Six months that changed my mind

Словесно, наверное, невозможно передать, какое волнение я испытывала, стоя у двери, ведущей в кабинет, где меня уже ждали ученики, и все не решаясь ее открыть. Мне никогда не доводилось проводить уроки, тем более у старшеклассников. Кто же знал, что психология первым уроком будет именно у них? Если бы у меня была возможность изменить время проведения урока, я бы тотчас ее использовала и куда с большим удовольствием провела бы урок у седьмого или восьмого класса. Но, увы, только вчера вечером мне довелось узнать, что урок придется проводить у старших классов. А что если они не воспримут меня всерьез? Хотя, скорее всего, так и будет, чему тут удивляться. Подростки жестоки в наше время, я этого никогда не понимала и не понимаю впредь, поэтому решила выбрать соответствующую тему урока — тему взаимоотношения подростков в учебном заведении. Я мысленно продолжала твердить себе, что бояться нечего, и пора бы уже зайти в класс, а не безрезультатно пялиться на дверь. Храбрость, все же, сумела преодолеть нерешительность, и я вошла в кабинет. Класс пришел практически полным составом, что меня сильно удивило. Обычно, в такие дни ученики, не записавшиеся на роль учителей, не считают должным появляться в школе. Проходя к столу, я стала попутно рассматривать присутствующих, которые ни на секунду не переставали разговаривать. Я поймала взгляд Гарри на себе, и тот ободряюще улыбнулся. Место рядом с ним пустовало, странно, что Луиза не решилась воспользоваться этим шансом и усесться рядом с ним. Но когда я стала искать ее глазами, я убедилась в ее отсутствии. Зато на предпоследней парте я заметила приобнимающихся Бри и Найла, что не могло не вызвать у меня улыбки даже в столь волнительный момент. — Ты собираешься вести урок или нам немую училку подкинули? — донесся голос с задних парт. Я опомнилась, но все же решила в таком же тоне ответить этому парню, кажется, его звали Джон, но я в этом не уверена: — А вы собираетесь, наконец, замолчать и дать мне начать урок? Послышались смешки. Ну а чего я еще ожидала? — Может, правда, уже заткнетесь? — очень резко и громко сказал Гарри, отчего я невольно вздрогнула. В классе стихло. Слово Гарри для них — закон. С одной стороны я испытывала радость, что шум действительно смолк, и благодарность Гарри за это; но с другой стороны меня пугало то, насколько один человек может манипулировать десятками других. — Итак, сегодня я бы хотела поговорить с вами на тему отношений между подростками нашего возраста в школе. Меня прервало неожиданное появления самой ожидаемой особы сегодняшнего дня — Луизы. Она без стука вошла в кабинет и без единого слова направилась в сторону парт. Я надеялась, что она не заметила наличие свободного места рядом с Гарри, но, увы. Прежде чем сесть за нашу с ним парту, Луиза перевела взгляд на меня и ядовито улыбнулась. К чему весь этот цирк? Создается такое впечатление, что она думает, что меня волнует, кто сидит с Гарри. Ну, может, и волнует. — В наше время подростки жестоки не только по отношению к сверстникам, но и по отношению к старшим. Некоторые придерживаются такой точки зрения, что подростки своей грубостью стараются доказать окружающим, что они круты, независимы. Это глупые стереотипы, возможно, даже не собственном примере, вы это осознаете. — Мой взгляд задержался на Луизе. — Грубость и хамство – защита от боли. Мол, не хочешь чувствовать моральную боль – причиняй ее же окружающим. Это неправильно. Если у вас в жизни случилась какое-то неприятное происшествие, вследствие чего ваше сердце стало твердым и холодным, – это вовсе не значит, что этого заслуживаете вы и все, кто вас окружает. Вы должны быть счастливыми, должны жить дальше. Должны любить и быть любимыми. — Ты думаешь, что мы будем слушать это дерьмо? – классом была активно поддержана реплика, донесшаяся с задней парты. — Нет, Беттан, мы не