какие-то жалкие чаевые, потом после них убирать, плевки с пола в загаженных сортирах соскребать, всякую тухлятину на помойку таскать? Тебе у отца в ресторане этого мало? - Но это же не просто работа! – снова возразил Ажуолас. – Смотри: три месяца работаешь, а на четвертый свободен – катаешься по Штатам на то, что заработал. И денег еще останется! Видишь, сколько плюсов? Окупишь поездку, натаскаешь язык, объездишь страну, еще и домой денег привезешь! Некоторые вон – отсюда с одной сумкой уезжают, а приезжают – чемоданы дотащить не могут! - Звучит, конечно, многообещающе, – кивнула мать профессиональным кивком назидательного и мудрого психолога. – Знаете, - обратилась она к сыну и мужу – втроем они сидели за ужином, - у меня недавно была пациентка, которой тоже наобещали золотых гор, и она уехала в Турцию. И что вы думаете? Попала в сексуальное рабство, еле как выбралась! А пару лет назад парень приходил. Куда же его сманили? Ах да, в Швецию – что-то там с наркотиками. Он попал в какую-то авантюру, его стали преследовать, и у него поехала крыша. А потом его посадили. Ажуолас раздраженно бросил ложку в тарелку с холодным борщом. - Мам, тебе бы триллеры писать! Это старая проверенная программа, и в Америке мы не просто так болтаться будем, за нами будут следить! И нас же университет отправляет, а не дядька чужой! Не веришь – сама сходи узнай! - Сбавьте тон, молодой человек! А с учебой что делать? Четыре месяца - ты весь сентябрь пропустишь! Как нагонять? - Всего месяц! В сентябре преподы только из отпусков возвращаются и расписание меняется на дню пятьдесят раз! - Хорошие же у вас преподы! Кстати, а куда твой университет смотрит? В Америке же кризис! - Если бы там реально был кризис – эту лавочку бы прикрыли! Бартек говорит, что только из их академии человек пятьдесят набралось! При упоминании о Бартеке на непроницаемом лице психолога со стажем вдруг дернулась бровь. Мама глубоко вздохнула и попыталась взять себя в руки. - А что, он к нам на лето больше не хочет? В Палангу бы съездили, вам же там понравилось. - Да, - ответил Ажуолас, - но мы там были уже сто раз, надоело. - Ах, надоело… Раздражение госпожи Драздаускене на несговорчивого сына переливалось в котел с кипящей злостью. Бартломея она любила и, вспоминая, как он краснел, когда она завязывала ему галстук на выпускной Ажуоласа, сама себе удивлялась, что в годы их тяжелой виртуальной дружбы ненавидела поляка лютой ненавистью. Однако то ли это была тень ее былой неприязни, то ли еще что, но каким-то чудесным образом поляк частенько оказывался кульминацией всех ее с Ажуоласом ссор. - Этот Бартек из семьи богатой, им деньги девать некуда! Я даже уверена, что в Америке он работать не будет! Лапшу тебе на уши только вешает! У нас денег мало, будешь куковать в своей Америке, как баран! Ажуолас заинтересовался новым лингвистическим перлом матери – «куковать бараном» - и пропустил свою реплику. - Конечно, ему в какой-то зачуханной Литве неинтересно, Америку подавай! – продолжала та свои потоки возмущений. – А без тебя шагу ступить не может! Бегает за тобой, как собачонка! Раз так хочет в свою Америку, пусть едет один! К тебе-то он чего прицепился? - Мам, оставь его в покое… – заскулил Ажуолас жалобно. - Не кричи на мать! – ударила по столу госпожа Драздаускене. – Йонас! – взглядом пристрелила она мужа. – Ты видишь, к чему твое воспитание привело? Мало того, что мать ни во что не ставит, так еще и голос на меня поднимать стал! Господин Драздаускас все это время сидел молча, угрюмо задумавшись. С работы он пришел с повышенным давлением, ложиться не стал, а сел за стол, в эпицентр катастрофы, к еде не притрагивался, слушал ругань жены и любимого сына, а морщина тугим жгутом все глубже впивался в его напряженный лоб. - Пап, скажи ей! – взмолился Ажуолас, подскочив за столом. - Йонас! – взвизгнула жена, тоже порывисто поднявшись. – Он никуда не поедет! Сколько можно ему все разрешать?! Скажи, что он никуда не поедет! На волшебное слово «папа» прибежала Аника. Когда началась вся эта котовасия с Америкой, она объявила бойкот, заперлась в комнате и перестала ужинать с семьей. - Папа, ты мне ноутбук обещал! – крикнула она, хватаясь за косяки и останавливаясь в дверном проеме. - Я тебе свой старый комп отдал, чего тебе еще надо? – гаркнул на нее Ажуолас. - Йонас, у нас сантехника старая, а еще трубы менять! – выла мать, обливаясь слезами. А бедный Йонас накрыл голову широкими руками и массировал длинными крупными пальцами больные виски. Так уж получилось, что его в этом заводном семействе не было ни слышно, ни видно. Он никогда не скандалил с женой, больше всего на свете любил своих детей, в делах семейных был ласков и спокоен, любые проблемы решал легко и предприимчиво. За добрый нрав и твердый характер господин Драздаускас навсегда стал неоспоримым авторитетом среди домочадцев. Семья была буйной, поэтому тихий отец терялся на ее фоне, но в любом вопросе решающее слово оставалось за ним, и оно не обсуждалось. Однако в этот раз господин Драздаускас почему-то медлил со своим решающим словом. На взводе был сын, в истерике жена, на эмоциях дочь. Каждый ждал от него угодного им решения, и каждого господин Драздаускас любил больше жизни. - Так, - подал он хриплый голос, все заглохли, и стало тихо, как в могиле. – У меня сейчас случится инфаркт, поэтому наказываю похоронить меня по древнему литовскому обычаю. - Что? – ужаснулась мать, переметнув свою заботу с сына на мужа. – Йонас, тебе плохо? Скорую вызвать? Ажуолас не поверил ни в какой приступ. Он знал, что хитрый отец просто тянет с ответом. - Что это еще за обычай такой? Древние литовцы умерших сжигали, а не хоронили! – возразил он, нахально усмехнувшись. - Когда в семье умирал отец, - сказал господин Драздаускас хриплым голосом, прикрыв глаза и массируя адски пульсирующие виски, - вместе с ним хоронили и жену, и детей… А если богатый был… Папа открыл глаза, да так и не закончил фразы: на кухне уже никого не было. Разобидевшись, Ажуолас заперся в комнате и позвонил Бартломею по «скайпу». Нахальная польская морда улыбнулась ему и сказала “Sveiki!”, вдобавок неправильно поставив ударение. За 6 лет Бартломей не выучил по-человечески ни одного литовского слова, и в гостях у Ажуоласа ему приходилось несладко. С родителями друга, его бабушками и дедушками выручал только русский язык, который Бартломей не мог терпеть с самого первого класса польско-русской школы, где отучился 12 лет и с горем пополам вымучил аттестат зрелости. С Аникой он общался буквально на пальцах и, кстати сказать, неплохо – они тепло подружились. По крайней мере, отношения Аники с Бартломеем были куда лучше, чем с родным и двоюродным братьями, вместе взятыми: они постоянно над ней издевались, а поляк заступался. От Мантаса ему время от времени доставалось: то взглянет недобро, то рыкнет что-то, то ведро с водой отберет, то лопату с навозом, а банки с консервами – те вообще никогда открывать не дает. Иногда общение между Бартломеем и Мантасом на фоне их национальных предрассудков и языкового барьера напоминало настоящий атас, особенно когда Мантас, таская шланг для поливки, неосторожно сшибал перцы и помидоры. Тогда поляк мгновенно выходил из себя и начинал орать на своем языке, как шальной. Зубастый литовец отвечал ему той же серебряной монетой. В конце концов, поднимался такой галдеж и лай, что казалось, будто время повернуло вспять и вероломные ляхи снова покусились на Вильнюс. На деле, хозяйственному по своей натуре Бартломею просто нравилось работать в огороде и он радел за каждое растение, за что бабушки и дедушки Ажуоласа не чаяли в нем души. Когда же дело не касалось порчи урожая, поляк вполне мирно уживался с Мантасом, хотя никогда не понимал, что тот говорит. Суровый литовец заступался за него перед госпожой Драздаускене, сопровождал его в Каунасе, а однажды даже подрался с деревенским хулиганом, когда тому по простоте душевной вздумалось задирать поляка. А потом заявил, что «ничего он его не защищал», сам толкнул Бартломея едва ли не в лужу, нарычал на него и больше к себе не подпускал. Литовцы – народ загадочный, свою любовь и заботу они проявляют тоже странно. Светлое славянское лицо, уже утратившее детские черты, было непроницаемым. Глаза насыщенного грязно-голубого цвета через веб-камеру смотрелись неестественно. У Бартломея были некрасивые глаза, но у него был эффектный томный взгляд с панской поволокой. Крупные светло-русые кудри вились вдоль висков в веселом беспорядке. Тонкие суровые губы улыбались мягко, холодно и ехидно. Поляк был в хорошем настроении и спокоен, как удав. - Ты должен мне помочь! Я не могу их уговорить, - сразу же начал Ажуолас о насущном. - Кого? – спросил Бартломей. - Родителей. - На что? Ажуолас закатил глаза – Бартломей знал прекрасно, НА ЧТО его друг уговаривает родителей. В ответ на это Бартек ядовито вскинул бровь. - Ты как маленький! Уже неделю уломать их не можешь! Я тебе офигенные отзывы сбрасывал, ты их показывал? - Показывал - бесполезно. - А ты их перевел? Они как бы на польском были. - Очень смешно! - Ладно, ладно, - Бартломей сдержанно засмеялся, а потом развел руками. – Тогда я больше не знаю, чем тебе помочь. Ажуолас взмолился: - Ну, помоги чем-нибудь! Ты же меня как-то упросил, чтобы я с тобой поехал! - Господи, ну не знаю я! Поругайся с ними! Запрись в комнате! Устрой голодовку! Перестань ходить на учебу! Соверши попытку самоубийства, что ли! - Ты сдурел или как?! - А что? Твои родители впечатлительные, их это убедит. Так что давай, пане, пол-литра тминной, как ты любишь, и вперед с крыши летать! Хотя не мне тебя учить, самоубийство у тебя должно быть в крови – литовец ты или кто? Бартломей нескромно расхохотался. Ажуолас нахмурился: - Бартек, ты скоро получишь! И очень даже может быть, что от меня! - Нет, ну а что ты, как не знаю кто? – ответил Бартек, успокаиваясь. – Тебе не пятнадцать лет, ты взрослый человек, пора самому устраивать свою жизнь, а не спрашивать разрешения у папы с мамой! - Это все очень мило и звучит в доску по-бунтарски, - сказал Ажуолас почти со злобой, - да вот деньги на поездку мне только папа с мамой могут дать, больше никто другой. - А вы что, на мели сейчас? - Мы постоянно на мели! У нас постоянно долги и кредиты! Я сто раз тебе это говорил! Бартломей прекратил паясничать и ласково, сочувствующе улыбнулся. - Ну а чего ты тогда сам мучаешься и предков мучаешь? Если ты сразу знал, что вы не потянете, зачем хай поднял? - Так ты же меня уломал! - Я? Если бы ты сказал сразу нет, я бы отстал! - А я тебе сразу сказал нет! Я тебе говорил, что ничего из этого не выйдет! - Так я думал, ты просто боишься! Если серьезно не можете, без проблем. Мы тоже еще первый взнос не внесли. Завтра пойду заберу документы. Ажуолас замолчал на секунду, не веря своим ушам, и переспросил: - То есть? Как? - Ну так. Если ты не едешь, я тоже не поеду, - тепло и искренне улыбнулся Бартломей. - Но ты же хотел поехать! - Я с тобой хотел поехать, а без тебя мне там что делать? - Ты… это серьезно? – растрогался Ажуолас, даже в глазах защипало. - Конечно! – Бартломей вылупил свои большие грязно-голубые глазища, он всегда так делал, когда удивлялся, пугался или недоумевал, его взгляд становился просто роскошным. – Съездим в Палангу, на Морской фестиваль, во Вроцлав, на Гору Крестов – Господи, да неужели мы не найдем, чем заняться? – он тихо засмеялся, но получилось как-то печально. – Какая разница - Америка, Неамерика? – нам главное лето вместе провести. Потом ведь поженихаемся, работа, дети – не получится больше вот так потусоваться. Черт с ней, с этой Америкой! Какой же я дурак! – поляк с каждой секундой становился все печальнее и печальнее. – Брежу этой Америкой во сне и наяву. Думал, ты сделаешь взнос и 31-го скажешь: «Чувак, с Днем Рождения, мы вместе поедем в Америку!» Это был бы самый лучший подарок в моей жизни! – 31 октября у Бартломея был День рождения. Казалось, он сейчас расплачется – и Ажуолас вместе с ним. – Ну, раз не получается, может... ты хотя бы раз приедешь ко мне на Днюху?.. Нынче, я имею в виду. До Рождества еще далеко, а я уже соскучился. Дня на три хотя бы, ты же не много в универе пропустишь?.. Бартек поджал дрожащие губы и с надеждой поглядел большими глазами в веб-камеру. Не выдержав его щенячьего взгляда, Ажуолас опустил голову. - Я еще поуговариваю родителей насчет Америки… - сказал он тихо, обреченно, но вместе с тем решительно. - Правда? – все с той же надеждой переспросил Бартломей и, не дождавшись ответа от понурого друга, рассыпался в благодарностях и комплиментах. – Спасибо, waszmość, ты самый лучший, ты самый-самый! – затем моментально избавился от физиономии побитого спаниеля и жестко отрезал, с угрозой ткнув пальцем в веб-камеру: - 31 октября – последний срок подачи документов и первого взноса. Будь