Agapornis

Или к тому прохладному, светло-серому, чистому и молодому, чуточку ветреному, очаровательно потеплевшему дню в Польше. Дню такому же, как Ангелика Блюхер. Ангелика. Серьёзная девушка. Вайс, то и дело присыпая свой взгляд почтительной и целомудренной влюблённостью, посматривал на неё. Не торопился праздновать свою победу, но видел, что всё уже давно в его руках. Как занесенный в южное море айсберг, оттаявшая с краёв, по прежнему обжигающе холодная, но растекающаяся счастливой цветочной лужицей, теперь немного румяная, по-праздничному весёлая, по-облачному лёгкая, начавшая откровенно кокетничать Ангелика была блистательным результатом весьма долгой кампании. Вайс в течение нескольких бесконечно долгих недель дожидался её появления и тогда с неизменным препоклоением заявлялся в нужный дом на выходные обеды, где собирался маленький высший свет этого уголка Польши. Очаровать Ангелику было непросто. Но её принадлежность к слабому полу с самого начала начисто лишала её защиты. С каждой новой встречей полные какой-то тяжёлой пёсьей злобы ледяные глаза Ангелики суживались, начинали клониться то к полу, то к стенным часам, то к собственным острым коленям. Она уже не таращилась со скорбным видом прямо перед собой, не огорошивала какой-нибудь дикостью вроде «видели ли вы смерть?», не ходила, словно ладья по запруде, даже прокуренная солдатская хрипотца из её от природы нежного голоса начала испаряться. Вайс лечил её, словно лучший доктор, знающий нужные пропорции своих лекарств. И точно отмеривал кобальтово-синие взгляды в её сторону. Взгляды, слегка, едва заметно, но так, чтобы заметить она могла, приправленные рыцарским восхищением и немецкой романтикой. Белов с первого совместного вечера рассчитал Ангелику, словно на руках у него была её климатическая карта. Вайс знал, как нужно таинственно и скромно улыбаться, под каким углом поворачивать голову, насколько ласково и льстиво говорить и в какой степени игнорировать. Белов помнил, что завещал Пушкин. И довольно ставил где-то внутри галочку, когда вежливо отворачивался от Ангелики и несколькими секундами спустя чувствовал на себе её липучий и твёрдый взгляд. Ангелика Блюхер влюбилась как маленькая девочка, коей и являлась, несмотря на все свои элегантные, знаменитые и опасные странности. Вайс чувствовал своё превосходство над ней. Особенно когда приходил к ней, и она бросала свои рабочие дела, сначала только чтобы секундно метнуть в Белова испепеляющий осиный взор, затем чтобы подойти к нему и ошпарить несколькими бессердечными словами, а затем и чтобы подолгу стоять рядом с ним у дверей и неотвратимо расплываться в беззащитной улыбке, клеясь крошечной спиной к косяку, болтать ни о чём, а после уйти и на этом пути непременно обернуться, взмахнув светлыми короткими волосами и снова улыбнуться, улыбкой уже окончательно покорённой и счастливой. Вайс в ответ мечтательно любовался ею с видом наивного кавалера, а стоило Ангелике скрыться, неслышно пфыкал, но скептически закатывать глаз себе не позволял. Это кто-нибудь мог заметить. А после неоднозначной сцены, когда Вайс поздним вечером придержал для неё дверцу такси, а Ангелика невзначай, но уж слишком долго провела перчаткой по его ладони, Вайс решил, что пришла пора ещё более активных действий, и в праздничный день, выбрав для приглашения такой тон и минуту, что сам фюрер бы не отказался, позвал погулять вместе. Разумеется Ангелика, спрятав в платочке улыбку и своё женское счастье, самоуверенно мотнула своей кукольной головушкой и сказала, что подумает. Согласилась голубушка сразу и даже, подзабыв гордость, сама сообщила об этом Вайсу, чуть ли не прижавшись нордической напудренной щекой к его плечу. Был чудесный, весенний день. Холодноватый, пришлось надеть куртки и от нечего делать спрятать пустые руки в карманах — Вайс правильно рассчитал, что цветы будут лишними. Пошли на играющий немецкой музыкой фестиваль в историческом центре города с атмосферой Германии. Там на фанерных подмостках танцевали и скакали