Agapornis

День, когда Иоганн появился, мне не запомнился. У меня в то время в голове гуляло слишком много ветра и космического мусора. События, одно мельче и незаметнее другого, мелькали как спицы опрокинутого колеса. Я был полностью увлечён гонками, мотоциклами и теми быстротечными минутами перерывов на учёбе, когда происходила жизнь, что мало смотрел по сторонам. Но потом так вышло, что-то ли веки зачерпнули летучей гаражной пыли, то ли солнце, отразившись в чердачном стеклышке, ослепило, то ли громогласно рявкнул соседский пятнистый дог и мне захотелось со мехом закашляться. Желая отплеваться и тряхнуть головой, я развернулся круто, задел канистру, она упала, с тихим плеском заплескал по бетону бензин. Мой тайм механик, находившийся в полутора метрах от разлива, сидевший на маленькой скамейке возле мотоцикла, быстро и чётко, будто сторожевой кот, услышавший мышиный писк, оглянулся, секундно сощурил глаза и ловким и стремительным движением изогнул спину, собрал плечи, словно гепард на бегу, и метнулся вперёд, протянул руку, поднял канистру. Бензин был потерян и заставил пол блестеть и струиться ручьиным сиянием, в воздухе зависло облако тягучего запаха, Вайс с вежливой механической полуулыбкой поднялся и пошёл искать в углу тряпку… А я, помнится, чуть ли не на минуту завис в одном положении. Кадр сместился, кинолента ушла вперёд, но я всё видел это его до невозможности грациозное, стройное и отлаженное, прямо какое-то цирковое движение. Как он вытянулся… Словно пружина, словно стрела или благородный олень в прыжке через пропасть. Этим ходом он впервые себя выдал. Выдал тайну, заключающуюся в том, что у него под мешковатой курткой и серой одеждой не просто тело, а что-то недосягаемое, отрегулированное до идеала, драгоценное своей мощностью и великолепное своей храбростью. Не совершая ни одного лишнего или необдуманного движения, вернее, совершая их, но совершая именно столько, столько нужно, и я заметил тогда, что совершает он эти неуместные движения нарочно, Иоганн вытирал бензин, ходил по гаражу, аккуратно сетовал на мою неаккуратность, не смотрел на меня и наклонял голову… А я ещё долго не мог понять, в чём, чёрт побери, дело. В чём дело? Что-то было не так. Я не то что бы раздумывал над этим, я чувствовал это, словно в ушах рябили помехи, и нужно было лишь чуть-чуть подкрутить волну, чтобы понять, что за секреты вымалчивает диктор. Я стал наблюдать за ним. Это было забавно. По началу. Боковым зрением я следил за его действиями и внутренне как ребёнок радовался, когда ловил его на очередном слишком идеальном для простого человека поступке. Вот он сохватил со стола гаечный ключ на двадцать три. Однако так легко провернул его в тонких пальцах, так прокрутил запястьем, так, выставив вены, притянул ладонь к себе, что хоть и бери и заключай это движение в золотую раму и вешай на стену, как шедевр, а ещё лучше — отправляй в музей, чтобы общественность приобщалась к прекрасному. Зачем я это делал? Играл в детектива? Каждому из нас захочется поиграть в детектива, как только на другой стороне улицы будет нами замечено что-то стоящее расследования. Вот Иоганн поймал лампочку. Мне пришло в голову, что лампочка в гараже мигает. Ничего она не мигала, но во мне говорила тяга к приключениям. Тяга к наблюдению приключений. Я принёс из кладовой лампочку и выпустил её из пальцев. А Иоганн, и не поймёшь, что сделав, то ли наклонившись, то ли согнув колени, то ли сработав быстрее времени и попросту исказив пространство, поймал её ровно за две секунды до того, как она разбилась бы. Поймал, но мгновение смутился провалу своей конспирации, но тут же взял себя в руки и, честно посмотрев мне в глаза и товарищески изогнув губы, подал лампочку мне. Я безразлично пожал плечами и сказал, чтобы вкрутил он. Напустив