добр, не проворонь! И со справками пошевеливайся, а то опять прокопаешься! Ажуолас поднял на него тяжелый пакостный взгляд. Он знал, что Бартломей его любит и дорожит их дружбой, но эти его вероломные хитрости так больно кололи в пятую точку, что рефлекторно хотелось дать сдачи. - Немчура ты недорезанная! – метко ударил литовец – не в бровь, а в глаз. Эти слова мгновенно стерли пафос с вальяжной шляхетной физиономии. - Что-что, прости? – переспросил Бартек, насторожившись. - Немчура ты долбанная! – сорвался Ажуолас на литовский и принялся бросать в веб-камеру какие ни попадя учебники. – Мало мы вас под Грюнвальдом гоняли! Бартломей поспешил распрощаться и отключиться. Не то, чтобы немецкий вопрос был для него настолько уж больной темой (хотя он был). Скорее, это Ажуолас отреагировал не слишком адекватно. Или сам поляк увлекся и забыл, что литовцам не рекомендуется класть в рот ни пальцы, ни какие-либо другие части тела. Да и это была шуточная размолвка. За 6 лет дружбы Ажуолас и Бартломей как только ни ссорились, а их дружба все крепла, как в наивной слезливой мелодраме. Они были абсолютно разными. Перенеся болезнь в 18 лет, благодаря которой, в общем-то, их с Бартеком виртуальная дружба переросла в реальную, Ажуолас так и не смог набрать нужной массы тела. Он был худым, долговязым, угловатым и на фоне крепких мускулистых сверстников выглядел совсем непривлекательно. Он был невзрачен и не особенно симпатичен. У него были лукавые светло-карие глаза, богатые прыщи, густые низко посаженные брови и отросшие каштановые волосы, жиденькие и блеклые. Стрижка ему не шла, она делала его похожим на неизлечимо больного. Ажуолас постоянно улыбался, и улыбка его была широкой и очаровательной. С самого детства он был ласковым, простодушным и болтливым. Его буйная литовская кровь, конечно, не была лишена вспыльчивости и ядовитости, однако Ажуолас был миролюбивым и незлым, он быстро остывал и легко прощал обиды. Если не учитывать его бурное воображение и отменное чувство юмора, он был обычным и ничем не примечательным с детского сада. Школу он закончил так себе, поступил в университет на факультет экономики по совету родителей, потому что сам не знал, куда податься. У него была способность к языкам, но для того, чтобы поступить на филфак, Ажуоласу пришлось бы сдавать литературу и историю, а на эти предметы у него была сильная аллергия. Он ходил на волейбол, потому что был слаб для баскетбола. В свободное время он праздно листал словари на разных языках, писал в тетрадку упражнения из учебников, чтобы не растерять грамотность, помогал отцу в ресторане, безуспешно пытался понравиться девушкам, планировал найти какую-нибудь работу после получения диплома, завести семью или что там заводят все нормальные люди и тихо-мирно дожить до старости. А Бартломей был богатым, избалованным, талантливым и вызывающим. Он на все имел собственное мнение и все делал по-своему, - тихо, спокойно, немного злоязычно, чуть-чуть заносчиво, слегка пафосно, но по-прежнему мирно – ровно до тех пор, пока его не трогали. Этот поляк был не из тех, о ком говорят: «В тихом омуте черти водятся». В тихом омуте Бартломея Вьенкевича водилась целая преисподняя! С виду спокойный, строгий и высокомерный, он мог вспыхнуть, как подпаленный порох. Если он злился, то это была настоящая злость, а не дань пресловутому польскому гонору. В таком состоянии он даже мог ударить. К счастью, это случалось с ним крайне редко. Обычно Бартломей язвил и злословил, и тогда настоящая злость, способная довести до рукоприкладства, обуревала всех окружающих. Он был далеко не глупым, этот нахальный поляк, начитанным, он мог с запалом подискутировать на любую тему. Он хорошо разбирался в истории и математике, любил классическую литературу, прекрасно рисовал и много этим занимался, однако школу закончил с горем пополам и часто пропускал занятия в институте. С тех пор, как Ажуолас и Бартломей впервые увиделись воочию, они здорово подросли: литовец без малого под два метра, а поляк отстал от него всего на пару сантиметров, хоть и был старше на 4 месяца. Кудрявый белокурый Бартек, у которого, в отличие от друга, не было метаболических беспорядков в организме, был прекрасно сложен и физически развит, у него была военная фигура с широкими плечами и узкой поясницей. Однако нельзя сказать, что он был привлекательнее Ажуоласа. Если честно, их обоих нельзя было назвать писаными красавцами. Просто они были породистыми, чистокровными и яркими представителями своих наций: Бартломей – вместилищем томной шляхетской гордости, а Ажуолас – игралищем диковатого литовского очарования, и это делало эффектной их невзрачную внешнюю красоту. Вместе они напоминали о временах Речи Посполитой: простой литовский крестьянин и важный польский шляхтич, оба со своими философскими заскоками и загадочными тараканами. Только никакой исторический, культурный или личностный фактор не влиял на их уважительное и бережное друг к другу отношение. За свою жизнь Бартломей где только ни побывал вместе с богатыми родителями: во Франции, в Италии, Германии, Испании, России, Египте, Турции, Таиланде, Китае, на Кипре. Поездка в Америку была для него не более чем очередной вылазкой «в люди», с той только разницей, что Штаты находились чуть дальше. Для Ажуоласа же, который кроме Литвы и Польши нигде не был, представилась реальная возможность куда-нибудь съездить и увидеть что-нибудь интересное. Вильнюс, Каунас, Клайпеда, Паланга, Варшава, Вроцлав, Освенцим и так далее - все это, конечно, хорошо, но за 20 лет порядком поднадоело. Хотелось чего-то абсолютно нового. И вот – шанс. Которым не дают воспользоваться. Мама настаивала на том, что Ажуолас никуда не поедет. Отец сдержал обещание, данное дочери, и купил Анике ноутбук, а это выглядело как явный намек на отказ. В целом, папа, за которым все еще числилось последнее слово, занимал какую-то странную позицию. Он не говорил ни нет, ни да, обычно отмалчивался, избегал темы поездки, а в особо напряженные моменты не показывался сыну на глаза. Ажуолас понял, где зарыта собака, и бросил все силы, чтобы надавить на хитро-мудрого отца. Одним вечером позднего сентября он специально напросился задержаться вместе с родителем в ресторане. Выжидая удобного момента, хитрый Ажуолас помогал ему перетаскивать горы коробок с новой посудой, много смеялся и подлизывался, нарочито избегая темы поездки. Однако господин Драздаускас был хитрее и, в свою очередь, нарочно не давал сыну дождаться этого самого удобного момента. А когда работа была закончена и Ажуолас открыл было рот заговорить об Америке, отец незамедлительно обратил внимание на какой-то беспорядок в работе бухгалтера и сказал сыну: - Иди в машину, я сейчас буду ругаться. Ажуолас обиженно ретировался и ушел подальше, чтобы позвонить Бартломею и посетовать на вероломного отца и свою нелегкую сыновнюю долю. Спустившись в пустынный переход, он принялся остервенело скользить пальцем по сенсорному экрану телефона в поисках контакта поляка и вдруг услышал, как его окликнул хриплый булькающий голос. Ажуолас посмотрел в ту сторону и увидел, как по исписанной и описанной стенке поднимается ни лыка не вяжущий алкоголик, довольно-таки не старый и вполне крепкий. Может быть, студент после вечеринки, может, охранник после корпоратива, может, каунасский скинхед после попойки. Кем бы он ни был, Ажуолас не стал его беспокоить и пошел обратно наверх. До Бартломея он, наконец, дозвонился. Тот ехал домой на своем автомобиле и отказывался отвлекаться на разговоры по телефону, потому что в Варшаве был час-пик. - Постой! Я пытаюсь с ним поговорить, но он мне слова сказать не дает, все тему переводит! – скулил Ажуолас. В ответ Бартломей заругался польским трехэтажным на продукцию отечественного автопрома, которая «зеленый, а она растележилась посреди дороги». - Ты слушаешь меня? – спросил Ажуолас обиженно, и поляк даже как-то отреагировал, только литовец его не услышал, потому что его отвлек вопль проснувшегося алкоголика, который, волоча ногу, покандылял за ним, как зомби за жертвой. – Да заткнись, пожалуйста! – прикрикнул на него Ажуолас. - Чего? – переспросил Бартломей, посчитав, что эта реплика предназначалась ему, потому что аккурат до этого момента он поносил «всяких тупых куриц на машинах своих старых хахалей». - Я не тебе! – сказал Ажуолас, возвращаясь к другу от алкоголика. – Так вот, я ему говорю… - Слушай, я сейчас куда-нибудь въеду из-за тебя, давай потом! И Бартломей отключился. В отличие от поляка, Ажуолас был из небогатой семьи, поэтому не позволил себе с размаху бросить телефон оземь и потоптаться по нему, как поступают молодые люди в порыве эмоций. Он просто представил, что сделал это. Он был обижен, раздосадован, всеми обманут и брошен. Ажуолас уже почти покинул переход, как пьяница-зомби все-таки догнал его и схватил за локоть. - Отстань! – вскрикнул Ажуолас испуганно и оттолкнул несчастного. Тот не устоял на ногах и с жутким глухим грохотом, похожим на стук ударов по голове, покатился вниз по ступенькам. Он упал навзничь и остался лежать неподвижно. И, кажется, перестал дышать. Потрясенный Ажуолас долго смотрел ошалелыми глазами на эту огромную распластанную тушу, несмело подошел к ней, вгляделся пристальнее, потом рванул к отцу со всех ног. - Папа, кажется, я кого-то убил! – завопил он, задыхаясь и чуть не плача. - Если ты хочешь привлечь мое внимание, совсем необязательно кого-то убивать. Но Ажуолас выглядел не понарошку взволнованным. Отец понял, что сыну не до шуток, и спешно отправился смотреть, что он там натворил. Тело пьяницы лежало точно в том же положении, в каком убийца его оставил. Вокруг не было ни души. - Ажуолас, ты поступил очень плохо, - сказал господин Драздаускас спокойно и задумчиво. - Да знаю я! Что теперь делать?! – паниковал сын, вцепившись пальцами в свои жиденькие каштановые волосы. - Не переживай, жизнь же продолжается, – отец, нежно улыбаясь, погладил его по костлявым лопаткам и спустился вниз. Склонившись над телом, господин Драздаускас оценил состояние пьянчуги, а потом стал его расталкивать. Тот, наконец, подал признаки жизни и залопотал заплетающимся языком: - Как скользко-то… - А ветер-то какой сильный, с ног сбивает… - мурлыкнул господин Драздаускас и усадил его у стены. Подождали неотложку, затем отправились домой. Было очень поздно. Господин Драздаускас молча следил за дорогой спокойными уставшими глазами, хлипкие призраки огней ночного города скользили по его узкому неподвижному лицу. Время от времени он поглядывал в зеркало на сидящего позади измученного сына и улыбался. - А когда я молодым был, мне молока с вареньем было достаточно, чтобы успокоиться, - сказал он, наконец, когда вылаканную Ажуоласом половину бутылки десертного ликера неприлично было оставлять без внимания. – Хватит пить! - У меня стресс! – возразил тот, бледный и осунувшийся от волнения. - У тебя не стресс, ты просто бухаешь. В тот же вечер испереживавшийся пьяный Ажуолас рассказал полякам в «скайпе» о своем незадавшемся убийстве. Те, надменные и жестокосердные, нисколько ему не посочувствовали. Наоборот, ржали, как кони, и клялись, что, если бы его посадили в тюрьму, они бы прислали ему торуньских пряников и краковской колбасы с напильниками. В общем, этим вечером Ажуоласу было не до Америки. Зато эта страна напомнила о себе ночью в каком-то бредовом сне, и следующим утром наш герой не поленился встать пораньше и подкараулить отца у гаража, пока тот не скрылся в своем мистическом ресторане, рядом с которым хлипкий дистрофик мог легким толчком отправить в нокаут здоровенную детину. Господин Драздаускас не ожидал, что его впечатлительный сын так быстро оклемается, и добросовестно попытался от него отделаться, но безуспешно. Ажуолас был настойчив и больше не собирался ходить вокруг да около. - Если дело в деньгах, я устроюсь на настоящую работу. Я на две работы устроюсь! – пообещал он отцу. - Может, сразу на три? – засмеялся господин Драздаускас. – А учиться как будешь? - Ну, справляются же люди! И учатся, и работают, еще и по ночным клубам ходить успевают. А я просто перестану ходить на волейбол. И за компьютером буду меньше сидеть! Знаешь, сколько времени сразу освободится? - За компьютером он меньше будет сидеть, себя-то хоть не обманывай! Давай вечером. Я опаздываю. А тебе в институт пора. Ты точно хорошо себя чувствуешь? Фляжку ликера как-никак вылакал. Проспался бы до обеда, а потом на последние лекции сходил. - Не заговаривай мне зубы! – надулся Ажуолас, сложив руки на груди. Он, действительно, выглядел помято после вчерашнего «стресса». – Ты всегда мне говоришь: «Давай вечером», а вечером у тебя то давление поднимается, то ты спать хочешь, то у тебя бокс по телевизору! Господин Драздаускас умиротворенно улыбнулся и проигнорировал слова сына. Сопя от