парами мальчики в костюмах маленьких баварцев и девочки в широких народных платьях, которые напоминали шляпки сыроежек, когда кружились. Народу было немерено, особенно немерено в этой толпе было военной вермахтовской формы и черных эсэсовцев. Было красно от знамён и свастики, коричнево от рубашек, весело от музыки и задорных возгласов, шёлково от развевающихся лент, цокотно от стройных копыт разряженных в перья и яркие попоны лошадей и повозок, легко от смеха детей, но тяжеловато под чьими-то невидящими взглядами. Их положено было не замечать, а просто разглядывать летящие карусели и качели, простаивать у разноцветных прилавков и деликатно просить у людей уступить дорогу. Вдоволь смущённо и таинственно намолчавшись, Вайс планировал купить себе и светящейся Ангелике выпить. Девушка и так уже была навеселе от синих глаз и солнечного света, а от алкоголя и вовсе бы расклеилась. Белов собирался навести разговор на то, чтобы она прекратила, в конце концов, ломаться и пообещала ему использовать свои связи, вернее, свои сомнительные связи, основанные на связях полковника фон Зальца, чтобы помочь Вайсу как следует устроиться на военной службе. Но сначала он осторожно, но цепко держал Ангелику под руку так, чтобы она и через пальто ощущала близость его тёплой силы. — Как быстро весна наступила, — никакого скрипучего песка в её голосе. Ангелика, противореча своим правилам, вертела головой и её светлые волосы метались на лёгком ветру. — Да… — каждое касание кончиков её пушистых льняных волос к своему лицу Вайс втайне недолюбливал и предпочитал чаще оборачиваться. — А это похоже на Ригу? — Ангелика, кажется, всё время смотрела на него и теребила в крошечных руках перчатки. — Как вам сказать. Не очень, — если уж Белов и смотрел на нее, то так, как если бы умел возвращать к прекрасной и простой жизни освежёванных пушных зверьков из чащи. — Рига лучше? — какая же она послушная. «Интересно, а Генриху бы она понравилась?» — Родина всё-таки… Выпьем что ли? — Вайс легонько потянул её и она тут же поддалась, ведь сейчас весила не больше бабочки. — Да, обязательно! Пиво! Я очень люблю светлое. Оно не такое горькое… — в загустевшей толпе её холодная рука сжалась паучком на запястье Вайса, но опомнилась, отпустила, отступила на шаг. — А как вам жилось в Риге? — Прекрасно. У меня был отличный друг, Генрих Шварцкопф. — Угу… — Генрих сейчас в Берлине, у своего дяди штандартенфюрера. — Ясно. — Какую рыбу мы ловили ночью в Рижском заливе. — Ха-ха, и с девушками?.. С девушками. Если бы… На лице блестят капли дождя. Что ещё? Морские прогулки, ночью, в шторм. Не одобряю. А если б, не дай бог?.. Виноват. Вживаться, вживаться, вживаться. Нужен Иоганн Вайс. Не нужен, долго ещё будет не нужен Александр Белов… А когда пришло время решительно репатриироваться, Вайс понял, что теперь всеми силами, лапами и когтями нужно цепляться за Генриха. Нужно опутать его и оплести, чтобы он и не помышлял уехать из Латвии, не захватив с собой лучшего друга. Поэтому дни холодности и почтительного отчуждения прошли безвозвратно. Белов иногда с возмущением замечал, что излишне усердствует в этом деле, но потом быстро успокаивал себя тем, что так и надо. Ведь не может быть и речи о том, что Вайсу нравится то, что он делает. Было бы безумием и сумасбродством, да и вообще некомпетентностью и чуть ли не дезертирством предположить подобное. Нет, Белов вовсе не примешивает личные интересы с интересами своей миссии. Личных интересов у него нет и быть не может. Ведь так? Да, чёрт возьми, именно так. Просто Генриха нужно ни больше ни меньше, чем влюбить в себя. Это необходимо. Даже в ходе короткого и опасливого соединения по радиосвязи со своими была одобрена такая тактика. Тактика, заключающаяся в планомерном преследовании и использовании влияния Шварцкопфов. А детали никому не интересны. Что Вайс мог сделать? Мог, прикрывшись своим мнимым днём рождения, пригласить Генриха в кино. И там, в темноте и шуме, не отводя зачарованного взгляда от серого экрана, найти