Mistake

В теории я преклонялась перед красотой, галантностью, обаятельностью; но если бы я встретила все эти достоинства, воплощенными в мужском образе, я бы сразу поняла, что такой человек не найдет во мне ничего притягательного, и бежала бы от него, как от огня или молнии, которые скорее пугают, чем влекут к себе. © Джен Эйр (Шарлотта Бронте)

Внутри будто взрывается ядерная бомба, впиваясь разлетевшимися кусками в органы. Мне так больно, что я нахожу только один выход из ситуации. Знали ли вы когда-нибудь, что такое настоящий страх? Это когда органы стягивает в тугой узел, а тело обмякает, как неживое, когда ты стоишь и не можешь предотвратить уже того, что случилось. Не можешь прийти в себя, ведь перед глазами непонятная белая пелена, что не дает видеть больше ничего. Вот и я не знала. До этого момента. Пока моя рука не дёрнулась к ножу, а затем я сама себе приставила его к горлу. Спросите, почему я это сделала? А я отвечу — понятия не имею. Ну вот, я стою с ножом у горла, по нему стекают первые, почти невесомые капли крови, а на глазах у меня застыл ужас. Да, я всегда хотела умереть, но я не самоубийца. Я не могу провести ножом по горлу, меня раздирает это чувство страха, от которого хочется пищать. Рука не слушается, не пускается вниз. Из глаз начинают течь слёзы. Боже, что это такое?! Тебе незачем жить, Мистейк. У тебя никого нет, ты никому не нужна. Ты никчемная и все это знают. Мне страшно, но я ненужная ошибка. Голос в голове совершенно точно прав. Рука дрожит, и я не могу ничего с этим поделать. Глотаю солёные слёзы, они такие крупные и отчаянные, что я не могу с этим справится. Провожу острым лезвием ножа по горлу, чувствую, как тёплая жидкость рекой льётся по шее, окрашивая футболку в бордовый цвет. Я умираю, чувствую, как ноги больше не держат меня, а глаза закрываются, и я не могу не поддаться соблазну. Я засыпаю. Срываюсь с кресла в котором, как оказывается, была всё это время. Руки дрожат, по щекам все еще катятся слёзы, которые я наспех вытираю руками, ведь от моей кофты ничего не осталось. — Мис, почему ты не проснулась скорее? — спрашивает Фор и я подхожу к нему, чтобы посмотреть свой результат. — Я не понимаю тебе, — шепчу я и смотрю на монитор компьютера. На нем написано семь минут. Семь. Нет, я никогда так долго не была в стимуляции. — Ты же…? – он пытается произнести слово «дивергент», но Четыре плохо это удается. Я утвердительно качаю головой и не понимаю ничего. Я ведь дивергент, не так ли? — У тебе страх умереть? — спрашивает тренер и удивительно смотрит на меня. — Нет, страх самоубийства. Я боюсь, что от никчемности перережу себе горло, — я хмыкаю и собираюсь уходить, когда Фор хватает меня за руку и осматривает с ног до головы. — Футболка Эрика? — он удивлённо поднимает брови. Фор явно не видел, чтобы кто-то расхаживал в футболке лидера. Я киваю в ответ. — Садись обратно в кресло, Мис, потому что у тебя мы раскрыли только три страха, когда у остальных уже около десяти. Я сажусь в кресло, игла входит в мягкие ткани шеи и, кажется, будто ничего не произошло. Я всё так же остаюсь сидеть в кресле, Фор стоит около монитора и говорит, что я могу идти. Не понимаю этого, ведь только что он говорил мне остаться. Пожимаю плечами и выхожу из белой комнаты. Вижу, как все бегут в направлении Ямы и увязываюсь за ними. Там много народа, я пробираюсь вниз и за толпой замечаю человека, который стоит на коленях. Он в потрёпанной одежде, совсем как… изгой. Пробираюсь ближе. Передо мной на коленях отображается образ мамы. Емма совсем плоха, она исхудала, на ней скорее шмотьё, а не одежда, её волосы подстрижены почти под ноль, от чего лицо выглядит еще более худым. — Я как раз ждал тебя, — ухмыляется Эрик и подходит ко мне. Он даёт мне в руки пистолет, обнимая за талию и целуя в губы. Это всего лишь симуляция, — проносится у меня в голове. Это всё не реально. Выхватываю пистолет у него из рук, прицеливаюсь и стреляю в самого дорогого человека для меня. — Прости, — последнее, что