Потерянное время - Время, которого не будет никогда

Потерянное время       Свинцовые облака, кажется, цепляются за вершины оборонительных башен. Дождевые капли цокают по камню и серому железу оружия и доспехов. Игнорируя непогоду, множество людей упорно мокнет на стенах, вглядываясь в ночную темноту. Если быть точным, то, посмотрев направо-налево, увидишь не так уж много помянутых доспехов, большая часть которых является стегаными или же кожаными, с металлическими заклепками. Заметно, что отдельные составляющие амуниции плохо совмещаются друг с другом и прежде явно принадлежали разным людям. Очевидно, мародеров, побывавших на полях сражений и теперь сбывающих свой товар, хватает. Другие шлемы выглядят так, словно мирные годы провели в сундуке под кроватью в дальней комнате владельца как память о героическом прошлом его деда и лишь вчера их извлекли оттуда и наспех начистили. То же самое касается и оружия. Стоит заметить, командование организовало пункты, где ополченцам выдали часть амуниции из городских запасов.       У рыцарей и профессиональных воинов дела, конечно, обстояли лучше, но они в основном располагаются на башне, где унылой мокрой тряпкой болтается гербовое знамя — вымпел банерета*, рыцаря, командовавшего нашим отрядом. На стене под флагом сам рыцарь не мок, благоразумно удалившись внутрь башни. Вместо него в ожидании начала штурма караулил один из его оруженосцев лет пятнадцати. Его возраст не редкость — среди ополчения взгляд находит достаточно угрюмых лиц, которым явно слишком много лет для участия в сражениях… или слишком мало. Седой старик, на котором почти полная, хотя и ношеная кольчуга висит мешком, клюет носом справа от меня. Надо признаться, я не сразу признал в нем одного из работавших на нашего купца слуг. Как его зовут? Макэр… Маркель?       Я выглянул за стену. Сквозь серую пелену дождя виднеется незаконченный ров, который, дай бог, наполнится если не водой, то хотя бы грязью, и дальше смутно — полоса качающегося леса. Никакого движения на пейзаже. Присел обратно: зубчатый каменный парапет, закрывающий внешнюю сторону стены, худо-бедно защищает если не от дождя, то хотя бы от ветра. На стене рядом со мной в ожидании своего часа располагалась большая куча камней разных форм и размеров в диапазоне от кирпича и до небольших булыжников с мой кулак. Их трудолюбиво собирали по пейзажу и в городе все это время. Под стеной подобных запасов было еще больше. Я поправил тюрбан. Ткань, намокнув, все норовила размотаться и сползти на лицо. Фейс мой, конечно, разумно скрывать, но не настолько.       Первым непосредственным признаком приближения армии противника — помимо донесений разведчиков, которых мы лично не слышали, и слухов, полнивших ряды воинов, — стали столбы дыма на горизонте от горящих там деревень и ферм. Оставалось надеяться, что люди оттуда успели убраться… Нервы. Напряжение в ожидании близкой битвы витало в воздухе вечером, когда голос трубы созвал ополчение на стены. Сейчас, правда, несколько промокнув, боевой пыл солдат поубавился, превратившись скорее в тягостное ожидание.       Невнятное бормотание. Какой-то еще совсем молодой парнишка лет шестнадцати, не в пример дрыхнущему рядом со мной ветерану, сложив руки, тихо молился. Опять. Лучше б шел в мастерскую под стеной и меч свой точил, это реально поможет ему больше в ближайшие сутки, чем любые самые благочестивые и искренние бормотания. Странно думать о парне в таком ключе — я сам на год-полтора старше его. Хотя, если вдуматься, я никогда не чувствовал себя подростком соответственно человеческому пониманию своего возраста. Наверное, сказывается разница в военной муштре с трех лет и количестве смертельных схваток, через которые в свои семнадцать я уже прошел. Невозможно, убив несколько людей, побывав на грани и полностью осознав весь процесс, остаться этаким беззаботным подростком. Ну и прыщей у меня точно никогда не было.       Что касается собственного восприятия: хотелось бы, чтобы проклятый штурм наконец-то уже начался. Да, это будет кровь и куча трупов, но его в любом случае не избежать, чего тянуть кота за яйца? В битве хоть согреемся.       