в свой нежный как плавкая сталь голос немного недовольства, он ответил, что в электрики не нанимался, но сразу после этого выполнил мою просьбу. И тут уже было не к чему подкопаться, всё сделал безупречно: побалансировал на стуле, сначала стал вкручивать не в ту сторону, пару раз чертыхнулся и спрыгнул со стула с грохотом. Но я-то знал теперь. Все эти жизненные неловкости он проделывал, чтобы компенсировать ту излишнюю, недоступную простым смертным ловкость. Неужели мне было настолько нечем заняться? В окно я следил за тем, как он проходит через калитку. Как касается пальцами железного прута и, думая, что на него никто не смотрит, а потому машинально, делает это безупречно. Как можно безупречно скрипнуть калиткой? Он мог. Он мог перешагнуть через дождевую лужу так, что этот шаг можно было принимать за эталон. За всеобщий эквивалент. И потом мне оставалось только сравнивать его совершенные шаги с шагами других людей, с моими собственными. У нас, у меня и у других людей это выходило как-то обыденно. А у него идеально. Так же идеально, как шесть распорок снежинки, обросших геометрическими узорами. У других людей и у меня получалась лишь бесформенная ледяная каша. Как так вышло, что все мои дела и увлечения посерели? Потеряли для меня прежнюю заполнимость и значимость? Я не знаю. Но я ждал появления Иоганна, пусть неосознанно, но я ждал его, словно ждал прихода загримированного фокусника, который совершает свою магию втихаря, а весь интерес для меня — увидеть. Увидеть, как он закручивает гайки или свивает провода, не просто так, а будто с подслойкой неуловимого волшебства. Может быть я ошибался? Конечно. Я каждый раз говорил себе, что у меня чертовски разыгралось воображение. Разыгралось и игру никогда не закончит. Я убеждал себя, что мне просто хочется увидеть необычное в обыденном. Я говорил себе, что просто завидую его аккуратности и профессионализму. Я ругал себя за это. Впрочем, за что ругать? Кому нужен лишний повод для самобичевания? Ну приглядываю я за ним, ну жду его крупного прокола, ну и что? Кому с этого убудет? Ну и что, что он, ровно столько, сколько будет уместным перемазавшись в машинном масле, от летней маревной жары сняв рубашку, что совершенно оправданно, ведь останься он одетым, это выглядело бы неестественным, вытирает внешней стороной запястья пот с бровей… Вот тут-то он и попался. Я всё ловил его на мелочевке и, оказывается, не видел главного. Я словно следователь. А он таящийся преступник. Я слежу, как он ходит по базару, подрезает кошельки и филигранно ворует с прилавков яблоки. И я только сейчас заметил, что мой преступник тот самый, кто убил эрцгерцога. Я увидел его лицо. Будто впервые, в полутени и музыке, что доносилась из распахнутого в июль окна отцовского кабинета. Я увидел его тронутую загаром кожу, его тонкие брови, его светло-лазурной голубизны глаза со зрачками сужеными до книжных точек. Увидел, как махнули ресницы, особенно те, что у внешних краев, они длиннее и загибаются полукругом, как вензели. Увидел мраморный росчерк его идеальных, словно у античной статуи, губ, его подбородок, слишком правильный, всё его лицо… Я догадался об эрцгерцоге, о величайшем преступлении века в моём гараже. Иоганн не был тем, за кого себя выдавал. Не может подобный экземпляр быть простым механиком. Я не поверил в это, как не верил в то, что тошнотворно красивый актёр на экране — это непутёвый солдат или влюблённый в жеманную героиню романтик. В фильмах сплошной обман, актёры не те, за кого себя выдают. А тут, оказывается, передо мной сидит, обложившись инструментами, один из самых красивых артистов современности и, как ни в чём ни бывало, играет свою роль. Пытается убедить меня, что он механик. И ведь я поверил. Поверил, но теперь, на девятой минуте, спохватился и с улыбкой