под подлокотником его руку и долго держать в своей, покуда кожа не станет влажной. И ещё пришлось, вернее, не пришлось, а скорее повезло, ведь Вайс чувствовал, будто сбрасывает с себя наручники, повезло перестать постоянно морозить Генриха своим холодом, правильностью и деловитостью. Когда думаешь, что делаешь так ради миссии, всё получается так легко и естественно. Так легко опуститься в ад за упавшей салфеткой, опуститься, да и замереть так, смотря безумно снизу отвесно вверх. Смотря вот так, послушными синими глазами, положить руку Генриху повыше колена, смять в пальцах плотную ткань и потянуть на себя. Генриху это понравится. Его руки тут же опустятся на голову, сбивая с толку отросшие тёмные волосы. Но он долго не выдержит. Ведь только тогда и чувствуешь свою власть, когда против тебя бунтуют. А когда тебе прут навстречу, чувствуешь себя завоёвываемым. А его молодая свобода оказалась, словно подросший оленёнок, пугливой и гордой. Нет, Генриху, всё это нравилось, безусловно. У него так сверкали глаза, так дрожали руки, так учащалось дыхание, что у Белова не было сомнений. Но на этом отсутствии сомнений всё и заканчивалось, потому что Генрих откровенно боялся излишней взаимности. Вайс поздновато понял, что совершил несущественную, но всё-таки ошибку. Поздновато вспомнил, что Генрих болтал, что потому и воротит нос от девушек, потому что пуще холеры боится необходимости жениться на одной из них. Боялся он потерять свою свободу. Или пустоту в своём сердце. Эта самая пустота и была единственным свободным купе в поезде на Берлин, поэтому Белов прекрасно знал, что ему необходимо эту пустоту заполнить собой. Поэтому ему и пришла идея отправиться с Генрихом на рыбалку ночью в море. Долго уговаривать Генриха не пришлось, он согласился как только Вайс, сидя задом наперёд на вспоротом мотоцикле, смущённо потупился, а потом сверкнул синью полоумных глаз из-под вечной тьмы ресниц. Рижский залив с его покатым сосновым берегом и белым как снег песком нисколько не занимал Белова. Быстро наловив столько, чтобы можно было оправдать официальную цель этой субботней ночи, Вайс приступил к настоящим целям. Конечно, в палатке было жёстко и тесно, но жёстко и тесно было везде. Вайс шёпотом по-немецки ругался и сдерживал стоны под Генрихом так плохо, что тому ничего не оставалось, кроме как снова и снова повторять, что тоже его любит. Вайс, задыхаясь и выгибаясь как атлантическая сельдь, попавшаяся в зубы кошке, спрашивал, как долго. Генрих искренне отвечал, что всегда. Белов знал, что речам, сказанным в такие минуты, верить не стоит. Куда действеннее было самому, на выдохе, балансируя на опасной грани того, чтобы увлечься процессом, а не просто пропускать его через себя, прижимаясь ребристой спиной к груди Генриха и снова оседая под ним к брезенту, сдавлено убеждать, что сейчас же погибнет от тоски, если Генрих его оставит. Генрих наверняка тоже не верил, но покровительственно обещал, что сделает для Иоганна всё на свете. А потом в неожиданном разразившемся штормом море Белов спас их обоих. Не то чтобы этому предшествовал строгий расчёт, риск был слишком велик, но после Вайс убедился, что сложиться лучше обстоятельства просто не могли. Спасённая жизнь Генриха, его долгий, перемежающийся сбивчивыми благодарностями и квохчущий кашель на берегу и вся одежда на нём — промокшая до нитки. Добравшись до мягкого песка, под хлещущим ливнем они просто лежали, посмеиваясь, отчаянно ругаясь и восхищаясь своим приключением. Когда дождь кончился и занялся рассвет, разводить костёр по-прежнему было бессмысленно и сыро. Они сидели рядом на обглоданном морем стволе и ждали, пока встанет солнце, будто оно должно было подать команду к действиям. Плавание среди огромных и сумасшедших барханов волн, вдребезги разбитая лодка и нечеловеческий холод, пролезший под все слои кожи подвели Вайса как самые подлые противники. Подвели, потому что вынудили совершенно забыть обо всём на свете. И поэтому Белов смотрел на лицо Генриха, на котором застыли