я успеваю сказать перед тем, как опять оказываюсь в белой комнате рядом с Фором. — Я не понимаю, — шепчет он. — Почему с этим ты справилась за две минуты, а с той за семь? — Потому что здесь я поняла, что всё это не реально, — не хочу добавлять, что поняла это только по тому, что Эрик поцеловал меня, чего в реальной жизни бы не случилось. Фор кивает в ответ и я выхожу из комнаты. На этот раз по-настоящему, надеюсь. Иду по пыльной дороге, меня окружает только едва позеленевшая трава и свора изгоев с одной стороны. Пытаюсь не смотреть в их сторону, чтобы вдруг не увидеть знакомых лиц. Но со мной всегда случается то, чего я тщательно избегаю. — Ей, Мистейк! Мисси, — орёт кто-то за моей спиной, когда я уже прошла участок с изгоями. Боже, когда я начала называть их так? — Привет, Джей, — оборачиваюсь на пятках я. Я не могу проигнорировать его, это был один из моих лучших друзей. Был. А теперь я принадлежу фракции, а они по-прежнему бесфракционщики. Он осматривает меня с ног до головы. Я очень не люблю, когда так делают, может он и не хотел, но я заметила, как на лице у бывшего друга мелькнула нотка грусти и… зависти? — Я изменилась, Джей, так же, как бы это сделал любой из вас, — я качаю головой, будто сама не верю в то, что сейчас сказала. А ведь я вру, так унизительно и приторно противно, что хочется опять убежать. Жалкая. — Из вас? Так теперь, Мисси? Я не верил Бриане, думал, что человек не может поменяться так быстро, но теперь вижу, что всё так, как она и говорила. Ты превратилась в жалкую соплю, что подвластна фракции, — он подходит ближе, останавливаясь в паре сантиметров от моего лица. От него неприятно несёт гнилью и грязью. — Тебя мамка ждёт, — выплевывает он мне в лицо и мои глаза расширяются от удивления. Вытираю его противную слюну со своего лица и со сей силы вмазываю кулаком по его лицу. Костяшки до сих пор болят, но теперь они хотя бы похожи на человеческие. Отталкиваю Джея в сторону и вижу около изгоев Емму. Да, я изменилась, но мама всегда будет оставаться мамой, к какой бы она группе общества не принадлежала. Срываюсь с места и набрасываюсь на Емму, она обнимает меня в ответ. Кажется, я даже не чувствую запах гнили, что исходит от любого изгоя. Около зелёных глаз мешки и единственный запах, который я учуяла сейчас — запах алкоголя, слишком сильный. — Ты опять взялась за бутылку, — с каким-то разочарованием сказала я. Я не могла поверить, что она через столько лет выдержки опять принялась за алкоголь. — Нет, детка, ты что, — от Еммы несёт перегаром и я не могу скрыть отвращения. Она жалкая, моя мать алкоголичка! — Ты ведь обещала мне! — ору на неё я. Ничто не может вызвать у меня большую злость, чем видеть свою мать в таком вот виде. Она обещала, что не сорвётся, что не будет пить, когда я уйду. — Возьми, наконец-то, себя в руки, — на нас смотрит большая часть изгоев, но я не замечаю никого кроме Еммы, она пьяная в стельку и только легко усмехается мне в ответ. Я начинаю трясти её за плечи, никто даже не собирается останавливать меня. — Мистейк, тебя это не должно волновать, у тебя другая семья, — её язык заплетается, она сама полуживая, если так будет продолжаться и далее, то она скоро уйдет из этого мира, чего я отчаянно пытаюсь избежать. — Ты моя мать! Ты всегда будешь моей матерью, во что бы то ни стало! — ору на неё я. Кажется, хочется плакать, но я не буду, слишком много уже выплакала, теперь уж никаких слёз не хватит. — Я не твоя мать, — она заливается хохотом, — твоя мать сейчас в штаб квартире управляет изгоями, — она ещё больше заливается хохотом, я не понимаю, что с ней творится. Емма почти оседает на землю, когда я хватаю её и загребаю в свои объятия. Что она несёт? — Я не понимаю тебя, — обнимая её, шепчу я. Кажется, мама плачет. Да, я чувствую её всхлипы. — Эвелин хочет видеть тебя, Мисси, — шепчет Емма и, поцеловав меня в щеку, уходит. Я стою, как вкопанная. Дыхание сбилось и я начинаю тяжело дышать. Мама. Мама жива. Начинаю бежать. Разгоняюсь до предела, пока