злости, Ажуолас проследил, как отец с непробиваемым видом закрыл ворота гаража, сел в машину и завел мотор. Тогда он не растерялся и оперативно разлегся звездочкой под самыми колесами. Автомобиль уже тронулся. Господин Драздаускас чудом успел нажать на тормоз и не размазать свою треклятую кровиночку по асфальту. - Ты издеваешься, что ли?! – впервые в жизни рявкнул любящий отец, в один миг поседев на полголовы и приблизившись к инфаркту еще на один шаг. Королевское терпение господина Драздаускаса лопнуло, и он дал волю своему кровожадному литовскому темпераменту. Рывком мужчина выбрался из машины и стал оттаскивать упирающегося Ажуоласа за что попало. Сонные прохожие пробуждались на глазах, с любопытством наблюдая за нелепой картиной, какую в этой угрюмой и сдержанной стране увидишь нечасто. - Что за детский сад?! Прекрати сейчас же! – ругался господин Драздаускас, злясь еще сильнее ввиду того, что сын значительно вытянулся и потяжелел с тех пор, как отец в последний раз носил его на руках, и теперь поставить его на ноги было затруднительно. - Отпусти меня в Америку! – голосил Ажуолас на всю улицу. - Да что это за наказание? Перестань меня позорить! На нас люди смотрят! Вставай! А люди не просто смотрели на это семейное представление. Они нагло останавливались, позабыв о том, что им нужно на работу. От стыда господин Драздаускас был красен, как рак, и зол, как собака, но в очередной раз показал, что он кремень и хозяин в доме. Сына он уволок в сторону и остервенело бросил на землю, потом быстро сел в машину и, собираясь завести мотор, жестоко отрезал: - Ты никуда не поедешь. А потом захлопнул дверцу – как обухом по затылку съездил. Отец сказал – и баста. Ажуолас почувствовал, как рухнула его мечта, как испортилась вся жизнь, как он в одночасье стал самым несчастным человеком на земле, и жалобно заплакал, сидя на холодном асфальте, не стесняясь ни прохожих, ни своего почтенного возраста. Господин Драздаускас еще не успел тронуться с места и не удержался, чтобы напоследок не поглядеть на сына краешком глаза, – не чужой как-никак! Увидел, что тот в слезах, да и проклял все, на чем свет стоит. Сильнее всего на свете господин Драздаускас ненавидел, когда плачут его дети. - Вы всю жизнь меня обламывали! – всхлипывал Ажуолас, вытирая щеки грязными ладонями. – Когда я просил ролики, вы сказали, что у нас асфальт плохой! Когда я просил щенка, вы сказали, что у меня сестра есть! Когда я просил чипсы, ты говорил, что тебе на пиво не хватает! Вечно вы трясетесь, чтобы я лишнего лита не потратил! Побледневший и взволнованный отец снова выскочил из машины. - Не говори так! Тебе грех на нас жаловаться! Мы давали тебе все, что нужно! – сказал он строго. Ажуолас заплакал навзрыд. - Как будто я ваши деньги там спущу, как будто я просто так туда еду! Я же там работать буду! У других вон родители наоборот хвастаются, что дети куда-то съездили, а тут прям преступление! Бартека вон родители куда попало отпускают, и ничего! А вы меня даже к нему пускать не хотели! Господин Драздаускас, в глубине души досадуя, что не лупил сына в детстве, сдался и поднял парня на ноги. Расстроенный и раскисший, тот поддался без проблем. - Ладно, ладно, - сказал отец, обнимая его и гладя по жиденьким каштановым волосам. – Поедешь ты в свою Америку, успокойся. Ажуолас все равно не мог успокоиться. - Как будто я хуже других, будто я постоянно что-то у вас прошу! Раз в жизни попросил куда-то съездить! - Тише, - господин Драздаускас поцеловал его в макушку. – Поедешь. Возьмем кредит. Повременим с твоей машиной на выпускной. - Не нужна она мне, - хлюпнул Ажуолас в пиджак отца. - И квартиру твою в аренде еще подержать придется, будешь с нами до 30-ти лет жить. - Не буду, я в Америке останусь, - всхлипнул парень, унимаясь. - Разбежался! – улыбнулся отец, радуясь, что утешил ребенка, и отстранил его от себя за костлявенькие плечи. – Успокоился? Ажуолас ответил дрожащей улыбкой от уха до уха, плаксивой, но счастливой. Господин Драздаускас ласково потрепал его и отпустил, затем попытался поправить свой галстук и пиджак, уделанный слезами, соплями и слюнями, однако наведенный утром лоск был безнадежно испорчен. Сказав сыну поторапливаться на занятия, отец, совершенно разбитый после произошедшей сцены, вернулся в свой многострадальный автомобиль и собрался ехать на работу, но не успел проехать и метра, как Ажуолас взвыл благим матом и запрыгал на одной ноге, держась за вторую. - Да что опять?! – снова подорвался господин Драздаускас, со всей силы давая по тормозам. - Отвези меня домой, я посплю еще! Сын весело хихикнул, перестал придуриваться и заскочил на пассажирское сидение рядом с отцом. Измученный родитель уже не знал, смеяться ему или плакать от этих шуточек, и, в конце концов, поехал домой высаживать Ажуоласа. Господин Драздаускас попросил его ничего не рассказывать матери. Он сделает это сам, когда наступит подходящий момент, ведь у их мамы такой атомный характер! В этот день глава семейства опять задержался на работе допоздна, чтобы переделать налоговые отчеты, а вечером госпожа Драздаускене плакала в телефон подруге, что у ее мужа завелась любовница. - Эгле, вот что ты такое говоришь? Нет у него никого и не будет! – вкрадчиво уверяла ее госпожа Рауделюнене. – Да после такой женщины, как ты, твоему Йонасу наверняка всех баб придушить хочется! Ровно через час благоверный госпожи Драздаускене объявился и был встречен звонкой пощечиной. Так и застыв в дверном проеме в состоянии глубочайшего шока, он наблюдал, как жена остервенело швыряет подушку и одеяло на диван в зале, где ему отныне придется спать, и подумал, что Ажуолас проболтался. - Послушай, - вздохнул господин Драздаускас виновато. – Я понимаю, что тебе нелегко, но нельзя ломать детям жизнь. Жена обернулась через плечо и посмотрела на него таким жутким взглядом, что даже у господина Драздаускаса, видавшего виды после свадьбы, волосы встали дыбом. - Ах, о детях он вспомнил! – закричала женщина истошно, схватила с журнального столика какой-то пылесборник и вдребезги разбила его об пол. По горькому опыту зная, что когда жена в таком состоянии, с ней бесполезно разговаривать, господин Драздаускас покосился в сторону сыновней комнаты и горько усмехнулся. - Болтун – находка для шпиона, - улыбнулся он тихо и чуть-чуть разочарованно. А чего он ожидал? Их Ажуолас с детства был болтливым и не умел хранить секреты. Но он был самым хорошим, добрым и милым сыном, поэтому отец на него ни капельки не злился. - Что-что?.. – вдруг переспросила госпожа Драздаускене тоже тихо и проследила за взглядом супруга. Удивительно, как она вообще расслышала его слова в столь бурном порыве эмоций. – Ажуолас знал? Господин Драздаускас все больше дивился происходящему. - Ну да… Я попросил его тебе пока не говорить… Госпожа Драздаускене ахнула, побледнела и накрыла рукой рот. Никогда господин Драздаускас не думал, что увидит наяву столь красочную сцену, излюбленную режиссерами дамских сериалов. Жена смотрела то на него, то в сторону сыновней комнаты, ее огромные глаза были полны слез, и если бы ее взгляд мог говорить человеческим или каким иным голосом, он бы завопил неистово, что его обладательницу предали вероломно, бессовестно, безжалостно и так жестоко, как не предавали еще никого и никогда. Госпожа Драздаускене всхлипнула, ринулась в спальню, громыхнула дверью и громко разрыдалась. Не в правилах господина Драздаускаса было перекладывать их с женой проблемы на детей, поэтому он не стал у них ничего выяснять, - бедняжки и так, наверное, перепугались, - решил подождать до утра, которое вечера мудренее, и провел немирную, неспокойную ночь в зале на диване. К утру ситуация не улучшилась. Госпожа Драздаускене проплакала всю ночь, не смыкая глаз, и продолжала плакать за завтраком, так что ее запасу слез можно было только позавидовать. Господин Драздаускас стоял перед зеркалом в ванной и завязывал галстук. Притихшие дети забились в мягкий кухонный уголок и жевали горячие гренки. Все слушали несвязный монолог плачущей матери. - Не хотела ведь идти, - скулила она, всхлипывая и ворочая кусочки хлеба в шипящем масле, - нет ведь, курицы, уговорили! Интересуется мною один! Мне-то какое дело, что он мной интересуется! А дура была, наивная. Чего там, второй курс! Лекции, мол, возьмем, варенье у них съедим и уйдем. И на кой черт медикам эта экономика?! И говорит мне еще – на тумбочке сидел, хорошо помню, – Эгле, мол, может, ты останешься? Ага, сейчас же! А их комната веселая была. Их даже ректор знал! Да в те времена, да чтобы ректор в лицо и поименно знал, это как прославиться надо! И пьянки устраивали, и дебоши у них были! Отца вон вашего, героя Советского Союза, чуть за драку из общежития не поперли. И девочек у них постоянно застукивали. А мне – это Дарюс с Паулюсом, мы с Томасом не при чем! А я верила, вот дура-то! Вышла за алкаша и распутника! Мы в тот вечер уже спали, а он приперся. Пьяный в доску! Нет, охранника позвать, а девчонки, мол, – к тебе пришел, иди и разбирайся. Тычет мне цветами в морду – все клумбу под общежитием оборвал! Я его выпихиваю, говорю, мол, спать иди, а он – я тебя люблю, а ты мне все руки дверью отдавила! Потом ведь отпирался, мол, не было такого, не помню. А пить меньше надо было! А так хотелось ему сказать – не нравишься ты мне, перестань за мной бегать! Речь уже про себя приготовлю, соберусь с силами, подниму глаза, думаю, - ну все, сейчас скажу. А он смотрит на меня, улыбается – Эгле, пошли в кино? А я, как дурочка, – пошли… Вот дура! Жить потом без него не могла, в каждой физиономии он мне мерещился, ночами плакала, когда он институт закончил. А потом я закончила, думаю, уж все. Нет ведь, приезжает к нам домой. Спрашиваю – зачем приехал? Он – жениться. У меня сердце бах – вниз ухнуло! Думаю, узнаю, кто такая, - все космы твари повыдергаю! Спрашиваю – а на ком? Он – на тебе… У меня сердце бах – и вверх подпрыгнуло! Вот дура-то была! Молодая и безмозглая, как курица! Госпожа Драздаускене на секунду прервала свою тираду, всхлипнула и вдруг повысила голос: - Что, Йонас, теперь-то уже немолодая, да? А бес в ребро, да? Молоденькую хочется? А ты сам-то уже не мальчик двадцатилетний! И красавец ты далеко не писаный! И зарабатываешь-то не ахти! Какая же идиотка на тебя клюнула, скажи на милость? Господин Драздаускас заподозрил, что чего-то он вчера недопонял, и явился на кухню. - Мать, ты что несешь? – обалдевши поинтересовался он у жены. Госпожа Драздаускене повернулась к нему, ее опухшие от слез щеки были мокрыми, глаза – красными, синие губы дрожали. - Погоди-ка… - сказала она, пристально глядя на мужа. – Ты, поди, все деньги на свою потаскуху спускаешь, поэтому у нас их ни на что не хватает?.. Ажуолас подавился чаем. Он слышал вчерашнее недоразумение между родителями, но подумал, что они люди взрослые и сами со всем разберутся. Тем более, он обещал ничего не рассказывать. Но теперь, видя, как его мать трясет от нервного тика и как мертвенно бледнеет растерянный отец, поспешил вмешаться. - Мама! – вскрикнул Ажуолас, подрываясь из-за стола. Но госпожу Драздаускене было не остановить. Она смотрела на мужа бешеными глазами, по щекам в два ручья струились слезы, женщина кричала истошно. Казалось, вот-вот, и она убьет супруга деревянной лопаткой от сковородки. - Еще и сына родного в свои шашни впутал! Да как у тебя совести на это хватило?! - Мама, нету у него никаких шашней! – выпалил Ажуолас. – Он отпустил меня в Америку, вот и пришел поздно, чтобы ты легла спать и шею ему не свернула! Госпожа Драздаускене заглохла на пару секунд, чтобы вникнуть в истинную суть произошедшего, похлопала большими мокрыми глазами, а потом разъяренно взревела: - ЧТО?! Пока жена находилась в ступоре, господин Драздаускас быстренько сгрыз гренку, схватил детей за шкирку и, повинуясь звериному инстинкту заботы о потомстве, потащил их вон из квартиры – спасать. На орехи отец с сыном все же получили, пусть позднее, но не менее крепко. И как ни старался господин Драздаускас уверить жену в том, что судьба есть судьба, и если их Ажуоласу суждено скончаться этим летом, то он с успехом сделает это у них на кухне, подавившись супом, так что незачем портить ему жизнь и не пускать в Америку, он попал в немилость вплоть до своего Дня Рождения в ноябре. Ажуоласу был объявлен тотальный бойкот, и, несмотря на то, что он собрал необходимый пакет документов, оплатил первый взнос и сделал долгожданный подарок Бартеку на День Рождения, утерянный покой и душевное равновесие ему только снились. Квартира погрузилась в мрачное уныние. Мать не разговаривала с отцом, дети боялись выходить из комнаты. Ажуолас в кой-то веки перестал опаздывать на занятия и уходил из дома до того, как суровая родительница выходила из спальни. Кормился он только по ночам. По «скайпу» и телефону больше не