последние блестящие капли дождя, или это просто были океанские брызги, которые по причине холода не могли высохнуть. Так или иначе, ледяной каймой они сверкали в предрассвете на голубоватых веках и на обветренных песчинками щеках. Посиневшие губы Генриха немного дрожали, он редко моргал и мелко трясся. Его волосы постепенно светлели и становились золотыми, но припорошенными сединой соли. С каждой секундой разгорающегося северного утра его бледная кожа тоже покрывалась корочкой нежной позолоты. Алмазно-серые глаза светлели так же, как расчищался лилово-розовый горизонт на звёздном западе. Отзвуки душевной непогоды таяли, оставляя лишь отрытое долгожданному теплу спокойствие, пока рыжее солнце выпутывалось из стылой груды облаков как из пододеяльников. Вайс смотрел на Генриха, не поворачивая лица. А необходимость почувствовать тяжесть его головы на своем плече и потребность соединить его просолившийся холод со своим всё росла и росла, заполняя всё внутри. Довела в конце концов до того, что Вайс вытащил руки из своих промозглых карманов, коротко дёрнул плечами и, прежде чем Генрих открыл рот, чтобы деловито заметить, что пора развести костёр, кинулся на него. Уронил спиной на узорчатый песок, обнял и почувствовал, что свитер на нём мокрый, а сам он несмотря ни на что тёплый и живой, как сжатая в ладони птичка. Генрих охая засмеялся, провел рукой по волосам Белова и рассеянно сказал то, что говорил всё чаще в последнее время. «Ты изменился, Иоганн». А после, когда они обсушили одежду, пораздумывали над сломанной лодкой, затоптали костёр, и можно было уже уезжать, Генрих подошёл к краю моря, неторопливо поправляя ворот своей куртки. Вайс в тот момент возился с мотоциклом, уже предчувствуя, что они уезжают отсюда в последний раз. Интуиция у него работала не хуже другой механики. Впрочем, с чем тут сравнивать, когда другая механика, окончательно разболтавшаяся и забывшая о своих обязательствах, погнала Белова вперёд. К той кромке, где вода наползала на песок и где стоял, щурясь эскадре облаков на горизонте, Генрих. Кашу маслом не испортишь, ведь так? Излишним не будет обработать его ещё сильнее, хотя, куда уж больше? Но ведь не повредит? Как бы не надоесть ему своими объятьями… Наверное не стоит, он и так думает, что любит меня, этого должно хватить. Ну руки сами опутали оплетённую в чёрную кожу спину. Оплелись вокруг, прижали к себе, обняли так крепко, что ещё немного, и хрустнули бы кости. От этого Генрих, насколько позволял скованный объём лёгких, засмеялся и попытался освободиться, но, поняв невозможность вырваться из этих сетей, выдыхая остатки морского воздуха, откинул голову назад, куда-то на плечо Вайсу и, извернувшись, коснулся губами того, до чего мог достать. А Вайс так хотел снова повалить Генриха не песок и сделать с ним все те вещи, которые раньше казались ужасными и неестественными. Теперь этого хотелось больше всего на свете, но это точно было бы лишним. А потом было поздно. Инженера убили, и Генрих, ставший старше, роскошнее и изящнее в своём кожаном трауре был недоступен. Вайс не впервые видел его причёсанным и каким-то до болезненности элегантным, но впервые видел эту скорбную тоску, делающую его лицо таким немецким, таким сильным и вырезанным из какого-то благородного мрамора. Все те несколько дней, над которыми царствовали похороны, Вайс ходил за Генрихом как привязанный. Едва сведя светлые брови, Генрих всё время задумчиво смотрел куда-нибудь в угол или в пространство, поэтому Вайс мог сколько угодно смотреть на него, пытаясь запомнить до мельчайших подробностей. Конечно, Белов сохранял лицо непроницаемым, он вообще после последней ночи на заливе, осознав, насколько далеко зашёл, ругал и ненавидел себя так сильно, что нарисовал бритвенным лезвием на своём локте долгую и болезненную царапину, которая ещё очень долго напоминала о себе. Вместе с болью душу стали грызть опасения, что расстроенный смертью отца Генрих не проявит должного участия в его делах, и тогда пиши пропало. Поэтому Вайс