не начинает колоть в боку, пока я могу ещё успокоить дрожь в ногах, а в висках не начинает бурлить кровь, —меня трясёт от ярости. Эта сука жива. Я столько лет прожила на улице и только тогда, когда оказалась в фракции, она захотела увидеть меня. А она не хотела увидеть меня, когда я боролась за жизнь ещё будучи ребёнком?! Тупая сука! Залетаю в Яму. Здесь никого нет, все уже на обеде, направляюсь в столовую. Открываю огромную дверь, за столами много народа, сажусь за один стол с Рэем, около него сидит ещё один бесстрашный. Набираю целую тарелку еды: две котлеты, ложку гречки и много салата с огурцом и помидорами. Запихиваю салат в рот, набивая щеки как хомяк. — Что это с ней? — спрашивает бесстрашный около Рэя. — Она всегда так много ест? — Завали пасть, Майк, — говорит мой друг и намекает ему убраться от сюда. — Ну давай, вываливай, — Рэй откладывает вилку в сторону и смотрит на меня в ожидании того, что я начну говорить. — Помнишь я рассказывала про свою мамку, которая погибла, и из-за которой отец взбесился? — я говорю с набитым ртом, но это не мешает Рэю понять меня и кивнуть в знак того, что он припоминает мой душераздирающий рассказ, — Так вот. Эта сука жива! — выкрикиваю я. Пара-тройка бесстрашных оборачиваются в мою сторону. — Мис, ты пьяная? — он вглядывается в мои зрачки. Рэй мне не верит? Впервые в жизни случилось такое! — Чувствуешь запах вони который исходит от меня? — я подношу свою руку к парню и тот, даже не понюхав, кривит нос. — Встречалась с Еммой. И она мне рассказала, что моя мать жива. Эта сука, которая, как оказывается совсем не мертва, забила на меня в детстве болт и ждала пока я стану на ноги. Убью её к чертовой матери, — кладя в рот котлеты рычу я. Меня бесит сложившаяся ситуация. — Эй, эй, Мисси, успокойся, — Рэй кладёт свою руку поверх моей и, сжимая мою кисть, ведёт к выходу из столовой. Я протестую, ведь голод утолить так и не удалось. Мы проходим по лабиринту тёмных коридоров и выходим на улицу через большие железные двери, около которых по обе стороны стоит охрана. Мы проходим ещё около полмили и заходим в открытое помещение, которое охраняют двое бесстрашных. Мы проходим внутрь, Рэй включает свет, который резко ударяет в глаза. Осматриваю помещение; оно слишком большое и светлое, что не свойственно для хмурого Бесстрашия. Глаза разбегаются от такого количества транспорта, что стоит здесь. Легковые автомобили, грузовые, мопеды и байки. Официальные машины Бесстрашия. Рэй ведёт меня в самый угол, прежде сняв ключ с крюка. За огромной машиной стоит, совсем не большой на вид, мотоцикл, хотя так кажется только на первый взгляд. Рэй садится за руль, похлопывая рукой на место сзади, чтобы я тоже садилась. — Я… я не знаю… Мне ещё на вечернюю тренировку надо, — пытаюсь отговориться я, но друг только ухмыляется, мол: убедительнее ничего не придумала? — Ладно, — со вдохом говорю я и сажусь сзади, обнимая его за талию. Мотоцикл резким свистом срывается с места и я пытаюсь прижаться к Рэю как можно сильнее. Никогда не думала, что поездка на таком виде транспорта заставит мои зрачки гореть жёлтым пламенем то ли страха, то ли адреналина. Мы минуем здание Бесстрашия и выезжаем на основную дорогу. Сворачиваем куда-то в сторону и оказываемся одни на трассе. Я немного расслабилась: ветер почти не дует в лицо из-за широкой спины Рэя, лишь развевает волосы с синими прядями. Я задумываюсь о том, что синий цвет уже побледнел и теперь он больше похожий на чёрный. Чувствую, как байк набирает скорость и поднимаю голову вверх, теперь ветер неприятно бьёт в лицо и я опять укрываюсь за спиной друга. Мы проезжаем здание за зданием, голод проходит также, как и ненависть, что появилась с самих запертых закоулков сознания. Через пару часов мы останавливаемся посреди пустынной дороги, около фракции Дружелюбия. Нет ни одного человека, весь мир будто вымер. Солнце уже почти заходит и небо наполняется красивыми красно-оранжевыми красками. Я люблю закат, а ещё больше люблю спокойствие, что