разговаривал, чтобы не было слышно его голоса. Улавливая тихие шаги матери в коридоре, он порывался защелкнуть дверь на замок, и испытывал величайшее облегчение, когда возвращался из университета и не заставал мать дома. Однажды, воротившись, он по выработавшейся привычке прокрался в зал. Увидев там сестру, смотрящую «Сайлент Хилл» по плееру, он успокоился. - Мама на работе? – спросил он – на всякий случай, шепотом. - Она сегодня до вечера, - ответила Аника недовольно – как же она ненавидела своего брата, который всегда ломал представление о нормальной семье, где центром вселенной была младшая лапочка-дочка, а не старший сын с придурью! Вконец расслабившись и ни о чем не подозревая, Ажуолас пошел в ванную мыть руки. Вдруг щелкнул замок входной двери. Брелока царапнула холодный металл – у мамы не было привычки ее придерживать. В телевизоре раздался ужасающий вой сирены. «Тьма наступает!» - закричал кто-то оттуда же. Аника выключила плеер и поспешно укрылась в своей комнате. Ажуолас притаился в ванной комнате и с замиранием сердца слушал, как мать открывает дверь, проходит на порог, ставит шуршащие пакеты, разувается, поднимает покупки и несет их на кухню. Парень забаррикадировал дверь корзиной для белья, до упора открыл все краны, забился в угол ванны и набрал номер с мобильника. - Анонимная служба защиты детей. Чем я могу Вам помочь? - ответили ему на том проводе. - Помогите, мне страшно… - плаксиво отозвался Ажуолас… К Рождеству ситуация все же устаканилась, и жизнь вошла в нормальное русло: университет, волейбол, ресторан, Интернет, английский, документы. На зимние каникулы должен был приехать Бартломей – ввиду экстремальной финансовой экономии Ажуоласу не разрешили в этот раз поехать в Варшаву, и он, оберегая свое хрупкое счастье, не стал возражать. Кроме того, поляк сам был рад повторить свой летний опыт путешествия на собственном автомобиле, подаренном родителями год назад. Он прибыл в Вильнюс рано утром и не узнал этот окутанный густым туманом, неохотно пробуждающийся ото сна угрюмый город. У Бартломея тоже возникла ассоциация с Сайлент Хиллом, и он, осторожничая и старательно вспоминая дорогу, с опаской поехал в центр. Чем дальше польский гость углублялся в Вильнюс, тем подозрительно длиннее становился его путь, и до Бартломея дошло, что он отчаянно заблудился, когда в тумане зачастили вывески и названия магазинов на его родном языке. - А, местное польское гетто, - вздохнул Бартек, припомнив, что Ажуолас как-то рассказывал о польских районах Вильнюса, и стал искать глазами людей, тонущих в буйном океане густого молочного тумана. Скоро ему удалось различить темный силуэт. Бартломей вышел из автомобиля и направился к прохожему. - Извините, - заговорил он по-польски. – Я заблудился. Как мне проехать к центру? Человек обернулся. Бартломей как раз к нему приблизился. Разглядел получше и пожалел о том, что с ним заговорил. Это был какой-то мутант: то ли поляк, пожранный литовцем, то ли литовец, которого какой-то поляк намертво обхватил руками и ногами и намертво с ним сросся. У этого человека были светлые волнистые волосы, розовые щеки и пухлые губы, а также неестественно темные глаза, низко посаженные черные брови, большой рот, агрессивные скулы, мощный подбородок и неимоверно высокий рост. - В ту сторону, - ответил он холодно на чистом польском и неохотно указал рукой в нужном направлении. Бартломей сбивчиво поблагодарил его, поспешно вернулся в свой автомобиль и в страхе покинул это место. Таких странных поляков он еще не видел. В течение следующего часа он продолжал плутать в тумане, а когда это вредное природное явление отступило, обнаружил, что находится вообще неизвестно где. Рассудив, что сделал все, что было в его силах, Бартломей сдался и позвонил Ажуоласу. - Чтоб тебя сто налимов! – ответил тот, сердитый и разбуженный. – Ты хоть знаешь, который час? - Значит, мне в три ночи названивать – это в порядке вещей, а тебе в одиннадцать утра позвонить – криминал! – огрызнулся Бартломей. – Я заблудился, как мне до тебя доехать? Сначала Ажуолас с минуту просыпался, потом пять минут ржал и издевался, минуты три выяснял, на какой улице находится незадачливый польский путешественник, и затем десять минут пытался вспомнить, на каком это конце Вильнюса. Разобравшись, он продиктовал Бартломею соответствующие навигационные действия и завалился обратно на подушки – поспать до приезда дорогого и самого лучшего друга. Поляк перезвонил ему через час. - Все, я на кольце, только не могу твой поворот найти, - сказал он. - Ну, справа такой! – зарычал взбешенный Ажуолас – он ненавидел, когда ему не давали спать, даже дорогие и самые лучшие друзья. - Я помню, что он справа был, а теперь – веришь, нет – его там нет! - Да как нет-то?! - Так нет! Сперли! У вас же все прут! Ажуолас выдержал небольшую паузу, чтобы проснуться. Только Бартломей начал беспокоиться, что обидел его патриотические чувства, как тот расхохотался. - Короче, стой, где стоишь, сейчас я к тебе приеду! - сказал он поляку и вылез из постели. Мурлыча себе под нос и натягивая свитер, Ажуолас случайно выглянул в окно и увидел топающего по дорожке бывшего одноклассника с рюкзаком. - Пулемет! – открыв окно, весело заорал литовец на весь двор. – Тебя-таки выперли из университета! Максим Чарков развернулся, широко заулыбался и показал Ажуоласу кулак. - Щас ведь как поднимусь, Драздаускас! – заорал он в ответ. – Как печенье-то все сожру! - Погоди, я сам спущусь! Ажуолас наскоро оделся и побежал во двор. После окончания школы русский одноклассник Максим Чарков уехал учиться в Москву, поэтому радовал оставшихся в Литве друзей только на летних и зимних каникулах. - А Пыр-Ныр-Мыр вчера приехал, ты знаешь? – сообщил счастливый Ажуолас после того, как навопился, наобнимался и свалил одноклассника в убогий мокрый снег. Йонас Пономаревас, в скандальном прошлом Ванька Пономарев, тоже уехал учиться в Россию и приезжал только на каникулы. Недолго думая, закадычные друзья вызвонили его и втроем отправились в ближайшую пивнушку. - А я Вам говорил, что придет время, и Вы будете продавать нам алкоголь, как миленькая, - заговаривал Ажуолас зубы тамошней продавщице. Женщина улыбалась с небольшой укоризной, но все же умиленно. Она прекрасно помнила, как эти веселые нахалы нытьем и катаньем вымаливали у нее по баночке пива каких-то пять лет назад. У высокого столика стояли два старика. Оба – соседи сверху. Один из них – интеллигентнейший человек, профессор Вильнюсского университета, доктор никому не нужных наук Петр Николаевич, который научил Ажуоласа разговаривать русским матом и хлестать водку. Второй, тоже русский, был его закадычным другом, работал сантехником и за бескорыстную помощь добрым соседям пользовался уважением всего двора. Однако пьяны были оба, как сапожники. Выходной, Рождество. Сантехник сказал тост и крепко выругался, Петр Николаевич дал ему леща и гаркнул, тыча пальцем в молодых соседей у прилавка. - Тихо, Семеныч, дети тут! А дети забрали свое пиво с сигаретами и пошли гулять. Вспоминали школьные годы, рассказывали о своих новых приключениях… Собрали половину класса… Ушли в другой конец района… Обошли все скверы… Потревожили пару подъездов… Убежали от троих полицейских… Бартломей позвонил Ажуоласу где-то после обеда. - Ты меня там не ждешь? – спрашивал взволнованный поляк. – Я, оказывается, на другом кольце был. Теперь разобрался, скоро буду. В ответ он услышал громкое и пьяное лопотание Пулемета с раздутым языком и окровавленной губой: - Как определить, родился ли ребенок в Советском Союзе или после его развала? Очень просто! Советский ребенок на морозе лижет качельки! Потом раздался взрыв пьяного хохота, а потом Ажуолас не менее трезво завопил в телефон: - Бартек, где ты там катаешься? Ты про меня совсем, что ли, забыл? Едь на Виноградную, забери меня! - Куда-куда? - На Виноградную. Ну, улица такая. Есть Абрикосовая, есть Ромашковая, а вот эта Виноградная. - На какую еще Виноградную? Ты что, уже квасишь где-то? - Ну, забери меня, пожалуйста, от этих уродов! А то я упал, а они меня не поднимают! Пока чертыхающийся, на чем свет стоит, Бартломей искал Виноградную улицу, Ажуолас и его веселая компания уже успели перебраться в какой-то другой ботанический сад. Ближе к вечеру поляку все же удалось их отловить. И развозить по домам «дебильный 12-й А» тоже пришлось никому иному, как ему. Все-таки Рождество – праздник семейный. Между прочим, Ажуоласа уже спохватились дома. - Бартломея, наверное, встречает. Он собирался приехать сегодня, - отвечал господин Драздаускас на реплику жены: «Скоро за стол садиться, а этот спиногрыз где-то шляется!» - Ох, уж этот Бартломей! – вспылила госпожа Драздаускане, яростно пырнув ножом помидорку к праздничному салату. – Как же мне не хочется, чтобы Ажуолас ехал в Америку вместе с ним! - Что ты такое говоришь? Бартек же нам как родной! - Ну, это здесь он нам родной, а в Америке мало ли, чего может выкинуть. Там соблазнов много, этот поляк испортится в два счета, я ему не доверяю. Ему-то родители денег много дадут, он там в ус дуть не будет. А мы нашему сколько можем дать? Да и страна чужая, куда он пойдет, если что случится? Ой, неспокойно мне… А тем временем не заслуживающий доверия поляк вез пьяных в стельку Ажуоласа, Пулемета и Пыр-Ныр-Мыра домой. - Приехал, называется, домой! Представь, я даже до подъезда дойти не успел! – талдычил Максим, сидя в пассажирском кресле и дергая Бартломея за пальто, чтобы тот его слушал. - Драздаускас, сними шапку, жарко! – ворочал непослушным языком Йонас. Ажуолас с блаженной пьяной улыбкой снял шапку. Пыр-Ныр-Мыр захохотал. - Драздаускас, надень обратно, ты такой кулема! И Ажуолас надел шапку с той же глупой широкой улыбкой, которая ввергла Йонаса в истерику. Тот развалился на заднем сидении и заржал, как сто индейцев, потом закашлялся, и его стало тошнить. - Так, если кто-нибудь наблюет в моей машине – высажу и задавлю! – пригрозил Бартломей. Ажуолас неловко подался вперед, вцепился пакостными ручонками в водительское сидение и высунул свою любопытную разбойничью физиономию из-за подголовника. - Бартек, а ты чего остановился? Зеленый же еще! – залепетал он пьяно. - Он мигает. - А ты что, не успел бы? А почему ты никого не обгоняешь? - Слушай, сам ездить научись и обгоняй тогда, кого хочешь! - Ой, а это что за штучка? Ажуолас нащупал под сидением рычажок и потянул за него. Капот автомобиля распахнулся, как плащ Бэтмэна, и перекрыл Бартломею все видение. Чудом не организовав ДТП и таки добравшись с горем пополам до дружного уютного дворика, где выросли эти три сволочи, поляк выпроводил Пыр-Ныр-Мыра с Пулеметом и принялся волоком вытаскивать Ажуоласа из автомобиля. Буквально на минуту, чтобы забрать сумку и поставить машину на ядреную сигнализацию, Бартломей усадил буйного товарища в заснеженную песочницу, а когда вернулся к нему, тот свернулся калачиком и наотрез отказался идти домой, уверяя, что будет спать здесь. Никакие уговоры не увенчались успехом, Бартломею пришлось взять Ажуоласа под мышки и тащить до подъезда. - Открывай дверь! – рявкнул поляк, поднося товарища за шкирку к домофону. - Ум-ум, - промычал литовец отрицательно. - Какой у вас номер? - Ум-ум. - Дай ключи! - Ум-ум. - Я тебе покажу «ум-ум»! - Ум-ум. Бартломей усадил Ажуоласа к стенке и сам стал ощупывать его карманы. Тот поднял визг: - Не трогай меня! Не люблю, когда меня мужики трогают! Убери свои похотливые руки! Люди, помогите! На его отчаянные вопли прибежал дежуривший этим вечером хорошо знакомый нам полицейский Станявичюс. К счастью, он знал Бартломея, иначе бы горемыке, вдобавок ко всем сегодняшним приключениям, пришлось встречать Рождество за решеткой. - Здравствуй, Бартек! Справляешься? - Справляюсь, пане. С Рождеством! Бартломей отыскал ключи в куртке друга, открыл дверь и затащил Ажуоласа в подъезд. Тот уже угомонился, перестал дергаться, как-то подозрительно затих и обмяк. - Эй… - встревожился поляк и усадил его на ступеньки. – Ну-ка не засыпай! Ажуолас не среагировал и уронил голову. Бартломей вспомнил жуткую историю о том, как один умник выпил на спор два литра водки и скончался от алкогольного отравления, и не на шутку переполошился. Он бросился было наверх, чтобы попросить родителей этой язвы позвонить в скорую, но Ажуолас неожиданно ухватил его за полы пальто, заставил пребольно упасть на ступеньки и вальяжненько на них расстелиться. - Бартек! - изрек литовец мудро и пьяно. – Если не знаешь меры – не пей! А то нахрюкаешься и валяешься потом везде! Пошли домой, нечего тут лежать! Встал на ноги, худые, длинные и подкашивающиеся, помог подняться разбитому в пух и прах Бартломею и, держась за его шею, соблаговолил довести себя до своей квартиры. - Мам, а я поляка нашел! – пьяно заулыбался он матери, когда та открыла дверь. – Можно, он у