и преследовал его, почти отчаявшись, запутавшись и чуть ли не напрямую напоминая о Папке. Генрих, такой безумно желанный, безмерно недосягаемый, уезжающий, чёрт побери, уезжающий. Латвия никогда не смогла бы забыть, какой он был красивый. Белов знал, что тоже не забудет. Но Латвия пройдена, надо двигаться дальше, а там впереди уж точно не будет места личным предпочтениям. Рассекая лезвием по подсохшей царапине, Вайс давал себе слово, что больше такого не допустит. Раз уж всё так безвозвратно заканчивается, с Генрихом хотелось проститься как следует. Но этого не вышло. Генрих просто по-дружески потрепал Вайса за больной своей тайной локоть и уехал на свой пробег. «Не унывай, старина». «Спасибо, Генрих». Дни проходили в дожде и ожидании. Вайс встретился с Бруно и получил новые указания. Просочиться в абвер. Всего и делов. Но удача, везение и вообще все законы природы по-прежнему упорно стояли за Белова горой. Он успешно выехал из Латвии, подгадав так, чтобы оказаться в таком вагоне, где мог бы столкнуться с Генрихом, который, конечно, ехал в вагоне повышенного комфорта, а не теснился с другими запуганными и счастливыми репатриантами. Но от Вайса было бы скрыться сложнее, чем, будучи иголкой, зарыться в стог сена. Где-то в полутёмном тамбуре, когда поезд взбирался в гору и замедлил ход, а потом и вовсе остановился на полустанке для передышки, Белов отыскал свою надежду и долго и безнадёжно целовал, прижав к стене, хоть Генрих смеялся и отнекивался. В конце концов, легонько хлопнув Вайса по щеке, пригладив светлые волосы и поправив на себе дорогой костюм, Генрих сказал, что он уже понял. Да, Иоганн, да, не волнуйся. Я поговорю о тебе с моим дядей, он обещал встретить меня на вокзале. Тебе вовсе не обязательно так вести себя. Мы, конечно, друзья, но тут ведь и слепой поймёт, что тебе очень нужна моя помощь, и ты ради этого так унижаешься, что мне не хочется в этом участвовать. И прекрати говорить, что ты меня любишь и что я единственный близкий тебе человек, надоело, честное слово. И вообще, ты изменился, Иоганн. Рабская философия. После этого Генрих ушёл, а Белов минут десять простоял в прострации, сжимая в железной ладони поручень и боясь признать, что всё пропало. Но нет, отлегло, не пропало. Но как замирало сердце от уже пущенного по венам яда в тот момент, когда Вайс среди скученной толпы увидел по-королевски проходящего мимо Генриха… Тот был блистателен, знаменит и опасен. Его чемоданы нёс какой-то человек. А потом Генрих, заметив кого-то немного ссутулился, на удивление стал как-то меньше, моложе и тщедушнее. Стал снова похожим на того, кого иначе чем мальчик не назовёшь, и робко пошёл к стоящим в стороне людям, по-вороньи чернеющим блистательной эсэсовской формой и плащами. К одному из этих людей Генрих подошёл и с понурым видом ткнулся печальным лицом в его плечо. «А из него вышел бы неплохой актёр» — слегка презрительно подумал Вайс, медленно, но верно пробираясь в первый ряд поющей толпы. А этот, судя по всему, Вилли Шварцкопф холодновато и твёрдо приобнял Генриха за плечи, прикрыл глаза и коснулся щекой его уха, наверняка коснулся и его золотых волос, но думать об этом было так обидно и по-непонятному оскорбительно, что Вайс даже удивился. А Вилли решительно отстранил Генириха от себя, причем Генрих не сразу поднял лицо, а исподлобья посмотрел на дядю, скорее всего, невероятно печальными и бархатисто-сизыми глазищами, полными родственных слёз. Вайс не слышал, что Вилли говорил племяннику, но уж больно близко находились их совершенно непохожие лица. Сцена была та ещё. Генрих скорбно склонил лицо в сторону, успешно изображая из себя траур невинности, а Вилли всё держал в своих лапах его плечи, а потом и вовсе прижался носом к его виску… Подобные нежности при всём честном народе показались Вайсу возмутительными, но, к счастью, вскоре это кончилось. Вилли, по-прежнему не снимая руки с его плеча, стал представлять Генриха своему внушительному эскорту. …Вайс на секунду даже не поверил тому своему