окружает со всех сторон. — Который сейчас час? — спрашиваю я, держась руками за края мотоцикла; мне так хорошо, но стимуляции я пропустить не могу. — Около пяти, — отвечает он, а я свожу брови к переносице. — Как около пяти? Сейчас темнеет только к десяти, — странное дело получается. — Сегодня особенный день, Мисси. Ничего не спрашивай, просто наслаждайся закатом. Я ухмыляюсь. Так мог ответить только этот черноволосый красавец. Рэй что-то достает из кармана штанов и даёт мне, затем достает ещё и оставляет у себя. Зажимает в губах, и только сейчас я понимаю, что это самокрутка. Подносит к ней зажигалку и затягивается. — Что это? — спрашиваю я. Никогда ещё не курила, поэтому вопрос вырывается сам собой. — Джойнт, — выдыхая клубы дыма, отвечает Рэй. — А похоже на обычную самокрутку, — с подозрением говорю я. — Ты смешная, Мисси, джойнт — это и есть самокрутка, только с марихуаной, — Рэй заходится смехом, кажется, на него она уже подействовала. Зажимаю папиросу в губах, Рэй подносит зажигалку и я впервые в своей жизни затягиваюсь марихуаной. Захожусь кашлем от непривычки. Запах очень ароматный, такой приятный, не то, что у табака, который курят почти все в Бесстрашие. А во рту приторно-сладкий вкус меда. — Вдыхать и выдыхать дым следует естественно — так же, как и при обычном дыхании, Мис. Не перестарайся, а то опять зайдёшься кашлем, — Рэй легонько толкает меня в плечо и я пытаюсь затянуться опять, но теперь так, как говорит друг. Кажется, сейчас мне хочется петь, а ещё поцеловать кого-нибудь. Я даже знаю, кого, да и он об этом давно знает. Но почему не пользоваться моментом и тем, кто сидит около тебя? Поворачиваюсь к Рэю, скрещиваю руки за его головой и поддаюсь вперёд. Кажется, Рэй не возражает. Легко прикасаюсь к губам друга и чувствую такой же вкус марихуаны. Рэй прижимает меня к себя, держа рукой за голову углубляет поцелуй. Его язык полностью исследует мой рот и я понимаю, что Рэй слишком хорошо целуется. Чувствую его эрекцию и, усмехнувшись, отрываюсь от его губ. — Нужно возвращаться, — шепчу я ему в губы и ещё раз затянувшись выбрасываю самокрутку. — Всегда ты что-то портишь, Мисси, — ещё раз притянув к себе, Рэй целует меня в губы и мы садимся на мотоцикл. Мне так хорошо, ветер бьёт в лицо, разбивая румянец на щеках, а я больше не чувствую той пустоты, что была внутри. Рэй привозит меня сразу на место проведение стимуляции и я слезаю с байка, не сказав ему напоследок ни слова. Прохожу внутрь, опираюсь на белые стены, ожидая своей очереди. Из-за двери выходит довольный Эрик, а за ним Ника, неофит, рождённая в Бесстрашии. Ревность прожигает где-то в горле, я больше чем уверенна в том, что они там не просто беседовали. Эрик измеряет меня игривым взглядом и ставит галочку в бланке, что я явилась на стимуляцию. Он сразу изменяется в лице, когда замечает мою довольную улыбку. Я не знаю почему, но я вспомнила наш поцелуй с Рэем. Живот скручивает в немом приступе боли и совесть прожигает в разуме крупную дыру сожаления. О, Боже мой! Быстрым шагом направляюсь в уборную, опираюсь руками на раковину. Смотрю в зеркало на девушку, что стоит по другую сторону. Из-за расширенных зрачков не видно радужки, белки немного покраснели, волосы растрепал ветер. Открываю кран холодной воды, плескаю её себе в лицо, приглаживаю тёмные волосы, что уже не должны торчать в разные стороны. Я поцеловала Рэя! Человека, который был мне верным другом... Почему я всегда всё порчу?! Ненавижу, ненавижу себя! Чтобы тебе было плохо, Мистейк! Сейчас мне так плохо, как никогда в жизни ещё не было... Опять смотрю на своё отражение. Белки стали нормального цветы, зрачки всё ещё расширены, волосы больше не торчат в разные стороны. Почему я это сделала? Я ведь не испытываю к нему ничего, кроме дружбы. Ни-че-го! Выхожу из уборной. В холле всё ещё много людей. Перед глазами всё немного плывет и я опять чувствую блаженный покой. Сажусь в кресло рядом с Трис и Кристиной, хотя отчаянно ненавижу последнюю, но сейчас она