нас немного поживет? Госпожа Драздаускене поглядела на них, вздохнула и сказала мужу вполголоса: - А ведь все-таки неплохо, что Ажуолас поедет в Америку с ним… После того, как Ажуолас оклемался от рождественских праздников, ему с Бартломеем пришлось позабыть об отдыхе и развлечениях: им нужно было заполнить он-лайн анкеты на получение американской визы. Это были самые дурацкие анкеты, какие им когда-либо приходилось заполнять: все фамилии и имена – свои, родителей, ближайших родственников – нужно было переписать на английский, а попробуй-ка с ходу протранслитерируй всяких Гжегошей и Войцехов! Пришлось обзванивать всю родню до третьего колена, чтобы собрать с них паспортные данные, потом перезванивать им еще раз, чтобы уточнить их место жительства, а потом еще раз, чтобы узнать, где они работают. Нужно было транслитерировать названия городов, деревень и улиц, отвечать на самые разные дурацкие вопросы, но не это было самым страшным. Он-лайн анкета автоматически закрывалась по истечении 15 минут, и все приходилось заполнять сначала. - Собираетесь ли вы способствовать проведению террористических актов на территории США? – быстро зачитывал Ажуолас очередной вопрос с монитора. - Конечно, да, – отвечал Бартломей бесстрастно. - Доумничаешься – я тебе поставлю «да»! Дальше. Собираетесь ли вы заниматься торговлей наркотиками на территории США? - Да. - Иди ты! Собираетесь ли вы заниматься проституцией на территории США? - Нет. - А чего так? - Хотя чего мелочиться, ставь «да». Далее, анкету нужно было тщательно перепроверить, да не раз и не два, убедиться, что все адреса переведены правильно, номера и паспортные данные переписаны верно, галочки «да» под вопросами, положительный ответ на которые убьет на корню любую возможность попасть в Америку, убраны. И парни не зря сделали, что не поторопились, не пренебрегли этой предосторожностью, угробили себе дополнительных полкило нервных клеток, но добросовестно все перечитали и переписали. Если б они этого не сделали, Бартломей так бы и остался гражданином Монголии, а бабушкой Ажуоласа оказался его брат Мантас. И когда после изнурительного труда Ажуолас со спокойным сердцем твердой рукой собрался было нажать на кнопку «Завершить», ему пришло уведомление, что его анкета не может быть принята. Адрес его электронной почты был обведен красной рамочкой, что вызвало у Ажуоласа крайнюю степень недоумения. - Чего им не нравится? Я же все правильно пишу! – удивлялся он все сильнее с каждой неудачной попыткой переписать адрес. Бартломей задумчиво потер подбородок и предположил: - Может, дело в том, что у тебя в названии адреса фигурирует слово «маньяк»? - И что? Написано же, что лингвистический маньяк, а не какой-нибудь другой! - Так они тебе и поверили! Маньяк и в Африке маньяк. Надо вписать адрес с более безобидным названием. - Но у меня нет другого адреса! - Значит, надо сделать. Назови его «Хороший парень 2010». Поверь мне, с красивым адресом тебя пропустят и с бомбой, и с тремя килограммами наркотиков. Так Ажуолас и сделал. Незаметно пролетел учебный год, наступил май, и настала пора основательно готовиться к отъезду. В сокровенных мечтах парни уже всей душой и мыслями загорали на пляже Атлантического океана, прятались от торнадо в подвале кукольных американских домиков, прохаживались по бесконечному авеню среди ощерившихся небоскребов, ломали челюсти об гигантские порции американского фаст-фуда и болели на стадионе Янки за какую-то футбольную команду. Чтобы осуществить эту мечту, осталось только закрыть экстерном летнюю сессию. Бартломея не волновала сдача экзаменов, зачетов и кучи творческих работ, половину из них он оставил на осень. А Ажуолас чуть не сошел с ума, чтобы уехать в Америку со спокойной совестью и без долгов. О его мучениях, нервах, бессонных ночах и поисках подхода к характерным преподавателям можно написать целый психологический триллер. Когда он окончил школу, учитель истории, с которым Ажуолас конфликтовал больше всех, вскричал «Аллилуйя!» и передал эстафету страданий его преподавательнице по рекламному делу в университете. Улыбчивый и шебутной студент с милой хитрой рожицей и широким зубастым оскалом едва не довел ее до инфаркта на первом же практическом занятии, где учащиеся должны были представить свои рекламные проекты. Ажуолас выбрал тему кондитерских изделий. - Так как я рассчитываю на экспорт в Россию, мой слоган будет на русском: «Литовские конфеты «Белка» - сто процентов белка»! Вам, конечно, это ни о чем не говорит, но русские заценят, я вам отвечаю! А внизу уже можно приписку на литовском сделать: «Суровые литовские конфеты с мясом, костями и ореховой шелухой». - С каким еще мясом, Драздаускас? – вскричала обалдевшая преподавательница. - Ну, по идее, с беличьим, но, разумеется, беличьего мяса сегодня в больших количествах не достать. Это как птичье молоко. Оно же там, на самом деле, не птичье… Второй удар был нанесен в зимнюю сессию, когда Ажуолас пришел сдавать зачет. Преподавательница не стала предлагать ему билеты и спросила в лоб, чтобы отделаться от веселого студента как можно скорее: - На какую тему Вы можете со мной поговорить? - На любую! – ответил Ажуолас, захлопав бесовски засверкавшими глазенками. - Хорошо. Назовите мне основные типы рекламы. - Я не знаю, какие типы рекламы существуют, но честно Вам скажу, что в наше время очень много глупой рекламы. И актеры играют плохо, и графика некачественная... - Стоп-стоп! – перебила его преподавательница. – Что значит «не знаю»? Вы же сказали, что все темы знаете! - Нет, не путайте понятия, госпожа Александравичюне! Говорить обо всем и знать все – это две абсолютно разные вещи! Например, я могу не знать, сколько… - Достаточно! Придете на пересдачу! - Подождите, но я же еще не все сказал! Вы же еще не услышали, что я думаю о рекламе! - Вон отсюда! - А это уже хамство! Вы опять путаете понятия! - Убирайтесь отсюда вон, Драздаускас! - Почему Вы мне грубите? А вдруг я ранимый человек и от горя могу из окна выброситься? - Драздаускас, перестаньте испытывать мое терпение! Ажуолас встал, собрал со стола свои талмуды, подошел к окну, открыл его и выпрыгнул. - Пусть все знают, что на Ваших занятиях студенты бросаются из окна, госпожа Александравичюне! И пусть Вам будет стыдно! – заорал он в это же окно через две секунды – аудитория находилась на первом этаже. На пересдаче преподавательница предложила Ажуоласу сделку: она для приличия задаст ему пару простых вопросов, поставит зачет, а он перестанет валять дурака на ее занятиях. Договорились. До той роковой контрольной все шло тихо и мирно. Однако когда госпожа Александравичюне проверила работу Ажуоласа, то незамедлительно потребовала родителей Драздаускаса на ковер к декану факультета. - Нам, право, неловко, - мялась декан перед ними, когда те пришли. – Просто позор… Как в первом классе, ей-богу… - Что Вы, в первом классе все было более-менее, позор начался со второго! - возразила госпожа Драздаускене, элегантно махнув ручкой. - А после того, что он в шестом натворил, нам уже ни за что не стыдно, - кивнул господин Драздаускас, улыбаясь спокойной улыбкой удава. Как уже было отмечено выше, кроме своего отточенного до мастерства навыка выкидывать всякие штуки, Ажуолас был невзрачным и непримечательным. В шестом классе, в возрасте 13-ти лет, он впервые в жизни подрался. Его противником был новенький, переведенный в их класс всего два дня назад. После инцидента директор школы вызвала на ковер родителей обоих нарушителей порядка. Те переглянулись и неожиданно стали рассыпаться в извинениях. - Вы простите, пожалуйста! – ластились родители новенького. – Мы понятия не имеем, что на него нашло! Наш Паулюс такой тихий, он никогда не дерется! - Это вы простите, нам так жаль! – подлизывалась госпожа Драздаускене, а господин Драздаускас поддакивал. – Наш Ажуолас такой ласковый, такой ручной! Он у нас ужасно миролюбивый! Он даже плакал, когда мальчишки в детстве в войнушку играли! И что с ним сегодня произошло? - Это все возраст. В этом возрасте дети нередко бывают агрессивными. - Да, конечно. Тем более, переезд, новая школа, у вашего мальчика наверняка стрессовое состояние, и он может воспринимать все окружающее довольно остро. - Верно, верно. Да и к девочкам интерес у них в этом возрасте появляется. Наверняка, из-за девочки подрались, да? – вопросила мама новенького. Директор вздохнула с облегченной улыбкой. Она была счастлива, что в этот раз обошлось без разного рода: «Тихий! Все вы так говорите!» и «Да вашего бандита в клетке надо держать!». Она отрицательно помотала головой и ответила: - Да нет, из-за пингвинов. Произошло все на уроке географии, хотя началось до него. На английском разбирали тему «Проблемы подростка», где каждый мог высказаться о наболевшем. - У меня нет проблем, - ответил новенький, скромничая. - Да не бывает такого, чтобы ни у кого не было проблем, - сказала ему учительница. – Не стесняйся! Новый город, новый дом, новая школа, новые одноклассники, новые учителя – расскажи, что тебя беспокоит, не бойся. - У меня нет проблем, - повторил новенький упрямо. Учительница отстала, а Ажуолас ляпнул шутки ради: - После уроков у тебя будут крупные проблемы, парень! Итак, дожили до урока географии. Домашнее задание – «Северный полюс», которое Ажуолас не выучил, а его, как назло, вызвали отвечать. - Ну, Северный полюс был открыт французами, - стал он сочинять на ходу. – Там было очень холодно, ничего не росло, нечего было есть, зато там были белые медведи и пингвины, за которыми было очень интересно наблюдать. Новенький поднял руку. Учительница махнула Драздаускасу, словно говоря: «Садись, все с тобой ясно!» - и кивнула новенькому, приглашая ответить. - Я не согласен, - заговорил тот скованно. – На Северному полюсе есть только белые медведи, а пингвинов нет. - Как это пингвинов нет? – возмутился Ажуолас. - Пингвины живут на Южном полюсе. - А здесь бы я поспорил! - Сиди тихо! – вставила было учительница. – Не учил ничего, а спорить еще собирается! Но Ажуолас ее игнорировал: - Холодно и на Северном, и на Южном, поэтому на обоих полюсах живут и медведи, и пингвины! - Нет, это не так. Медведи живут на Северном, а пингвины на Южном. - Да я тебе говорю, что медведи и пингвины живут и на Северном, и на Южном! Ты мне не веришь, что ли? - Нет. - Ты меня сейчас очень сильно обидел! Я тебя когда-нибудь обманывал? - Да я тебя всего второй день знаю! Слово за слово, и на перемене они подрались. Но это была не та выходка, за которую родителям Ажуоласа было очень стыдно. В этом же учебном году, перед Пасхой, когда хозяйки закончили генеральную уборку, наш герой раздобыл на помойке (один Бог знает, что он там делал!) мужские красные семейники советского производства, и на следующий день в учительской у его классной руководительницы поинтересовались: - Извините, госпожа Мелдакиене, почему Ваш класс бегает по школе, извините, с трусами на голове? После перемены эти самые трусы обнаружили висящими на плафоне в кабинете истории. - Чье это добро? – спрашивала сердитая классная руководительница своих мальчиков. - Да кто Вам скажет? – сказал ей Ажуолас. – Проверьте сами, на ком есть, на ком нет, и все сразу станет ясно! Много всего было в веселой школьной жизни Ажуоласа Драздаускаса. А сейчас был университет, деканат, взволнованная преподавательница рекламного дела и возмутительная контрольная работа ее «любимого» студента. - Гм, хорошо, - поправилась декан неловко. – Госпожа Александравичюне, какие у Вас жалобы? Преподавательница рекламного дела, поджав губы, молча сунула декану листок с контрольной работой Ажуоласа. - Так, посмотрим. «Драздаускас А. Группа 1К. Контрольная работа. Задание 1. О, великие Девас, Вяльнас и Пяркунас! За что? Взываю к вам и умоляю на коленях! Прошу вас, помогите! Задание 2. О Господи! Боженька! Помоги! Я все сделаю! Прошу тебя, милый Боже, помоги! Аминь! Аминь! Аминь!» - декан помолчала. – Что это? – спросила она после этой паузы. - Это его контрольная! – ответила госпожа Александравичюне возмущенно. – Таких контрольных мне еще никто не писал! Я требую, чтобы Драздаускаса отстранили от моих занятий! Госпожа декан перечитывала контрольную работу Ажуоласа и еле держалась, чтобы не расхохотаться. - Госпожа Александравичюне, - сказала она, наконец, с трудом давя в себе смех. – Ну, не сердитесь на мальчика. Если его отстранить от Ваших занятий, он не сможет продолжать обучение. Зачем ребенку жизнь портить? Год уже отучился, осталось-то всего три! У нас и не такие фрукты были. Неужели этого не вытерпим? - Госпожа декан! – возразила преподавательница рекламного дела. – Я больной человек, у меня слабое сердце! Мне нельзя сильно смеяться, понимаете Вы это?! С тех пор прошел год, и Ажуолас заканчивал второй курс. Он учился слабо, ему не нравилась его специальность. В университет он