счастью и успеху, которые были вполне заслуженными, но казались нереальными. Но это правда. Генрих нашёл момент, чтобы обернуться на шумливую толпу и окинуть всё еще трогательным щенячьим взглядом. Вайс стоял на виду, поэтому Генрих его заметил. Не улыбнулся, но каким-то пренебрежительным жестом, каким посетители подзывают к себе официантов, поманил к себе. Вполне искренне восторжённо улыбаясь, включив на полную мощность все свои очарование, обаяние и неотразимость, но сполна накрыв это угодничеством и рабской философией, Вайс пошёл вперёд. Его попытались остановить, но он смог пробиться. Решалось самое главное. Нужно, просто необходимо было произвести правильное впечатление. Насколько это было сложно и значимо… Настолько, что даже Генрих, весь такой гордый и свободный, перед дядей пытался что-то из себя изображать, то почтительно опуская лицо, то пряча глаза за ресницами, то с сыновней любовью и признательностью смотря на дядю. Конечно, ведь судьба Генриха тоже решалась в этот момент. А Вайс так и вовсе стоял ни жив не мёртв, весь превратившись в радар и горностаевую шкуру. Его не замечали. — Мальчик, — с ласковой улыбкой Вилли смотрел на Генриха и мило трепал его по подставленной шее… Белова изнутри передёрнуло от того, с какой игривой нежностью Генрих после этого посмотрел снизу вверх на дядю. Не успел Вайс возненавидеть его за такие взгляды, как понял, что Генрих пошёл на такой отчаянный шаг ради него. Ради него… — Дядя Вилли, вот, — излучая покорное семейное взаимопонимание старшего перед младшим, Генрих кивнул в сторону робко замеревшего Вайса. В голосе Генриха было так много сахарной сладости, что ответить ему отказом было просто нельзя. — Это тот самый, Иоганн… — Ах ты… — пренебрежительное обращение получилось у Вилли каким-то яростным. У Вайса промелькнула в голове обречённая мысль, что манипулировать этим человеком или хотя бы понравиться ему не удастся от слова совсем. Бесполезно. — Я слышал о тебе. За твои услуги моему покойному брату и нашей семье… — Если тебе что-нибудь понадобится, — Генрих аккуратно ввинтился в речь дяди, после чего обожающе посмотрел на него. — Да… — протянул Вилли, несколько нехотя. — Найди меня после проверки, — напускная теплота во взгляде Генриха касалась и Вайса и он чувствовал, что под ней невозможно не растаять даже гестаповцу. — Вы разрешите, дядя? — Да! — весело воскликнул Вилли, ухватил Генриха за локоть и потащил за собой, эскорт двинулся следом, Вайс остался стоять на месте. — А теперь в отель, короткий привал, и в Берлин, работать, работать, сама судьба указывает нам путь дальше на Восток!.. Белов видел, что по дороге Генрих обернулся и сделал ему какой-то просящий, но нерасшифровываемый знак глазами. Вайс неопределённо кивнул и закусил изнутри губы. Что ж, Генрих и впрямь потерян. Этот хренов дядя утащит его в Берлин и никогда, никогда больше… Но не время об этом думать. Вайс двинулся в сторону контроля. В голове у него была сотня планов, но все они были ненадёжными. Самым лучшим и трудновыполнимым был один — снова найти Генриха и снова попросить. Попросить, чтобы Вилли одним своим телефонным словом устроил его шофёром. Невыполнимо. Но случилось ещё одно чудо. По вокзальному проходу, в котором вжимался в стену Вайс, пронёсся на всех парусах, вряд ли Белова узнав, явно чем-то недовольный, огромный и мощный Вилли Шварцкопф. Вся его чёрно-медная свита за ним. С ними Генрих. Генрих. Белов будто не видел его тысячу лет и встретил его такой влюблённой улыбкой, что Генрих усмехнулся, смущённо опустил глаза и, проходя мимо, в шутку и заговорщически провёл рукой по животу Вайса. Белову только и осталось, что как на привязи пойти за этой процессией мимо оборванных связанных партизанок и разбомбленных зданий. Найти сияющего Генриха удалось возле шикарной машины, подаренной ему дядей. Но не удалось сказать ему и пары слов, потому что из ближайших ворот снова появился светящийся улыбкой, силой и властью Вилли в наброшенном на плечи кожаном плаще. — Ты готов, Генрих? — Да, дядя