решил, что больше меня никто не обманет. Что за дурь была у меня в голове? Я решил вывести его на чистую воду. Стал подкатывать к нему с разных сторон, говорить с ним, подначивать, намекать на свои подозрения. Я не знал, что этому артисту понадобилось от меня, но что-то ему было нужно. И нужно очень, ведь он не уходил. Не уходил, когда я наглел. Когда прикасался к нему, а ведь это, должно быть, там, откуда его прислали, было строжайше запрещено. Я трепал его волосы, гладил его плечи, хватал за руки и шутливо не давал проходу. А он был словно свирепый, преданный, зубастый и умный пёс, оставленный на расправу хозяйскому ребёнку. Хозяин строго сказал своему псу, чтоб ребёнка трогать не смел. Вот он и не смел зарычать, пока я дёргал его за бархатные уши, таскал за хвост и садился как на лошадь. Чем больше он терпел, тем больше я убеждался, что он тут неспроста. Будь на его месте простой человек, он наверняка послал бы меня к чёрту и ушёл. А Иоганн не уходил. А я чем больше задевал его, тем мне хотелось большего. Ведь он был такой красивый, что у меня просто крыша ехала. От его холодной покорности, от его ангельского терпения, от его неведомого самопожертвования. Я очень увлёкся. Нет, я не обманывался, не влюблялся в него, не выгораживал его перед самим собой, не оправдывал, не жалел. Но какой-то период времени я так приковался к нему, что мне казалось, что кроме него на свете нет больше людей. Я всё время о нём думал, я любовался им, обожал его, когда он был рядом, и поражался его выдержке, когда он уходил. Я всегда помнил, что он не тот, за кого себя выдаёт. Это была моя универсальная защита. Я играл с ним, вешался на него, целовал и обнимал, но где-то внутри всегда оставался на стороже. Наверное, это потому что я немец. Я решил проверить, насколько далеко он способен зайти, и убедился что нет пределов его самоотверженности. Только ради проверки, хотя, ладно, и ради того, что он был безумно красивым, и когда он был рядом, я забывал почти обо всём и безумно хотел его, так вот, ради этого тоже, я привёл его как-то в свою комнату, чтобы выбить из него признания. Он не раскололся, хоть чудесные глаза его были испуганными и сдавленные крики натуральными. То, что этот прекрасный преступник благородных кровей пошёл на такое незнакомое для него унижение, говорило о широчайших масштабах его миссии и о его полнейшем преданном героизме. Вряд ли хоть кто-то мог прочитать что-либо в его лице и глазах, но я мог. Теперь мог, физически став немного ближе к его корундовому сердцу. Я слышал как оно раскатисто и громоподобно бьётся в зависимости от моих движений, а потому имел некоторые претензии на владение этим сердцем как порабощённым индейцем. Индейца ведь поработить нельзя и сладить с ним можно, только если он сам проникнется уважением, а затем и преклонением перед белым человеком. Так и вышло. Я ведь ариец. Я как немецкая овчарка, натасканная тысячелетиями и селекционно выведенная для поиска людей низшей расы, держа его крепко в своих руках, почуял в Иоганне что подло-славянское. Может и не славянское, но оттуда, с северо-востока и никак не с запада. Принадлежность моей крови дала мне право судить. По тому, как он хмурится, по тому, как улыбается и как бросает зажигающие свечи взгляды, каким движением закидывает за спину рюкзак и прячет подбородок за воротом куртки. Да, он красивый, можно сказать, совершенный, бриллиантовый, сложная снежинка, но каким бы он ни был, я был проницательнее, хитрее, бессердечнее и коварнее, потому что я немец. Этим я был защищён от его обманов. В его холодных как атмосфера на Уране глазах я мог прочесть, что он презирает меня и боится. Мог прочесть это очень редко, когда с ближним боем прорывался через его многослойную броню. Он меня боялся, он боялся, что я раскушу его. А я уже