ходил только ради однокурсников, которые слезно умоляли его посещать занятия, иначе они все вымрут от скуки. Этот год выдался крайне напряженным, Ажуолас был истощен и снова едва не схлопотал дистрофию. Досрочная сессия высосала из него последние силы. Бартломей не раз наблюдал, как его друг, разговаривая по «скайпу», засыпал на полуслове. - Иди спать, чудо, – говорил в таких случаях поляк. - Учить надо, мне рекламу завтра сдавать, - возражал сонный Ажуолас, роняя голову над книжкой и резко ее поднимая. - Иди поспи лучше, все равно ничего не выучишь в таком состоянии! - Я нормально, я не сплю! – настаивал Ажуолас и валился со стула, утягивая за собой тетрадки и учебники. Он так и не сумел ничего выучить и на следующий день пришел сдавать досрочный экзамен по рекламному делу с пустой головой. Когда он взял билет, прочитал вопросы и поздравил себя с тем, что ему не светит даже неуд, госпожа Александравичюне протянула ему его экзаменационный лист с хорошей оценкой и сказала вдохновляющее: - Желаю удачи в Америке, Драздаускас! Найди себе хорошую работу, заработай денег, женись на хорошей девушке, останься там и не возвращайся сюда больше никогда!!! Таким образом, упрямый неунывающий литовец выдержал и это испытание и досрочно сдал сессию за две недели, после чего пообещал себе, что если еще раз соберется в дальние края, то только после окончания университета. Предстояло преодолеть последнее препятствие – пройти собеседование в посольстве на получение американской визы. Ближе к этому дню тур-агенство, которое занималось отправлением литовских студентов в Америку по программе Work and Travel, выдало Ажуоласу документ под названием «джоб-оффер», из которого парень, наконец, узнал, где, кем, как и за сколько будет работать. Бумага была заверена собственноручной подписью американского работодателя. Связавшись с поляком, Ажуолас был счастлив услышать, что того направили в этот же самый город. Оушен Сити, штат Мэриленд. Городок представлял собой крохотный вытянутый полуостров, состоящий, главным образом, из одной улицы, половину которой занимала пляжная зона. - Туда многих отправляют, - сказал Бартломей сосредоточенно. – Вообще, засылают на всякие пляжи и курорты, где народ летом тусит. Мэриленд, Флорида, Оклахома или что-то типа того. Видать, наплыв большой, много обслуги надо. - Бартек, мы это сделали! – счастливый Ажуолас протянул руки, собираясь обнять монитор. - Не торопись, у нас еще собеседование, - мрачно остановил его Бартломей. Сегодня он был угрюмым, выглядел нездорово и с головой кутался в теплую толстовку. - Оно не такое уж и сложное, - возразил обеспокоившийся Ажуолас. Он прекрасно знал, что поляк был слаб в английском. – Все основные темы мы разобрали, по фразам я тебя натаскал. Все будет нормально! Если, конечно, на тебя не снизойдет озарение и ты не выдашь им на чистейшем английском, что хочешь найти себе американскую телку и остаться там на ПМЖ! Бартломей как будто повеселел и, наконец, молча улыбнулся ему. - Что с тобой? – спросил Ажуолас серьезно. Поляк стянул с головы капюшон толстовки и выпустил на свободу копну волос болотно-зеленого цвета. - Это что за твою мать? – завопил литовец, в отчаянии хватаясь за голову. Его реакция совсем убила Бартломея, тот накрыл лицо руками и завопил со злостью: - Это все Влодек и Франек! Мы играли в фанты, Влодек предложил! Я не знаю, какая тварь это написала! Я был в дребадан, мне было фиолетово! Я помню, как Франек побежал за краской, потом ничего не помню! Увидел утром! Она ничем не смывается! Ажуолас хлопнул себя по лицу. Он, как никто другой, знал, как опасно играть в фанты и шарады с друзьями Бартломея. То ли они были не в курсе, что такие забавы остались прерогативой людей среднего возраста на скучных семейных посиделках, то ли просто имели сдвиг по фазе, но до безумия обожали играть в фанты, шарады и прочие детские игры, когда напивались. Инициатором детского сада всегда был большой толстый Влодек, бывший одноклассник Бартломея. Вечер, элитарная польско-русская гимназия окончила занятия, трехметровые ворота распахнулись и выпустили на волю умаявшихся учеников. Богатые родители не торопятся за своими чадами, поэтому Влодек предлагает взять по банке газировки, пойти в парк и поиграть в шарады, и 19-летние здоровые парни в красивой строгой униформе скачут и кривляются на виду у всех, изображая Ван Хельсинга, арматуру, колчан, воспаление хитрости, неспортивное поведение, Свидригайлу Ольгердовича и прочие несуразности. Ночной клуб, студенческие сборища, все пьют, танцуют, веселятся, - а Влодек и Ко лепят на лбы друг друга бумажки с надписями «Гитлер», «банан», «русалка», «варенец» и так далее. Фанты были самым жестоким развлечением, потому что острозубые поляки умели придумывать самые нелепые задания: сходить к соседям попросить овса, поменяться с прохожей девушкой обувью, станцевать вальс с деревом, притвориться зомби и напугать 12 прохожих. Ажуоласу как-то досталось станцевать стриптиз на площади Старого Города – пришлось танцевать, а потом удирать от полиции, несмотря на то, что в фанте о таком задании не упоминалось. Теперь и Бартломей нарвался перед самым собеседованием. Как он уже признался, в этом мероприятии ему подсобил Францишек, его 16-летний сосед, маленькое эмо, которое вставляло в свои глаза разнокалиберные линзы и красило голову во все цвета радуги. Бартек сразу догадался, что это его рук дело, когда утром увидел себя в зеркале. Он мог легко покрыть себя пирсингом и татуировками от ушей до пят, однако над своими роскошными золотистыми кудрями в здравом уме и трезвой памяти не посмел бы надругаться никогда. Бартломей выглянул из ванной комнаты и осмотрел гостиную – на полу вперемешку с пустыми бутылками, подчищенными тарелками из-под закусок и недоеденными чипсами валялись его друзья; толстый Влодек в вечернем мамином платье занимал весь диван, а его волосатая нога – соседнее кресло, на втором спала Марыська, голая кошка Бартломея. А Францишка нигде не было. Держась за стены и старательно переступая через бутылки и друзей, Бартек добрался до балкона, с усилием повернул заедающую ручку и вывалился в солнечное свежее утро летней Варшавы. - Франё, я иду тебя убивать! – заорал он в сторону коттеджа, что стоял напротив. Вдруг он увидел, как к этому коттеджу подъезжает автомобиль родителей Францишка, выругался и поспешно ретировался обратно в дом. Родители не заметили своего молодого соседа, потому что в ужасе осматривались по сторонам и пытались угадать, что произошло на их улице: как баки с мусором оказались перевернутыми, асфальт – разрисованным вместе с соседскими машинами, а туалетная бумага – развешана по яблоням. - Это уже слишком! Это уже не свобода самовыражения, это черт знает что! – ругалась молодая мать Францишка, выбегая из машины и устремляясь к дому. – Пане Францишек Дрогоёвский! – закричала она с порога. – Мы доверились тебе и оставили одного на ночь, а ты уделал всю улицу! Что о нас соседи скажут? Разбуженный Францишек сбежал вниз по лестнице – длинные черные волосы с ядовито-яркими прядками спутаны, один глаз нормальный, а во втором – белая линза, которая смешала зрачок с белком, руки изрисованы гуашью в попытке сымитировать вскрытые вены, пижамные штаны с Винни-Пухами сваливаются с плотно обтянутых кожей тазовых костей. - Это не я! – загундосил Францишек обиженно. – Это Бартек! Он уезжает в Америку! Он устроил пьянку, и они стали играть в фанты! - Бартломей Вьенкевич – приличный парень, он бы никогда ничего подобного не натворил! – возразил подоспевший отец. Ажуолас злился, хохоча, и хохотал, злясь, - и смех, и грех. Какими бы детскими и дурацкими ни были развлечения его польских знакомых, их выходки ему вспоминались даже после самых жестоких попоек с провалами в памяти. Друзья Бартломея споили Ажуоласа чуть ли не тем же вечером, когда он впервые приехал в Варшаву. Это было совсем не то, что с литовскими одноклассниками. Вроде, пьянка та же, гулянка та же, вылазка в центр города та же, только поляки – другие. С ними было как-то легче, добрее и несуразнее. В ту ночь гуляли по Варшаве до рассвета, орали и мешали людям спать, - и вовсе не со зла! – извинялись перед ними за это, тащились на другую улицу, сшибали мусорные баки своими пьяными задницами, ставили их на место, пугали припозднившихся с работы женщин, предлагая проводить их до дома. В Вильнюс Ажуолас вернулся под впечатлением. И на следующее утро его отца угораздило прочитать в газете: «В Польше запретили переходить улицу на четвереньках». - Ажуолас, это с тобой никак не связано? – пошутила мама на свою голову. - А чего сразу связано-то? – возмутился тот, густо краснея. – Ну… Было раз, я споткнулся чуть-чуть на светофоре! Ну… Я тогда пива маленько хапнул! Ну ладно… Я на нем расстелился, но не более того! Ну… Ладно, ладно, меня поднимали! Ну, хорошо! Я был в хлам и валялся по всей дороге! Но было три часа ночи, полиции поблизости не было, все спали, КТО меня спалил?! Обалдевшие родители еще не успели переварить столь любопытные откровения, а опозоренный Ажуолас уже сбежал из кухни. Конец мая и начало июня 2010-го года в Литве выдались холодными и дождливыми. Угрюмый пасмурный Вильнюс накрывали тучи, собиралась гроза. Даже не сыграло роли предупреждение в памятке по прохождению собеседования в посольстве: «Независимо от прогноза погоды возьмите с собой теплую одежду и наденьте теплую обувь. Возможно, придется провести на улице несколько часов». Утром у ворот американского посольства в столице Литвы собралось более тысячи молодых людей со всей страны. Не спасали ни шерстяные носки, ни кроссовки на толстой подошве, ни куртки, ни плотные джинсы – студенты промокли и дрожали, как брошенные в лужу котята, и жалость пробрала бы до глубины души любого, кто нашел бы время представить, что эти дети через пару дней отправятся за тридевять земель Бог весть зачем. Представители агенств собирали своих подопечных в колонны, отбирали у них сумки, мобильные телефоны, ключи и прочее имущество, наклеивали на их куртки номера, забирали паспорта и требовали соблюдать строжайший порядок, поэтому все происходящее походило на нечто среднее между концлагерем и скотобойней. Агенство подводило свои живые колонны к полицейской будке, и студентов по одному пропускали в само здание посольства. Там их обыскивали и сканировали, затем отправляли в следующую инстанцию. Все происходило быстро, бесстрастно, напряженно и зловеще. Потом сидели в светлой зале с высоким потолком, напоминающей заводской цех, представители агенств судорожно раздавали какие-то бумаги, что-то объясняли, что молодые люди силились понять, но в итоге все равно не понимали. Студентов забирали партиями и уводили в неизвестное. Ставили в очередь, которая начиналась от самих дверей. В пункте назначения шлепнули каким-то штампом, затем направили в другую комнату, битком набитую народом. Оказалось, что это тоже очередь, а еще один душный заводской цех с маленькой уборной – зал ожидания, который где-то вдалеке заканчивается узким коридором, по которому молодые люди сочатся вверх по лестнице, как струйка из водохранилища в трещину плотины. Здесь есть все, даже игровая площадка для детей, только нет буфета и изобилия сидячих мест. Есть болтовня, смех, ругань, возмущения, нытье, волнение, слезы, фантазии о еде, потому что приносить с собой в здание посольства что-нибудь съестное тоже запрещено. Все сидения заняты - студенты сидят на корточках и на куртках, другие подпирают стены. Духота, тяжело дышать. Одним жарко, у других озноб. Долгожданная лестница. Нескончаемые партии студентов. Еще один зал. Там хотя бы есть телевизор. Присели на десять минут, как полноценные люди, - на стулья. Снова согнали с места и поставили в очередь на почетном расстоянии от окошек, напоминающих банковские кассы. - Улыбаемся, там сидят настоящие американцы! – советуют представители агенств. Измученные молодые люди натягивают еле живенькие улыбки на бледные лица. Два часа на улице, шесть часов в душном помещении, без еды, воды, на гудящих от усталости ногах. Собеседование началось. Ажуолас стал свидетелем, как двоим отказали в визе, и заволновался. До этого он был спокоен: языки всегда были его коньком: литовский, а в английском он был лучшим не только в школе, но и в университете. Парень слышал вопросы, которые задают испытуемым, пытался составить ответы на них, но глаголы и существительные вылетали из его головы, подлежащие и сказуемые менялись местами. Кого-то отпускали быстро, других держали долго. Осталось два человека. Привели новую партию студентов. Какой-то парень стоит у окошка и с легкостью разговаривает на английском. Он явно нравится американскому испытующему. Один человек. У Ажуоласа затряслись руки и подкосились коленки, он постарался дышать глубже. Пальцы тискали памятку, текст