Вилли. А Белов решил, что пусть. Да или нет, а там уж хоть трава не расти. Он упрямо попался на глаза Вилли и снял с головы фуражку, от волнения слегка спутав краски эмоций на своём лице и посмотрев на Шварцокпфа слишком навязчиво и смело. — А-а-а, ты? Разряжаемая паровозными свистками пауза затягивалась. Вайс коротко переводил взгляд на Генриха и обратно на Вилли. Генрих глуповато и хитро улыбался, он сейчас думал только о новой машине. Вилли жабьим презрительным взглядом сверлил Вайса, затем переводил на Генриха и тут же теплел. — Да, — твёрдо сказал он, задержавшись на Генрихе дольше приличного. Барским жестом полез во внутренний карман, не считая достал из кошелька несколько свёрнутых купюр. Передал их Генриху. — Я вам очень признателен, — нет, нет, у разведчика не должно быть гордости. Вилли лишь безразлично дёрнул уголком рта и пошёл к своей машине. Стоило ему отойти, как Вайс тут же выудил из руки Генриха деньги. — Спасибо большое, — и всё-таки Вайс себя презирал… Но… Но он ведь делает это не для себя, а для родины… — Успеха тебе желаем, — молодой, красивый и глупый. И совсем не презирает за это унижение. Нет, презирает, но не показывает. Немец всё-таки. — Ты со мной, Генрих? — нетерпеливо спросил Вилли перед открытой дверью своей машины. — С вашего позволения, нет. Вы разрешите? — Помилуй, твоя же машина. — Я за вами. — Простите, штандартенфюрер? — Вайс будто сорвался с обрыва. Да пошло всё к черту, он уже и так выглядит в глазах этих разъевшихся тварей половой тряпкой. Ниже падать некуда. Белов ощутил, что отвернувшийся к своей машине Генрих испуганно напрягся, а терпение Вилли и так уже было достаточно потревожено. Но отступать некуда. Позади Москва. — Да? — недовольно осведомился Вилли, уже повернувшись к нему спиной и лишь слегка обернувшись. — У меня есть возможность получить место в гараже. Ваше благожелательное слово… — Ты хочешь служить в гараже шофёром… — в голосе уже погромыхивала ручная злая жесть, но Вилли аристократичным жестом сбросил с плеч плащ в подставленные руки помощника и пошёл к стоящему неподалёку автомату, где другой его помощник уже набирал номер. — Говорит штандартенфюрер Вилли Шварцкопф… Как зовут? — Иоганн, — торопливо произнёс Генрих. — Вайс, — поддакнул ему Белов. — Иоганн Вайс, он будет служить у вас шофёром, — каждое слово Вилли не скупясь сдабривал гремучим ядом. — Да. Нет, только шофёром… Так Вайс и стал одинок. В следующую минуту Вилли, а затем и Генрих уехали, и он остался совершенно один в новом городе. Остался с неискоренимым чувством отвращения к себе и нарастающей усталостью. Но всё как всегда шло как по рельсам. Белов устроился на работу, где на сослуживцев вскоре сумел произвести отталкивающее впечатление с нотками зависти, ненависти и страха. Ещё бы, этот рижский шельмец не только получил работу по протекции гестаповца, но и с другими попадающимися эсэсовцами был знаком. Иоганн нашёл прекрасное жильё (провидение не прогадало и свело его именно с той женщиной, благодаря которой он познакомился с Ангеликой Блюхер, которая в свою очередь имела влияние на полковника фон Зальца). В общем, всё было замечательно. Трудно, долго, муторно и одиноко. Вайс нашёл себе оправдание в том, что снова стал идеальным. Ничто теперь не могло выбить из плотной колеи. Снова контроль над каждым движением и словом, снова филигранное манипулирование нужными людьми и изысканное унижение людей ненужных. А потом в гараже где Вайс работал появился унтершарфюрер Папке. В принципе его использование не входило в планы, но Белов, и сам не поняв почему, но поддавшись интуиции, бросился к нему со счастливыми криками. А потом улыбался как коварный барс и стоял рядом, переплетя пальцы с квадратиками проволочной сетки, и смотрел на унтершарфюрера совершенно покорёнными и нежными глазами, упрашивая «провести вечерок вместе». Таинственно не объясняя себе своих целей, Вайс проводил с Папке вечерок, и второй, и третий. Хотел ли Белов проверить свои возможности? Попрактиковаться в