это сделал. А потом он и вовсе сдался. Изменился, растерял оружие и пошёл чуть ли не сдаваться. Уже потом мне стало понятно, что это из-за того, что пришла пора немцам репатриироваться из Латвии. Иоганн рассчитывал на мою помощь, а потому и показушно и подозрительно расклеился. Мне было даже немного обидно, что он перестал быть таким идеальным, как раньше. Что перестал быть холодным, неприступным и отчуждённым. Мне ведь так нравилось добиваться его каждый вечер, а тут он сам начал идти на контакт, идти на свет и звук, словно бычок под поезд. И что самое удивительное, я начал видеть в его глазах, начал видеть и никак не мог поверить, что он и правда, искренне, непритворно, откровенно и неподдельно… Что? Любит меня? Я даже немного запаниковал. Неужели ему начало удаваться меня обманывать? Неужели он как следует сосредоточился на своём актёрском мастерстве и стал играть свою роль по-настоящему безупречно? Неужели я поверю в то, как он делает вид, что любит меня? Нет… Ни за что я не поверю этому пройдохе, ему не провести меня. Но потом он зазвал меня на рыбалку в Рижский залив. Не стоило мне соглашаться, но его синеглазым неотразимым просьбам трудно было противиться, хоть я и напоминал себе, что нельзя верить ни единому его слову. Там мы спали в палатке, натыкались друг на друга в темноте и становились одним целым, слившимися воедино верой и неверием, чем-то запредельным. Он выполнял свою программу безукоризненно, очень старался, целуя меня и шепча мне глупые нежности. Будь на моём месте кто-то другой, то попался бы в его сети. Но я был предупреждён и вооружён. Конечно, я был благодарен ему, когда он в шторм спас меня, но свою благодарность я держал на привязи. Я всё ждал подвоха… Но потом осознал, как же всё на самом деле просто. Выбравшись из холодной воды, потеряв лодку и едва не утонув, мы сидели на берегу, отдыхая, отплёвываясь и пытаясь согреться. В продутой голове у меня было гулко и пусто, но я чувствовал, что он на меня смотрит. Я догадывался, как он на меня смотрит. Я наблюдал за ним боковым зрением. И когда над пустым и серым водным горизонтом приподнялось солнце, снизу вверх свалившись с обоза туч, коснулось зеленоватыми лучами его лица, когда Иоганн чуть сощурился и словно птичка придвинулся ко мне поближе, я понял, что он сейчас и в правду не способен на обман. Он и правда меня любит. Этот идеальный шпион, засланный артист, преследующий меня и не имеющий права от меня уйти, бедный, наивный разбойник, его сердце и правда принадлежало мне. Он в меня влюбился. Я чувствовал это в солёном воздухе и в его холодных руках, которыми он обнимал меня, даря вырытое из песка драгоценное тепло. Мне хотелось победно смеяться, но было холодно, да и не смешно, да и моей победы тут не было. Он ведь сам, сам запутался в своих хитро переплетённых сетях и паутинах, сам попался, загнал себя в угол и лишил выхода. Когда мы на предыдущей рыбалке спали в палатке, тесно друг к другу прижавшись, меня разбудили его слова. Он говорил во сне и сжимал мою ладонь в своей. Мы ведь спали, переплетя пальцы, это была идея его слабого сердца, предавшего его и перешедшего на мою сторону. Он держал меня за руку, а я лишь позволял этому происходить. Иоганн говорил во сне. Я даже не был особо удивлён, когда уловил, что он говорит по-русски. Русский язык я знал не очень хорошо, но в Риге наслушался достаточно, чтобы разобрать в его речи слова «Москва», «Саша», «мама» и «разведчик». Я сидел рядом с ним и в темноте и шуме моря слушал его невнятную болтовню. Он советский разведчик. Всё сходится. Мой отец большой инженер, вот шпиона и подослали. Иоганн выполняет заказы моего отца, вьётся вокруг него оводом, даже про меня по этому поводу забывая. Его теперешним этапом задания является, используя связь с моей семьёй, перебраться