кажется мне милой девочкой. — Что это с тобой? — спрашивает Крис, измеряя меня подозрительным взглядом. — Ничего особенного. Просто я всегда порчу то, чем больше всего дорожу, — опираясь на руки головой, шиплю я. Многие знают о моём общение с Рэем, многие считают, что мы пара, но только Трис знает, что я не испытываю к нему ничего, кроме дружбы. — И что, не возможно это исправить? — Кажется, Кристина заинтересована в этом разговоре больше, чем обычно. Многие видели, кто меня подвёз и с каким ублажением я пришла сюда. Наверное, они считают, что я сделала что-то на зло Эрику. Возможно, и в этом есть доля правды. — Думаю, нет. Раньше надо было что-то решать. Твоя очередь, кстати, — кивая на Эрика, что выглянул из-за двери и смотрит в упор на Кристину, а может и на ту, которая сидит около неё. Выкинь его из головы, Мис. Убери в последнюю коморку своего мозга и закрой на три ключа, а затем выкинь его в открытое море, пусть плывет подальше. Кристина поднимается со своего места и идёт в белую комнату. Не смотрю в ту сторону, не хочу столкнуться со взглядом лидера. Трис не задает ни одного вопроса, кажется, она умеет читать мысли, но я в этом точно не уверена. После Кристины идёт ещё пару человек. Я должна сидеть здесь до самого конца, ведь припёрлась последней. Но вот, нечаянно приподнимаю глаза на Эрика, что выходит вместе с очередным неофитом. Лидер смотрит на меня, а потом говорит: — Никчёмная, в кабинет, — я сперва не понимаю, что обращаются ко мне, но больше «никчемной» здесь нет. Захожу внутрь, сажусь на стул. Эрик проводит к моей голове пару проводов, не говоря ни слова вкалывает сыворотку. Сначала я думала, что ничего не произошло, я всё так же сижу в кресле, но когда открыла глаза, то оказалась в родном Отречении. После того, как оказалась на улице, я пошла к изгоям фракции Дружелюбия, ведь там от местных жителей много чего перепадало несчастным отбросам. А сейчас, я сижу за столом, в своём родном доме. Здесь ничего не изменилось: всё такое же серое, нет зеркал, стоят небольшие порции еды на столе. Тобиас около меня поедает гречневую кашу, он всегда был Отречённым до мозга костей. Сейчас ему, на вид, лет двенадцать. В этом возрасте я его вижу впервые. Брат улыбается мне, а я улыбаюсь ему. Я соскучилась, семь лет разлуки не прошли бесследно. Но тут врывается отец, он и не пьян, и не трезв. Идёт на кухню, смотрит на Тобиаса, затем на меня. Опять сплёвывает на землю, как всегда этот делал, когда ему что-то не нравилось. — Ты чего здесь забыла, сучья дочь? Тебе мало было, да? Мало? Так я тебе добавлю, — он стягивает ремень с пояса, наматывает его на руку. Отец всё ещё стоит в проходе и ждёт, когда я встану, а я не могу пошевелиться. — Вставай, дрянная Ошибка природы! Ты никому не нужна, никому! Тебе нечего делать в моём доме. Я хотел, чтобы вы имели лучшую судьбу, а ты всё испортила! И свою жизнь, и своему брату! — Не правда!— возникает Тобиас, который до этого времени сидел, сжав руки в кулаках. — Неправда! Это не она виновата в том, что мама умерла! — отец злится, он подходит ближе и замахивается ремнём на брата. Всё это время, что мы жили вместе, меня защищал Тобиас. Всегда. Сначала доставалось ему, а затем и мне, хотя он не заслуживал. Теперь защитить его должна я. Срываюсь с месте, опрокидывая стол на отца, прижимаю его к полу, откидывая ремень. Он смотрит на меня со страхом в глазах. Отец боится меня. — Я больше не боюсь тебя, Маркус Итон. Больше не боюсь. Я выросла из той маленькой девочки, которая не могла постоять за себя. И ты больше не прикоснешься ни ко мне, ни к моему брату! Срываюсь с кресла. Мне тяжело дышать. О, Боже мой, я боюсь своего отца. Я, спустя столько лет, всё равно продолжала бояться его! Из раздумий меня выводит звук, что исходит от Эрик. Он аплодирует мне с удивлённой улыбкой. — Дочь Итона? Неужели? Та самая дочь, которая пропала без вести. Говорили, что тебя изгои убили, как и твою мать, — он подходит ближе и склоняется надо мной. — Я жива, как и моя мать, — хмыкнула