обольщении или просто хотел… Но Папке не Генрих, Папке Вайсу совершенно безразличен, а потому с ним всё было не по-настоящему. С ним на третий вечер, уже устав прожигать его различной степени обольстительности взглядами, развратно улыбаться и делать всевозможные намёки, Вайс добился чего хотел. Вернее, не хотел, но чувствовал, что так надо. Хотя бы потому, что Папке можно было сравнивать с Генрихом и бесконечно упиваться мыслью, что с Генрихом было в тысячу раз лучше. Папке был грубым, неаккуратным и обязательно пьяным. Трезвым он бы на это просто не пошёл, угрожая заявить в органы, но напившись терзал Вайса по несколько минут и засыпал беспробудным сном. А Белов сколько ни пытался объяснить себе своё поведениe, не мог. А потом он просто легкомысленно свалил вину на Папке и принялся делать вид, что ему приходится с ним спать, чтобы тот помог ему упрочить положение в гараже. Вайс мог внушить кому угодно что угодно, а уж в своей голове точно мог навести строевой порядок. Глубокая царапина на локте зажила. Но не зажила другая. И из-за этого Белов ни с того ни с сего просыпался среди ночи, в три часа. Ворочался и спросонья не мог понять, где находится. Поэтому поворачивался лицом к стене и безвольно и легко царапал её ногтями, понемножку обдирая обои и повторяя про себя имя Генриха. И сонно вспоминал, какие у него удивительные были форма и разрез глаз, и как в этих оловянных зрачках искажённо отражались события на экране кинотеатра. И как красив он был тогда на берегу, когда с каплями дождя на лице сидел рядом и боролся с дрожащей зевотой. Так продолжалось долго. До пустой зимы и потом тоже. Вайс познакомился с Ангеликой и сразу ухватился за этот вариант, признав его беспроигрышным. В радостном свете и музыке того германского весеннего праздника Ангелика пообещала устроить его дела. А потом они направились в музей. Смотрели произведения искусства, каждое девятое из которых изображало фюрера. Там Вайс почтительно ходил за Ангеликой по залам, но отчего-то остановился перед картиной, изображающей обнажённого молодого художника. — Вам нравится это? — тихо спросила Ангелика, не смотря на картину и диковато вращая глазами. А Белову отчего-то понравилось играть с огнём. Вовсе его не привлекала красота мужского тела, на этой картине пропорции были как-то некрасиво нарушены, да и Генриха молодой человек напоминал очень отдалённо… — Ну если вам не нравится… — неопределённо протянул Белов, поворачиваясь к Ангелике, от чего та мигом приосанилась. — У вас нет своего мнения? — Мне кажется, вы вообще привыкли к тому, чтобы все разделяли ваше мнение, — бестолковый плохой разговор. Как бы её ещё не обидеть. Но слегка поставить её на место необходимо, тогда она, немножко уязвлённая, влюбится ещё сильнее. — Хм. Да, вы правы, — она неторопливо пошла, ведя Вайса за собой. — Вы любите признаваться в собственных ошибках? — У меня опыта не было, — Вайс смотрел на неё свысока, перестал опускать к ней лицо. Глаза Ангелики нехорошо блеснули. — А это только дураки учатся на своём опыте. Я же предпочитаю учиться на опыте других… Биссмарк, — добавила она весомо и вновь с угадывающейся улыбкой. — Да… Я читал. Книги, фройлейн, хорошие советчики, но тысячи советов не заменят тысячи пфеннигов. — Здравая мысль, — Ангелика надолго умолкла. Они прошли через несколько светлых залов. — Вы человек, у которого развита воля к власти? — Да, — рявкнул, сам не ожидавший, что получится так уверенно и громко. Ангелика скептически покачала головой. Когда Вайс всё-таки добрался благодаря Англеике до фон Зальца, то не раз произнёс фамилию Папке, чем наконец очистил себе совесть и проложил дорогу далеко вперёд. Ангелика хотела порыбачить с ним в Рижском заливе. Ангелика хотела, чтобы он её поцеловал. Вайс коснулся сухими губами её щеки. Этого движения она никогда не могла забыть. Вот и всё. В военной форме Вайс и правда выглядел божественно. Она подчёркивала его аскетическую стройность, когда он почтительно набрасывал шинель на широкие плечи майора Штейнглица.