в Германию. То-то он всё время водит такие разговоры, которые рано или поздно сводятся к тому, что в Германию он поедет вслед за мной. Подлец. Бедняжка. Как же ему трудно, как же помешает ему то, что он влюбился в меня… Ну и ладно. Мне что за дело? Своё он отработал. Я помог ему в репатриации. Дядя Вилли дал ему денег и устроил в какой-то там гараж. Я думал, что никогда его больше не увижу. Не то что бы мне было грустно по этому поводу. Я ведь с самого начала относился к связи с ним просто как к времяпровождению, как к наблюдению за красивой птицей, которая думает о себе, что она умна и свободна, а на самом деле сидит лапушка в клетке и крылья у неё подрезаны. Но я всё-таки привязался к нему. Он мне нравился. Я не собирался его выдавать. Я просто оставил его в прошлом, зная что впереди у меня куда большее. Прошло много времени, прежде чем я снова его встретил. Он, оказывается, потихоньку сколачивая свою шпионскую карьеру, умудрился пролезть в Абвер, занять там не последнюю должность и вряд ли собирался на этом останавливаться. Было забавно снова увидеть его. Было весело немного его задеть, погладить по спине, приобнять, а потом оттолкнуть от себя. И было очень приятно и, наверное, очаровательно, увидеть в его честных, лукавых и синих глазах, что он до сих пор меня любит. Что обожает меня до одури, едва с этим борется и просто тает в моём присутствии. Это было лестно, но я и тут не был удивлён. Ещё в поезде из Риги в Варшаву я увидел в его отчаявшихся вертикальных зрачках, что он никогда меня не забудет, что он будет думать обо мне всегда, всегда, лет десять как минимум, такие чувства, а тем более испытанные в первый и, скорее всего, в единственный и последний раз, не стираются из памяти. Его смелое рубиновое сердечко предано мне до конца своего стучания. И он, каким бы хорошим разведчиком и подлым предателем ни был, никогда не избавится от привязанности ко мне. Я помог ему попасть в Берлин. Помог, хоть он и не просил и не знал об этом. Я это сделал потому, что мне нравилось, как отчаянно и сильно он меня любит и как храбро и стойко с этим сражается. В Берлине он занял большую секретную должность и пропал ненадолго. А я в то время как-то расклеился. Жизнь мне опротивела, служба, заключающаяся в том, чтобы таскаться за Вилли и с видом ангела подставляться под его прикосновения и поцелуи, опротивела тоже. Я знал о том, что творится в Третьем Рейхе, о концлагерях, расстрелах, кознях… Война нами проигрывалась. Всё должно было скоро закончится. Я ждал этого с нетерпением и не ждал вовсе. Мне было плохо, я пил и понемногу сходил с ума. Я понимал, что гублю свою жизнь, но ещё более ясно понимал, что она уже беспросветно загублена. Загублена тем, в какое время мне выдалось родиться, и тем, что я немец. Тем, что я настолько хитрый и прозорливый, что не могу увидеть нигде ничего хорошего и чистого. Всюду грязь и лицемерие. Ничего хорошего и правда нигде не было. У меня не было друзей, родных, которых бы я любил, вообще никого, кого бы я любил хоть чуть-чуть. Не было ни целей, ни желаний, ни перспектив. Как тут не начать пить? Через некоторое время Иоганн снова начал то и дело появляться откуда-то из тумана и дымной копоти, но мне было совершенно наплевать на него. Он как-то повёз меня к себе домой и я закатил ему там знатное представление. Не помню, что я делал и что болтал, поскольку был пьян, но проснулся я в его кровати. После этого я стал приходить к нему ночевать. Приходил до тех пор, пока запах его волос с подушек не исчез. Он меня успокаивал. Не знаю, почему, наверное, потому, что я знал, что этот запах тоже любит меня и всеми силами бережёт. Как и Иоганн, который скрывал это, но от меня скрыть не умел. Он хотел мне помочь. Я оценил бы это, если бы каждый раз глядя в его глаза не думал о