будем слушать Кайлу, — Луиза. Противная и грубая. Знаете, я ко многому привыкла за эти годы. Но привыкнуть к публичным унижениям у меня еще никогда не получалось. Все мысли испарились из моей головы. Я не знала, что говорить, я не знала, как ответить, я не знала, что мне делать. Единственное, что я четко осознавала, я — никто. В последнее время мне все чаще казалось, что отношение людей ко мне изменилось. Я ошибалась. Мне также казалось, что все постепенно стало налаживаться. Я ошибалась. Иногда я даже думала, раз все постепенно стало меняться к лучшему, может, мне стоит и задуматься над... операцией? Если, она, конечно, могла уже что-то изменить. Но в данный момент я просто пришла к выводу, что, кроме того, как абсолютно точно отказаться от операции, мне надо скорее покинуть этот мир. Возможно, спустя некоторое время я бы удивилась абсурдности этой мысли. Но сейчас она твердо засела у меня в голове. От кончиков пальцев холод стал разливаться по всему телу. Я пыталась держаться, держаться твердо и уверенно, не дать волю своим эмоциям; но все, что я могла делать — это ощущать, как с каждым новым выкриком в мою сторону, меня постепенно покидала сила. Но больше всего я теряла ее из-за того, что никто не заступился за меня. Никто. Ни единой души. Все это время я не осмеливалась поднять взгляд от пола. Но все же, усилием воли, мне это удалось. Я искала, искала поддержку хоть в одном взгляде. Но все, что я видела, — ненависть. Поддержка нужна была мне, как глоток чистого воздуха. Я перевела взгляд на Гарри. Почему-то я была уверена, что в его глазах я найду нечто спасительное для себя. Но я не видела. Я не видела ничего. Я видела только слезы, застывшие у меня в глазах. Он не смотрел на меня. Он даже не смотрел в мою сторону. Ему было плевать и на меня, и на сложившуюся ситуацию. Я была поражена. Была поражена тем, как сильно можно ошибаться в этой жизни. В один момент я уже стала молить Бога о том, чтобы Гарри хотя бы не стал поддерживать кричащих на меня старшеклассников. Но я уже ни в чем не могла быть уверена. Голова Луизы мирно покоилась на плече Гарри. Он не возражал. Ее рука находилась на его локте. Он ничего не сказал. Он просто смотрел на свои руки. Смотрел так, как это делала недавно я. Я больше не взглянула в его сторону. Все, что я чувствовала сейчас, — сильная тошнота, вызванная переизбытком фальши в этом кабинете. Все казалось расплывчатым из-за того, что я уже долгое время пыталась удержать свои слезы. Я посмотрела на предпоследнюю парту. И только там я заметила поддержку. Бри, активно жестикулируя, кричала на главного комментатора моих действий — Эштона. Найл же перевел взгляд на меня. Сделав это, он тут же встал из-за парты, возвышаясь над всеми, как каменная гора. Карандаш в его руке разломился на две части. — Не хотите слушать? Вас здесь никто не держит, вы можете укатывать отсюда подальше. Никто не давал вам права унижать человека. Луиза?Думаешь ты нам приятна? Да абсолютно все считают тебя безмозглой эгоисткой. За твоей спиной твои же подруги называют тебя шлюхой. Ты не способна ни на что большее, чем унижать людей, которые этого не заслужили, — громовым голосом вступился Найл. — А ты, Эштон? Еще недавно ты был объектом издевок и подшучиваний, а теперь, пытаясь казаться крутым, но, на самом деле, выставляя себя последним идиотом, ты унижаешь ни в чем не повинного человека, — в классе наступила тишина, а Найл продолжил: — А ты, Джон. Тебе бы понравилось, если бы тебя стали публично унижать? Вот что ты молчишь? Не понравилось бы, да? Странно, с Кайлой ты был более сговорчив, а сейчас будто язык проглотил. Я переводила взгляд с пола на Найл, с Найла на Бри, с Бри обратно на пол. И так по бесконечному кругу. В полной тишине прошли следующие пять минут. Затем я, собрав свои вещи, тихо, но так, чтобы все это могли услышать, сказала: — Спасибо. После этого я покинула класс.