на которой местами истерся, местами расплылся от вспотевших ладоней. В глазах стало рябить. Уши привыкли к зловещему приглушенному гулу. Ушел человечек, стоявший впереди и, как щит, защищавший от окошек с жестокими испытующими. От волнения засосало под ложечкой, ноги чуть-чуть онемели. Ажуолас чуть не поддался панике и успокоился насилу, уверяя себя, что в запасе еще минута или две. - Номер 4. Проходите, - раздалось сразу же, как он об этом подумал. Парню показалось, что сейчас он упадет в обморок. Ажуолас вонзил дикий взгляд в окошко под номером 4 – оно освободилось. Он огляделся, убеждаясь, его ли черед идти, и, натянув улыбку и сделав лицо попроще, подошел к кабинке. - Здравствуйте, сэр! – сказал он по-английски как можно дружелюбнее. За стеклом сидел высокий худощавый мужчина, больше похожий на немца, чем на американца, довольно-таки молодой, в очках и с пугающе серьезным лицом. Он ни черта не улыбался! Даже не поздоровался и сразу попросил паспорт. Дрожащими руками Ажуолас передал ему документ. Испытующий спросил без всякого интереса, на ходу делая необходимые проверки в компьютере: - С какой целью Вы едете в США? В голове Ажуоласа его голос прозвучал, как речь собранного инопланетянами робота. - Простите? - Цель поездки? – повторил мужчина равнодушно. Парнишка стал отвечать, запинаясь от волнения и понимая, что вместо подготовленного заранее красивого ответа несет чепуху: - Работать, встречать новых людей, завести друзей, путешествовать. - Куда нужно позвонить, если что-то случится? Столь резкий переход на другую тему сбил Ажуоласа с толку, и он с трудом вник в суть вопроса. - В полицию или больницу, - ответил он робко. - Нет, Вы должны сказать номер. - Номер? - Да. - Я не знаю. Ажуолас понял, что провалил собеседование. Год подготовки, сбор документов, заполнение анкет, куча бумаг, волнительное ожидание, лишний кредит, нервы родителей, убийственная сессия – все коту под хвост из-за какого-то непонятного номера. - У Вас есть памятка? – снова спросил испытующий резковато. - Простите? - Памятка. Правила поведения в США. - Да, есть, - ответил Ажуолас, вытянул из кипы нужный листок и протянул ему той же трясущейся рукой. Мужчина даже не взглянул на него и сунул своей жертве обратно. - Вы ее читали? - Конечно. - Присядьте и прочитайте еще раз. - А потом подойти к Вам? - Да. Называя себя последним идиотом и полудурком, которого еще свет не видывал, дрожащий, как осиновый лист, Ажуолас присел на сиденье в сторонке и стал судорожно искать в памятке все возможные номера. Краем глаза он заметил, что к его окошку подошел другой желающий получить визу, подумал, что теперь придется лезть без очереди, не мог найти номера, переживал и вообще не знал, что делать и как дальше жить. Нашел какие-то цифры, бегло прочитал, что это за телефоны. Горячая линия в случае похищения, горячая линия в случае сексуального домогательства, горячая линия в случае ущемления прав работника со стороны работодателя, посольство Литвы в США, служба против работорговли, служба поддержки. Очень длинные номера. Ажуолас попытался их запомнить, но плюнул на это гиблое дело, потому что в голову ничего не лезло, и записал цифры на руке. Дождался, когда роковое окошечко освободится, и, даже не успев собраться с силами, юркнул к нему. - Это снова я, - улыбнулся он строгому молодому мужчине и снова подумал, каким все-таки выродился идиотом и за какого тупицу принимает его этот американец с физиономией эсесовца. - Вы нашли номер? - Да. 10983… - парнишка сбивчиво стал зачитывать с руки, но испытующий перебил, не дав договорить: - Это хороший номер, но не тот. Ажуолас вытаращил глаза. - Вам нужно знать три цифры, - подсказал мужчина, увидев его замешательство и то ли решив помочь, то ли потеряв терпение. - 9-1-1? – робко прошептал бедный ребенок. - Правильно. - Я туда в любом случае должен звонить? – спросил Ажуолас, на инстинктивном уровне спасая свою репутацию, и тут до него снова дошло, что эта самая фраза вконец погубила его достоинство, а еще он употребил неправильный модальный глагол и для полного счастья умудрился поставить после него инфинитивную частицу. - В любом, кроме тех, когда Вам нужна медицинская помощь. Окей, где Вы учитесь? - Я – студент-второкурсник факультета экономики Вильнюсского… - Достаточно, Вы получаете визу. Резко прервав заученную на зубок и самую разумную фразу из всех тех, что Ажуолас произнес за все время собеседования, испытующий отдал ему паспорт со штампом и какие-то документы. - Большое спасибо! До свидания! Всего доброго! – рассыпался в любезностях затравленный бедолага, но мужчине, скорее всего, было уже все равно. Больше стыдясь своего фиаско с номером службы спасения, чем радуясь распахнутой двери в США, Ажуолас пулей вылетел из посольства и оказался с обратной его стороны (выход из этого здания оказался единственным путем без препятствий), у других ворот, за которые высыпали студенты, уже прошедшие всю эту жуткую процедуру, с блеском или треском, где родители встречали своих чад с поздравлениями или утешениями. Представитель агенства, работающего с Ажуоласом, встретил его, сухо поздравил, забрал нужные бумаги, сказал заехать завтра в офис и отдать деньги за авиабилеты, а сейчас идти на все четыре стороны. Догнал другой работник и отдал Ажуоласу куртку, которую тот от волнения оставил в кресле, когда искал злополучный номер, - хотя бы одно теплое и человечное воспоминание об этом месте. Уходя как можно скорее, чтобы больше не позориться, Ажуолас краем глаза зацепил одно счастливое семейство. Дочь и мать обнимались и плакали, отец сопел, гордо поднимая нос, поджимая дрожащие губы и сдерживая слезы, и верил, что держится молодцом. - Мы так рады за тебя, так рады! Ты наша умница! – всхлипывала мать. А Ажуоласа родители встретили не так радостно. Он вообще был против того, чтобы они брали в этот день выходной и караулили его у посольства. Завидев сына, оба выскочили из машины, такие же бледные и уставшие. Отец, оценив замученный вид Ажуоласа, крепко обнял его, прижал к своей широкой груди и тепло поцеловал в висок, промурлыкав: - Бедненький мой, тебя там пытали? Госпожу Драздаускене больше интересовали проблемы будущего расклада дел, нежели прошлого, и она спросила с надеждой в дрожащем голосе: - Не получил? - Получил, - разочаровал ее сын и показал страничку в паспорте. Мать взвыла и заплакала. И вовсе не от счастья, а от самого настоящего горя. Поздравления и небольшой торжественный ужин в честь будущего американца прошли уныло и печально, а затем госпожа Драздаускене до утра скрылась в спальне и глотала успокоительное. Ажуолас тоже был невесел и раздражен. Он не понимал, почему родители никогда не могут за него порадоваться, почему они считают, что он находится в постоянной опасности, почему они всегда думают, что любой представленный ему шанс обернется каким-нибудь провалом. Запершись в комнате с бутылкой спиртного, Ажуолас нажаловался Бартломею в «скайпе». - А что ты хотел? Они же родители, а родители бывают хуже маленьких детей, – сказал тот безучастно, скрывая, что сам злится и грустит из-за безразличия собственных родителей к его скорому отъезду. – А смотри, что я сегодня получил! Чтобы развеселить друга и самому отвлечься от своего понурого настроения, Бартломей раскрыл свой паспорт и ткнул одобренной американской визой в экран веб-камеры. - Бартек, ты получил! – Ажуолас сразу же оживился: бывали минуты, когда он немного сомневался, что американцы пустят в свою страну эту шляхетную цацу, которая не может связать по-английски двух слов и красит волосы в несмываемый зеленый цвет. – Сильно валили? - Нет, – ответил Бартломей. – Спрашивали всякую ерунду. Я подошел к тетке, – прикольная такая тетка была, – она у меня, кажется, спросила, какие языки я знаю. Ажуолас насторожился – что-то здесь не вяжется. Бартломей был полным профаном в языках, за одно это ему могли отказать в визе. - На английском спросила? – уточнил Ажуолас. - Ну а на каком еще? - И ты все понял? - Я понял слово “languages”, и достаточно! Так вот, я сказал, что знаю польский, русский, литовский, ну и, конечно же, английский, и мне без него свет не мил! А она – ого, как много, и ты их все прям так хорошо знаешь? А я такой – как на родных говорю, детка. - Да, особенно на литовском, - закатил глаза Ажуолас. - Да она ж американка! Она, поди, и не знает, что такой язык вообще есть. Она мне такая – а скажи что-нибудь по-русски. Нет, я, наверное, в Россию визу получаю, а не в Америку! А я ей – для такой очаровательной дамы я даже спою по-русски! Нет, ну а что? Я в школе столько этих русских песен перепел, мне как два пальца об асфальт! Мне, серьезно, не жалко было, я уже рот раззявил, а она мне сказала заткнуться, быстренько штамп поставила и сказала валить. Ажуолас засмеялся. У них с Бартеком была одна общая черта: как Ажуолас умел оставаться самим обаянием в последней стадии алкогольного опьянения, так и Бартломей умел быть галантным и очаровательным с кольцом в носу, скорпионом на шее и даже зелеными волосами на голове, которые ввиду попыток смыть краску любыми средствами местами стали рыжими и голубыми. - Ты даже подтянул свой английский перед собеседованием? – спросил Ажуолас, успокоившись. - В смысле? - В смысле – как ты этой тете зубы заговаривал, если ты в английском не шаришь? - Так я на польском ей зубы заговаривал. - И она поняла? - Нет, ну ты интересный! Если она работает в американском посольстве в Польше, почему она не должна понимать по-польски? Ажуолас снова расхохотался и Бартломей вместе с ним. - Наглая ты морда! – сказал литовец сквозь смех. – Приперся в посольство с зеленой башкой, по-английски ни в зуб ногой, врет, как дышит, работниц клеит! Да на ее месте я б охрану вызвал, а на месте охранника я б тебя в окно выкинул, а на месте дворника я б тебя подмел, а на месте веника я б об тебя сломался! Бартломей, хихикая, как гиена, ответил что-то не менее едкое. Этот литовский колтун снова сумел его рассмешить. Так они подняли друг другу настроение, успокоились и теперь могли выйти на финишную прямую с чувством вновь обретенного душевного равновесия. На следующий день мама Ажуоласа вышла из комнаты, повязав полотенце вокруг головы и не стараясь скрывать, как она огорчена и разбита. Рассеянно варганя семье завтрак, она бросила как бы невзначай: - Вы смотрели утренние новости? В Америке убили трех русских студентов. Они напились в бильярдном клубе и стали огрызаться с черными. Конечно, у всех только и было забот, как смотреть телевизор в семь утра. - Мам! – устало глянул на нее недовольный и не выспавшийся Ажуолас. – Я знаю, что ты огорчена, но это не значит, что мне тоже надо портить настроение перед самым вылетом. - А что я? Я рада за тебя. Слетаешь, мир посмотришь. Я просто увидела это в новостях, вот и все. Я не могла заснуть. А ночью передачу показывали про то, как какая-то турфирма отправила туристов заграницу, в Турцию или в Бразилию, не помню, их там встретили, отобрали паспорта и отправили на табачную плантацию. Они там работали с утра до ночи, их никуда не выпускали, не кормили, многие так и умерли от обезвоживания и теплового удара. Аника, наверное, впервые в жизни посмотрела на брата с сочувствием, а не с желанием прихлопнуть его чем-нибудь. Их мама активно практиковала выдуманные истории а-ля ценные уроки на чужих ошибках. Всегда, когда ее дети начинали предпринимать что-то, на ее взгляд, сомнительное, она тут же чудесным образом оказывалась ярым телезрителем и видела серию таких-то передач на эту тему по какому-то несуществующему каналу; или буквально на днях к ней обратилась тысяча клиентов, серьезно пострадавших именно в той сфере, которая вдруг заинтересовала ее детей. Познакомились они с кем-то по Интернету – это наверняка маньяки, которые не так давно успели изнасиловать и выпотрошить половину вильнюсского населения. Хотели они поучаствовать в каком-то конкурсе – это непременно обман, выманивание денег и работа на чьи-то проекты и диссертации. Стучался кто-то в дверь в отсутствие родителей – это точно пришли убивать детей и грабить дом. До подросткового возраста на Ажуоласа и Анику этот метод действовал безотказно, они всего боялись, а потом механизм запустил обратный процесс, истории мамы стали их раздражать, особенно Ажуоласа, когда он познакомился с Бартломеем: счастливый курвин сын был сказочно богат, единственный ребенок в семье, но даже его родители не оберегали, как зеницу ока. После завтрака отец повез Ажуоласа в агенство. Припарковавшись недалеко от крыльца конторы, он достал бумажник. Ажуолас уже проснулся, был нервным и угрюмым, не походил на себя самое, и вряд ли дело было в том, что он не выспался и за завтраком повздорил с мамой. До него дошло, что осталось преодолеть последнюю ступеньку, - точнее, подняться на это крыльцо, - отдать