том, что он обманщик. Я мог его выдать, но мне это было не нужно. Зачем мне выслуживаться, помогать делу великой Германии, бороться с внутренним врагом? Внутренний враг был единственным человеком, который был мне дорог. Ну, как дорог? Красивый, сильный и смелый, заботящийся обо мне и тратящий на меня своё наверняка драгоценное время и силы, конечно дорог. Я не любил его. Ну конечно не любил, но нуждался в нём. С ним мне было не так одиноко, хоть и тоскливо до жути. А потом этот хитрец не утерпел и решил мне открыться. Я больше чем уверен, он сделал это не из жалости ко мне, а преследуя какие-то свои цели. Если я не выдал его раньше, я не собирался выдавать его и теперь. Но теперь его предательство стало таким очевидным и свершившимся, что я невольно с новой силой почувствовал себя обманутым и оскорбленным. Может быть, до того дня, когда я потребовал встречи с советским разведчиком, а я был уверен, что придёт именно Иоганн, так вот до того дня во мне ещё таилась надежда на то, что я ошибаюсь и заблуждаюсь на его счёт. А теперь стало ясно. Не ошибался. С самого начала я был слишком проницателен. А он был предатель, ренегат и манипулятор. Я стоял в его прихожей, чувствовал, как он крепко, того и гляди свернул бы мне шею, обнимал меня, и слушал, как он просил поверить и довериться ему. Он был последним человеком на свете, кому бы я поверил. Но потом… Потом, наверное, надо всё-таки отдать ему должное и сказать, что я ему благодарен. Он ведь действительно смог затащить меня в эту свою яркую круговерть. Те несколько недель оканчивающейся войны, что я провёл с ним, если судить беспристрастно, были самыми счастливыми в моей жизни. Он очень гордился, что больше не врёт. Порывался рассказать о себе, о своём имени, которое я уже слышал на Рижском берегу. Не нужны были его истории. И его русская душа на распашку тоже не нужна. Мне нужен был только он, душно меня обнимающий и шепчущий по-русски, что всё будет хорошо. Мне нравилось быть с ним рядом в то время. Он был таким хорошим, милым и предупредительным. Не отходил от меня ни на шаг, всё время смотрел на меня, подолгу целовал мне руки и любил меня так открыто, что я прямо чувствовал этот цветочный жар спокойствия и благодати, который радиоволнами исходил от него и тянулся шлейфом ко мне. Он любил меня так, как никто никогда меня любить не будет. Я и сам так не смогу. Потому что я немец. Я и тогда не мог. Я просто покладисто улыбался и отвечал ему на все ласковые прикосновения и боготворящие взгляды. Мне было приятно. Я был ему благодарен, я даже думал, что люблю его. Иногда мне и впрямь так казалось, когда я усаживался на подлокотник его кресла, мне казалось, что я на всё для него готов. Готов на предательство родины, готов убивать его врагов и служить его целям. Это мимолётное заблуждение и было моей любовью, подкреплённой теми торопливыми ночами, что мы проводили вместе. Самыми лучшими моими ночами, которые не повторятся, да и бог с ними. Они тем лишь и хороши, что греют горячими шипящими воспоминаниями в холодный зимний вечер. Иногда мне, правда, становилось совестно, что я такой бесчувственный сухарь и не отвечаю ему той же взаимностью. Но потом я вспоминал, что он с самого начала меня использовал и обманывал, и совесть возвращалась в своё глухое стойло. Я злился на него. За то, что он так долго врал мне, а теперь вот, признался в этом, и, благодаря одному этому факту всё будто бы в одно мгновение должно стать хорошо. Чёрта с два. Но мне и правда было хорошо с ним. Да и потом, поражение Германии в войне стало свершившимся фактом, и моё тесное сотрудничество с советской разведкой обеспечило бы мне безопасность и хорошую должность вместо лагеря для нацистских преступников и долгих лет тюрьмы, которые я заслужил тем, что носил эсэсовскую форму. Вспоминая