я и опять легла в кресло. Мне нужно пройти все эпизоды страха до конца недели, хотя этот был не самый страшный. Высоты я боюсь намного больше, чем отца, который находится где-то далеко от меня. — А не обнаглела ли ты? — спросил Эрик и отошёл к монитору. Я отрицательно покачала головой и улыбнулась. Он не выгнал меня. — Твоё время две минуты — это уже стабильность, — оповещая предыдущий результат, он опять вколол мне сыворотку. И, открыв глаза, я очутилась в незнакомом мне ранее месте. Это больше похоже на залу суда в Искренности, где люди сидят кругом обвиняемого, над которым должно случиться правосудие. Около меня много Бесстрашных, все они рады, но я не понимаю ничего. Что же должно случиться в следующую секунду, что все радуются такому повороту событий? На средину выходит Фор, он произносит короткую речь, но я не разбираю ни слова и вижу, как ещё один Бесстрашный пытается вытолкнуть на средину какое-то тело с мешком на голове. Сердце пробивает короткий удар. Нет. Это тело я узнаю из любых других. Узнаю, даже если мне завяжут глаза и скажут дотронуться до единого мускула. Эрик. Нервы играют крепящую мелодию, что действует на мозги. Сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Не понимаю, с каких пор мой насильник столько стал значить для меня? С тех самых, когда изнасиловал тебя. Бесстрашный срывает мешок с тела лидера, Фор достаёт пистолет из кобуры. Я спрашиваю сидящую рядом бесстрашную, за что его хотят казнить. А она мне отвечает, что за то, что он есть. Смешная причина, как на меня. И тут до меня наконец-то доходит. Его не казнят за такую нелепую причину. Он лидер. Это всё не реально. Стимуляция. Я не знаю что мне делать, но знаю точно, что я не могу дать ему умереть. Не так быстро. Нет. Срываюсь с места и проскакиваю по креслам, что стоят впереди меня. Помещение довольно большое, поэтому все взгляды прикованы к человеку, который нарушает все правила казни. Ко мне. Соскакиваю с последнего кресла на землю, достаю у одного из бесстрашных из кобуры нож и стаю перед Эриком. Пусть убивают, я и так проснусь, надеюсь. А если нет, то так и будет. Незаметно передаю Эрику нож. Мне интересно, почему никто нечего не делает. Не пытается остановить меня, забрать, посадить на место? А затем оборачиваюсь и вижу, что кроме Фора внизу нет никого живого, а зрители не смеют нарушать судового процесса. Смешно. — Прощай, Эрик, — говорит Фор и стреляет. — Нет! — вырывается у меня и я резко сажусь в кресле. Идиотский страх. Какой же идиотский! Бояться смерти лидера. Нет, нет, нет! Он же видел всё это... Закрываю лицо руками, свешиваю ноги вниз и опираюсь на них локтями. Он же это видел. Поднимаю взгляд на Эрика. Он застыл. Лидер смотрит на меня, не двигаясь. — Эрик… я…я… — у меня не находится слов, да и что говорить? «Эрик я не хочу чтобы ты умирал» или «Эрик, я боюсь, что тебя убьют»? — Просто заткнись, — рявкает лидер. Он подходит ко мне и берёт в руки мое лицо. Это точно стимуляция, иначе и быть не может, кого мне теперь убить надо? Эрик смотрит в мои глаза и я не могу не заметить, что они стали более похожими на летнее небо в солнечный день. Где же его холодный туман в глазах? И, неожиданно для меня самой, он прикасается своими губами к моим. Я растерялась. Его поцелуй настолько приятный, но в это же время такой грубый, со свойственным для лидера эгоизмом. Эрик прикасается своим языком к моему и я чувствую, как электрический ток проходит по моему позвоночнику. Лидер отстраняется, он отходит к монитору и опирается на стол. Кажется, он делал также после неудачной попытки убить меня. — Это было ошибкой, — сквозь зубы говорит он и сжимает край стола так, что костяшки на его руках белеют. — Убирайся отсюда, — шипит Эрик и я выхожу из комнаты. На моём лице образуется улыбка, которую я не могу унять до тех пор, пока не оказываюсь в общей комнате. Тепло разливается по телу и во рту становится приторно сладко. Даже если этот поцелуй был ошибкой... Наверное, это была лучшая ошибка в моей жизни.