деньги за билеты, и пути назад больше не будет. Он осознал, что покидает свой дом, родных, друзей и все, что ему дорого, на четыре месяца, а это весьма не малый срок. Ему не мерещились лазурные берега и солнечные пляжи, веселые ночные клубы и щедрые «Макдоналдсы». Он не знал, что ждет его там, в США, как он доберется до работодателя, где его поселят, какие будут соседи по комнате и коллеги на работе. Он боялся. Не сказать, чтобы сильно. Его страх можно было обозначить словом «волнение». Но это было неприятное волнение. - Последний взнос, да? Остались только билеты? – раздражающе мурлыкал под боком отец, изображая довольного жизнью доброго папочку. - Типа того, - буркнул Ажуолас. - Держи. Да документы не забудь, - папа протянул деньги, сын молча взял их и собрался идти, но случилось нечто странное и неожиданное – отцовские пальцы не выпускали купюры. Ажуолас уставился на него в немом вопросе и удивился еще сильнее: лицо его родителя потемнело и стало суровым, очень серьезным, встревоженным. Никогда Ажуолас не видел у отца такого лица. - Еще не поздно, - сказал господин Драздаускас, пронзая сына пристальным взглядом темных глаз. - Ты о чем? – не понял Ажуолас. - Если не хочешь ехать – ну ее, эту Америку. Как чувствовал, что сын переживает! - Я хочу поехать! – возразил Ажуолас – скорее, из упрямства, чем от истинного желания поскорее туда попасть. Разумеется, он хотел поехать, но подготовка далась ему такими силами, что бывали минуты, когда Ажуолас жалел, что подвязался на это дело. - Тогда не вопрос, вперед! - отец, натянуто улыбнувшись, немедленно, будто испугавшись, разжал пальцы. - С ума сошел? - ворчал Ажуолас, выбираясь из автомобиля. Ему нужно было поругаться, чтобы справиться со своим волнением. – Да я зад рвал, чтобы туда поехать! Вы столько денег в это вбухали, а ты говоришь «ну ее»! В спину он услышал глубокий печальный вздох и отцовские слова: - Черт с ними, с деньгами. Парень остановился на долю секунды, вдумываясь в них. Потом поджал губы, стиснул прозрачный файл с документами в одной руке, тонкую пачку купюр в другой, прогнал одолевающее желание послать эту Америку лесом и броситься отцу на шею и направился вверх по судьбоносному крыльцу. Если бы он обернулся и увидел, как отец морщится, кусает губы и вытирает подушечками пальцев скупые мужские слезы, он понял хотя бы на миллионную часть, почему тот не хотел его отпускать ни в сентябре, ни сейчас. В распоряжении Ажуоласа оставалось два дня, чтобы насладиться делом, которое он ненавидел больше всего, - паковать чемоданы. Самым большим, что он собрался с собой взять, был ноутбук, который спокойно разместился в видавшем виды рюкзаке по соседству с футболкой и джинсами, зубной щеткой, бритвой и еще кое-чем по мелочи. Мама настаивала на полноценном чемодане с теплой одеждой, аптечкой и банными принадлежностями, Ажуолас отказался, она от него отстала и больше не беспокоила до самого отъезда. Рассудив объективно, что своим нытьем и заботливыми поползновениями, которые больше напоминали попытки утопающего ухватиться за соломинку, она портит сыну настроение, госпожа Драздаускене закрылась в спальне, глотая таблетки и запивая их собственными слезами. Напрасно муж, тоже убитый скорым отъездом сына, пытался убедить и ее, и себя в том, что нельзя портить ребенку жизнь, нужно дать ему то, что он хочет, нужно позволить посмотреть мир, побыть самостоятельным; какими бы последствиями все ни обернулось, это выбор Ажуоласа, не нужно ему мешать, иначе будет хуже. Мать была безутешна, отец с трудом сохранял улыбку на своем осунувшемся лице, дом погрузился в траур. Ажуолас старался не выходить лишний раз из комнаты и не встречаться с родителями. Целиком и полностью он потерялся в Интернете, прощался с многочисленными друзьями, обещал фотографии и впечатления – все, чтобы отвлечься от тоски и подкатывающих слез. Ажуолас много разговаривал с Бартломеем и обсуждал с ним всякие детали, начиная от сборов и заканчивая их дальнейшей встречей в Америке. Поляк вылетал на 12 часов раньше, и друзьям нужно было как-то пересечься, чтобы продолжить свой путь вместе. Оказалось, что Бартломея тоже провожали, как в последний путь, поэтому верный польский друг – еще и по несчастью – был зол, как черт. - Аудра только и делает, что либо пытается впиндюрить мне шкаф со шмотками и машину скорой помощи, либо плачет! – жаловался он Ажуоласу. – Я сегодня чуть с голоду не сдох! Говорю ей – я есть хочу, она – ну, чаю попей, я – а посущественнее чего-нибудь нельзя? Она – ну, с вечера же бигос остался. Говорю – дай горчицу, она – поищи в холодильнике. Она на кухне сегодня вообще не появлялась, сидит у себя, вяжет и ревет! Выйдет, зайдет ко мне – возьми куртку с собой, я – нет, возьми бинты с собой, я – нет, она разворачивается, возвращается к себе и опять вяжет и ревет! Ажуолас подавился ужином, который утащил из кухни в комнату. Аудра! Строгая, сухая и невозмутимая Аудра! Которая называет Бартломея ущербным чучелом, хрéновой шляхтой и лупит его вышитыми салфетками! Ревет! Долгожданный день вылета все же настал. Рано утром отец привез Ажуоласа в аэропорт. Наконец-то выглянуло и припекло ласковое солнце, как бы уверяя, что все будет хорошо. Сестра тоже поехала, несмотря на то, что вставать в такую рань ей не приходилось даже в школе. Мама справедливо рассудила, что не перенесет этого прощания и отправит сына в путь-дорогу в самом плохом расположении духа, и осталась дома. Ажуоласу казалось жутким, что придется расстаться с родными перед регистрацией и следующие два часа быть заточенным в отдельном зале, зная, что они все это время будут стоять перед зданием аэропорта и следить за самолетом, который унесет их дорогого человека далеко и надолго. - Пока, - обняла Аника, выпятив дрожащую губу. - Что вам привезти? – спросил Ажуолас. - Себя привези, - ответил отец, накрепко стиснув сына в объятьях. Они отпустили его, да так и остались стоять, пока Ажуолас не прошел регистрацию и не исчез за другими дверями, в последний раз махнув им рукой. Преодолев дюжину проверок и сканирований, паренек нашел свой зал и опустился в свободное кресло. За окном он увидел площадку с трапами, за ними – самолеты, разгонную полосу и солнечное утреннее поле. Он полетит через два часа. Чтобы занять себя хоть чем-нибудь, Ажуолас проверил мобильный телефон. Бартломей вылетел вечером и сейчас уже должен был пересечь половину океана. Ажуолас думал, как бы с ним встретиться. Несмотря на то, что у обоих конечным пунктом назначения был аэропорт в Ньюарке, разминка во времени была очень большой, а еще у литовца намечалась дополнительная пересадка в Вашингтоне длительностью в шесть часов. Ажуоласу было стыдно признаться, что за свои 21 год он ни разу не летал на самолете. Но он ни разу не поймал себя на мысли, что боится. Словно это был сон, а утром он проснется, как ни в чем не бывало. Быстро пронеслись два часа. Автобус отвез пассажиров к самолету. Ажуолас по закону подлости перепутал сидения, сел не на свое место, потом исправился и забыл об этом. Сердце начинало стучать сильнее. Пристегнулись, долго ехали по разгонной полосе, стюардессы вели инструктаж, проходили по рядам, проверяли, пристегнуты ли ремни безопасности, требовали выключить мобильники и вынуть из ушей плееры. Ажуолас усмехнулся, представив, как долго пришлось им возиться с Бартломеем, потому что даже собственные родители ничего не могли у него отобрать. Ажуоласу посчастливилось сидеть у иллюминатора, почти над крылом, которое наполовину закрывало обзор. Ехали так долго, что сосед по сидению, до этого попросивший у стюардессы бутылку самого крепкого спиртного, чтобы «налакаться и не просыпаться до самого Вашингтона», успел поведать Ажуоласу о своей панической боязни самолетов. - А Вы не смотрите все эти передачи про авиакатастрофы, - добродушно посоветовал парнишка. - Да я и не смотрю, - махнул рукой сосед. – Это, видимо, в крови у нас. Брат мой, на пять лет меня старше, уколов боится. Взрослый мужик, а увидит шприц – и хлоп, в обморок! - Здорово же! Укол можно поставить, пока без сознания. - Да нет же! Его сначала в сознание приведут, он опять шприц увидит – и снова в обморок. Он не боли боится, да и что ему этот укол – тьфу, ерунда какая! А ничего с собой поделать не может. Так и я. Знаю, что ничего не случится, а все равно боюсь. Мужчина снова махнул рукой, комфортно прислонился к спинке кресла и закрыл глаза. Ажуолас сочувствующе ему улыбнулся и принялся глядеть в иллюминатор. Разметочные линии на асфальте мельтешили так быстро, что стало рябить в глазах и дым, потянувшийся из-под крыла, сперва показался галлюцинацией. Ажуолас зажмурился и снова стал присматриваться к крылу. Он не ошибся – из-под него клубил дым. Парень собрался было поднять крик, но вспомнил о соседе, до смерти боящемся самолетов, сдержался, не желая стать причиной его преждевременного разрыва сердца, и активно принялся выделывать немые знаки, требуя стюардесс подойти. Одна из них отреагировала и направилась к нему. - Что случилось? – спросила она. Ажуолас начал изобретать собственную азбуку глухо-немых и на пальцах объяснил девушке, что его сосед боится летать, поэтому он не может озвучить, что его беспокоит, и просит ее саму посмотреть в иллюминатор. - Что-что? – переспросила стюардесса, ничего не понимая. Ажуолас повторил свои сбивчивые обрывистые телодвижения еще раз. Девушка резко выпрямилась и поспешно направилась в конец самолета. Ажуолас попытался ухватить ее за юбку, но безуспешно, тогда он отстегнул ремень безопасности и побежал за ней. Из-под крыла валил дым, и самолет следовало остановить немедленно, пока он не взлетел на высоту птичьего полета, и Ажуолас Драздаускас не стал виновником гибели нескольких сотен пассажиров. - Томас, в самолете псих, за мной бежит, разберись! – затараторила стюардесса испуганно, схватив своего коллегу, стюарда Томаса, за грудки. Стюард Томас покинул служебное помещение и как раз успел перехватить рвущегося туда Ажуоласа. - Мы взлетаем, вернитесь на свое место! – сказал он ему строго. - Там дым! – заговорил Ажуолас торопливо и приглушенным голосом, чтобы пассажиры его не услышали и не запаниковали раньше времени. - Где дым? Ажуолас взял стюарда Томаса за рукав и потащил к своему иллюминатору. - Что случилось, мальчик? – поинтересовался сосед, заинтригованный внезапным уходом Ажуоласа. - Н-ничего, господин, сидите, отдыхайте, все хорошо, - ответил Драздаускас и глазами указал стюарду на иллюминатор. Сосед, которого Ажуолас так трепетно оберегал от лишнего волнения, проследил за его взглядом и сам посмотрел в иллюминатор. - А, дым идет! – сказал он с легкой радостью. – Это ничего, это нормально. В первый раз летаешь? Вот, что успело произойти, пока самолет ехал по разгонной полосе. Ажуоласа усадили на место, успокоили и накрепко пристегнули ремнем безопасности, чтобы больше не вздумал бегать за стюардессами и пугать их. Он впивался взглядом в поля с редкими амбарами за разгонной полосой и пытался запомнить каждую деталь этой части Вильнюса, потому что никогда еще не видел свой родной город таким: открытым, широким и солнечным. Когда стали разгоняться, прижало к сидению. Взлетели. Скорости совсем не чувствовалось, будто это была загородная прогулка на автомобиле, даже не заложило уши, не прыгнуло давление, а в иллюминаторе все меньше и меньше становилась панорама города. Очень скоро можно стало увидеть весь Вильнюс и леса вокруг него, похожие на пласты лишая, реки превратились в черные тонкие нитки, а дороги совсем исчезли из виду. С высоты, на которой вряд ли летают птицы, столица Литвы напоминала римские развалины, белые, возвышенные и выстроенные в каком-то геометрическом порядке. Поднялись в облака. После минутного непроглядного тумана Ажуолас поймал себя на мысли, что не понимает тех людей, которые говорят, что в самолете смотреть не на что: ему заоблачная высь напоминала Ледовитый океан с голубыми проталинами, ледяными айсбергами и снежными бухточками, из которых он, если б был помладше, нафантазировал бы мягкое мороженое. Ажуолас потерял ощущение времени. Он понятия не имел, в котором часу другим пассажирам принесли одеяла. Сам он не сомкнул глаз за весь полет и чувствовал себя бодро. 10 с лишним часов прошли незаметно, Ажуолас потом и не вспомнил, чем занимался: болтал с соседом, а когда тот напился и заснул, смотрел в иллюминатор; потом самолет влетел в кромешную тьму заоблачной ночи, молодой человек стал мучить наушники и встроенный в переднее сидение телевизор; без аппетита поковырял обед; следил за траекторией полета, да с таким замиранием, словно это был футбольный матч. Ему казалось, что вот недавно они пролетали над Берлином, а тут вдруг одолели большую часть океана и на карте виднеются желто-зеленые пятна с названиями городов заветной американской земли.