то время сейчас, я говорю с большой долей скепсиса и безразличия. А тогда, когда я через раз влюблялся в Иоганна и иногда заходился желанием и требовательной уверенностью, что мы всегда будем вместе, я был дурашливым романтиком и ходил за ним, точно щенок на верёвочке. Если бы с ним не случилось того несчастного случая, в результате которого он надолго попал в больницу, всё сложилось бы по-другому. А может и нет. Мне хорошо запомнилась та минута, когда мы виделись в последний раз. Вилли на моих глазах покончил с собой, мне это было совершенно безразлично. Потому что Иоганн только что прибежал и был рядом, такой красивый, немного замученный и уставший, но по-прежнему сильный и уверенный. Я тогда восхищался им. Я тогда любил его и готов был пойти за ним куда угодно, я не боялся этих полоумных русских солдат, вернее, я был уверен, что Иоганн защитит меня если что. Я сказал ему, что пойду с ним. А он сказал нет. Сказал, что я должен ждать здесь. Не знаю, что именно меня смутило, но я почувствовал, что сердце болезненно сжалось, скрипнуло и завернулось в железо, словно захлопнулось. Я должен был ждать здесь, словно наказанный ребёнок? Я должен был ждать здесь, рядом с моим мёртвым дядей, да, нехорошим человеком, но человеком сделавшим для меня безмерно много, человеком, которого я предал? Я должен был ждать, словно я больше не нужен. А ведь это и правда так. Вилли мёртв и я больше не нужен. Да и потом, как Иоганн это сказал… Может быть, если бы он, несмотря на стоящих позади русских котов, сказал это мне чуть мягче, не таким приказывающим, усталым и твёрдым тоном. Если бы сказал это как другу, как человеку которого он любил, я бы воспринял это по-иному. Но он сказал это, словно мы видимся в последний раз, а он не желает прощаться. Он ушёл с этими русскими. Он был среди своих. А я был в компании моего мёртвого родственника, который так много раз ласково трепал меня по шее и целовал в висок, а теперь лежал неподвижно, ненавидяще глядя закатившимися глазами в потолок. Я почувствовал не раскаяние, нет. Я почувствовал сожаление. Я ушёл в другу комнату, но дядя Вилли был и там. Стоял подле окна, поглядывая на русский десант, отпускал едкие замечания и цитировал доктора Геббельса. Потом к счастью, Вилли исчез. А я подумал, что зря обижаюсь на Иоганна. Он там с приятелями освобождает узников подземного лагеря, рискует жизнью, а я, видите ли, не доволен, что меня оставили без внимания. Глупо. Я вышел из охотничьего дома, сел в машину и поехал в Берлин. Не знаю, что именно мной руководило, но мне хотелось уехать туда, где русских пока ещё нет. До Берлина я не доехал. Завяз на заставе какого-то маленького городишки и там переждал последние решающие дни. Когда туда пришли красноармейцы, я, слегка презирая себя и тщательно подбирая русские слова, объяснил, что я работал на советскую разведку. Меня отвезли в какой-то их штаб, где, хоть на подобное чудо я уже и не надеялся, довольно быстро выяснили, что я и впрямь Генрих Шварцкопф, который активно сотрудничал с советской разведкой, поставляя важные сведения. Я спросил об Иоганне Вайсе и, на моё удивление, мне и тут вполне дельно ответили, что он в полевом госпитале, объяснили даже в каком. Я поехал туда. Не знаю, чего я хотел. Эти несколько сумасшедших дней растянулись на целую жизнь, всё изменилось кардинально, от Германии оставалось всё меньше, была подписана капитуляция, всюду были испуганные немцы и весёлые русские. Эти русские в своей форме, на своих машинах, со своим языком и песнями, я не понимал, я не знал, я их боялся, хоть и делал вид, что я среди них не враг. Александр Белов был одним из них. Я ещё не видел его, но уже знал, что он тоже носит красные звёзды, пьёт водку и исписывает русскими словами немецкие указатели. Александр Белов был чужим для меня. Иоганна Вайса я ещё помнил, ещё хранил в себе кусочек нежности к нему, но эта нежность очень быстро таяла. И когда я, наконец, нашёл нужный госпиталь, я уже понятия не имел, что скажу неизвестному Александру Белову, если увижусь с ним. Мы не увиделись. К нему не пустили. Нина сказала мне, что он видит, будет двигаться, температура нормальная. А потом выяснилось, что мне теперь строить новую Германию. Так я и уехал. Поначалу я ещё, вроде бы, имел в планах навестить его, как только управлюсь с делами. Но потом я был остановлен простой и очевидной мыслью, что мне это не нужно. Нет, не так. Нет, тогда я хотел его увидеть. Хотел увидеть и день, и два, и неделю. А потом и правда замотался с делами. Меня, как в некоторой степени советского агента, поставили на ответственную должность. Некоторые из моих знакомых, узнав, что я работал на разведку, были до глубины души поражены. Но никто из них не сказал мне ни одного осуждающего слова. Естественно. Те, кто остались в живых, кто не был арестован, расстрелян, кто не сбежал, кто не спрятался — все те немцы, что теперь составляли Германию, крепко держали язык за зубами, а свои мысли при себе. Всю свою жизнь я, в общем-то, бездельничал, а теперь пришлось взяться за активные действия. Мне это нравилось. Нравилось быть нужным. Я отдавал работе все силы, к вечерам валился с ног от усталости и вставал очень рано. Если мне и хотелось связаться с Александром Беловым, то я откладывал это до того дня, когда у меня будет больше свободного времени. В глубине души я понимал, что такого дня не будет. А потом мне перехотелось связываться с ним. Я несколько раз спросил себя, зачем мне это, и ответил, что незачем. То, что было между нами на заре Германии, было просто потерянным временем. О котором приятно вспомнить, как о курортном романе или как о незабываемом путешествии в другой город. И больше ничего. А потом мне стало всё равно. Если бы он написал мне, я бы, наверное, и ответил бы из вежливости, но ничего при этом не почувствовал. В конце концов, кто он мне? Обманщик, много лет меня использовавший. Может быть, я зря так думаю, но я же немец, а стараюсь видеть то, что есть, а не то, что подразумевается… Где-то через год, в лесах отстраивающегося заново Берлина, ко мне привязалась милая девушка, я чуть не женился на ней, но не сложилось. Мне часто казалось, что я плохой человек. А раз так, то и пусть… Раз в неделю я справлялся на почте, не приходило ли на моё имя письма из России. Раз в неделю я напивался, но на следующий день на работе был собран и безупречен. Я был таким, каким и положено быть немцу. Я не жил воспоминаниями, не изводил себя понапрасну, не тосковал. Знаешь, Саша, может быть, это моё письмо странное, ведь я говорю о тебе в третьем лице, но мне так проще. Моё письмо слишком грубое, показывает меня бесчувственным и жестоким, но я такой и есть. Если ты считал меня другим, то это ты сам придумал, ты ошибся. Я тебя не люблю. Я просто сильно кашляю в последнее время. Пара людей, с которыми я здоровался, сказали, что у меня очень горячие руки. У меня правда высокая температура. Я сбиваю её таблетками, но она поднимается опять. Я почти не чувствую неудобств от этого, мне не больно и не плохо, только голова словно набита стекловатой. У меня столько дел, мне нужно с ними разобраться… Раз уж я написал это дурацкое письмо, чтобы облегчить душу перед тем, что мне предстоит, я, наверное, его отправлю. Может быть оно затеряется в дороге (я специально неверно напишу адреса отправителя и получателя), может быть не найдёт тебя (я напишу твоё имя с неразборчиво и с ошибкой). Я надеюсь, ты не узнаешь, какой я на самом деле. Потому что я знаю, что ты до сих пор меня любишь и считаешь меня хорошим. Ты будешь рад обманываться, а твоё милое сердце останется целым.