Плеск по лужам и почти перебитый дождем запах кофе. Майки пробирается в мою сторону, ловко перешагивая в темноте ноги сидящих и полулежащих на стене людей. Его халат обрисовывается черным силуэтом на фоне небольшого солдатского костерка, разведенного под навесом, растянутым между парапетом стены и углом башни каким-то умельцем из местных. Там, у огня, болтает с другими ополченцами еще один наш знакомый — Лоуп. Несмотря на странное имя — нормальный парень и тоже, кажется, работал у купца… вроде разносчиком? Добровольно вызвался участвовать в защите города. Патриот-энтузиаст, очевидно. Сам купец с домочадцами в сражении не участвует, откупившись приличной суммой денег от повинности. Но мужская часть из его работников, набравшихся в ополчение, теперь держится кучкой и, хотя и оказалась в равных условиях с нами, по-прежнему именует нас «господами арабами» и почему-то «чурбанами», видимо, по привычке. И когда какой-то наряженный в доспехи мужик, очевидно, имевший официальное право здесь командовать, пристал ко мне с вопросами, что мы, арабы, тут делаем (на что я, хоть и снабженный переводчиком, мог только отвечать ему жестами или начать «говорить» бабьим голосом), Лоуп выступил из ряда и, всячески извиняясь, объяснил рыцарю, что мы, мол, были гостями хозяина, купца Онезима, и, по-видимому, решили помочь в защите города. Говорить с нами, мол, бесполезно, потому как по-французски мы не понимаем, а переводчик наш сбежал. Здесь командир предложил присоединиться к его штабу, на что я, переглянувшись с Микеланджело, отрицательно покачал головой, ибо еще больше незнакомых слишком приглядывающихся к тебе людей для нашей конспирации будет уже чересчур. Засим иностранцев с их причудами оставили в покое. В конце концов, у рыцарей, возглавлявших всю эту ватагу, было слишком много проблем и слишком мало времени на подготовку обороны, чтобы уделять чрезмерное внимание нашим персонам.       Горячая металлическая кружка согрела руки, я задержался, позволяя пару обдать теплом лицо. Привычка кипятить питьевую воду — еще одна иностранная причуда, которой мы удивляем местных. В этой эпохе люди не знают о существовании микробов и, соответственно, такой элементарной вещи, что воду нужно кипятить. И зачем им монголы? Не понимаю, как местные до сих пор сами от дизентерии не перемерли! Ведь все естественные отходы произвольно стекают в реку, в коей и стирают, и поят и купают скот, и оттуда же пьют. Понятно, почему нам в первый день здесь подали пиво. Любой, у которого за душой есть хотя бы монета, пьет пиво и вина в обычном порядке, и пьянство в народе здесь не при чем. Традиция сложилась, наверное, способом естественного отбора: пить спиртное реально безопаснее. Чай и кофе в Европу еще не завезли, и из безалкогольных напитков самое доступное здесь — молоко.       — Ну как, не видно еще? — поинтересовался брат, присев рядом. Кого не видно — уточнять не требовалось. Не Санта Клауса мы тут ждем.       — Если бы штурм начался, мы бы об этом точно услышали, — фыркнул в кружку я. Микеланджело поднялся, высунулся над парапетом.       Что меня действительно интересует — кто будет атаковать нас этой ночью. Скольких нам с Майки нужно убить? Эти зомбанутые — только в командовании монгольской армии, или же все монголы, которые сейчас полезут на стены, будут молчать и убивать с одинаково пустыми бесстрастными лицами? У них должен быть главный… какой-нибудь безумный ученый, убив которого, можно махом решить проблему. По крайней мере, в это хочется верить. Потому что рядовой персонал они явно набирают из местных. И как безумие передается? Не через укус же.       — Рафаэль? — нога младшего помешала размышлениям, попинав меня в бедро.       — Эй! — возмутился я, на что Майки даже не обратил внимания, вместо этого указав рукой куда-то за стену. Некоторые люди вокруг тоже заволновались — похоже, углядели то же, что и мой брат. Мгновенно подобравшись, я заткнулся и поднялся.       Серое занавешенное моросью поле и темное пятно леса по дальнему его краю. Как будто немного движется. Нет, это от леса отделяются маленькие черные пятнышки и во весь опор скачут к нам. Я отобрал у Микеланджело бинокль. Картинка резко приблизилась, и точки превратились во всадников в броне, во весь опор гнавших лошадей в сторону города.       На башне звучно затрубил рог. Окружающие нас ополченцы повскакивали со своих мест, спросонок в темноте налетая друг на друга, спотыкаясь о древки копий и ноги товарищей. Конечно, бинокль приближает картинку, но только один конкретный ее участок. Поэтому я оторвался от него, чтобы окинуть поле боя в целом. Все это время я с нетерпением ждал битвы, но для монголов как-то их мало… нет, я не жалуюсь, но, хм… а где несметные орды? Хотя, может, это они на фоне поля так смотрятся.       — Сам не пользуешься, так хоть отдай! — трехпалые руки младшего попробовали отобрать у меня бинокль. Отпихнул его локтем. Снова приложил бинокль к глазам. Люди в доспехах. Очень размыто. Протер воду, попавшую на стекла. Здесь до нас долетел грохот. Несколько из окружающих ополченцев в страхе уставились на небо, но молний не было. Несколько человек из последних скакавших к нам всадников выпали из седел. Еще один выстрел — и пегая лошадь, словно споткнувшись о невидимое препятствие, покатилась по земле, подминая своего хозяина.       — Это не монголы! Майки, смотри туда! — бинокль у меня натурально вырвали из рук.       Не доезжая дальности полета стрелы, скакавшие к нам всадники развернули коней и направились параллельно стене, вытягиваясь стройным клином. Звук рога с их стороны — высокий и чистый.       «Смотрите, лилии», * — отозвался переводчик на возглас Лоупа, высунувшегося между каменных зубцов парапета рядом с нами.       «Французы», — прокатилось по рядам промокших и порядком продрогших людей. — «Французы пришли»…       Стена огласилась ликующими воплями. В той стороне, куда мимо нас ушла конная колона, начали открываться городские ворота. ***       Кто бы ни стрелял из леса, преследовать конный отряд они не стали. Сунув в руки брату свою кружку, я в спешке расплескал на него недопитый кофе и, прежде чем недовольный Рафаэль успел высказаться по этому поводу, смылся в сторону открываемых ворот. Не, ну интересно же!       Заметим, я оказался не одинок в своем желании. Множество людей устремились в ту же сторону. На башню над воротами было уже не пробиться, и стену запрудили, и все, ну прямо-таки все — выше меня! Ну где справедливость? Пришлось толкаться и подпрыгивать на месте, чтобы хоть что-то рассмотреть. Потом я додумался залезть на парапет. Ловко удержал равновесие на скользких камнях и приставил к глазам бинокль. Без него я в темноте со стены ничего бы не разглядел в подробностях. Спасибо Донателло, присовокупившему сей чудесный прибор к прочим нашим вещам до кучи к переводчику, кофе, дискам с его памятью и двум пачкам динамита, спрятанным в сумке Рафа. Воинов оказалось довольно много, когда они заполонили собой пустое пространство и улицу перед воротами. Ворвавшись в город на полном скаку, всадники ненадолго потеряли строй, но еще раньше, чем за последними из них опустилась крепостная решетка, воины внизу начали приобретать какой-то порядок. Из их числа выделился всадник. На высоком белом жеребце он проехался перед строем. Широкие плечи рыцаря покрывал пурпурный плащ, в данный момент, правда, грязный и намокший. И другой воин, следовавший за первым, въехав, развернул знамя с вышитыми золотом стилизованными цветами на синем поле. Рыцарь снял шлем с промокшим плюмажем и небрежно утвердил его на сгибе локтя. На спину упали длинные светлые волосы. Предводитель французов оказался красивым мужчиной лет тридцати, с открытым решительным лицом, невысоким лбом, аристократическим носом, крепким подбородком и ухоженными усами, какие, наверное, нравятся женщинам. К нему сразу подбежал тот мужик в доспехах, командовавший на нашей стене, и начал раскланиваться, а всадник говорил с ним, не слезая с лошади, — с чувством собственного достоинства. Жаль, я не слышал, о чем они там разговаривали, а если что и слышал, то не мог понять, ведь переводчик остался у брата. Но если можно измерить настроение оборонявшихся, то сейчас наша армия, кажется, получила + 100 к боевому духу. В ответ на какие-то слова светловолосого воины вокруг меня начали потрясать оружием, бить мечами о щиты, радостно орать и даже хлопать друг друга по плечам. Кто-то взял за плечо и меня, точнее, сгреб за шкварник и стащил с парапета. Обернувшись, к своему прискорбию, я обнаружил Рафаэля.       — Представляешь, к нам приехала подмога!       — Ага, судя по воплям, это какой-то там королевский родственник…       — Ты что, не рад?       — А что, прибытие подмоги для тебя — повод навернуться с этой стены?

***

      Солнечный день. Деревянный теплый порог дома. Мать на кухне. Отец показывает дочери часы. Она четко запомнила странную форму и облик артефакта. Гладкий и металлический — с одной стороны, забранный тонким стеклом — с другой. А под стеклом — белый циферблат, разделенный на равные отрезки двенадцатью черточками-делениями. Арабские цифры* стоят только на двенадцати, шести, тройке и девятке. И три тоненькие серебристые стрелки, которые, по словам отца, должны двигаться, отмеряя время. Но они стоят. Как он объяснил дочери: батарейка кончилась. Что это значило?       Отец почти не рассказывал о стране, откуда был родом. Говорил, что она еще слишком мала, а когда мать умерла, папа стал замкнутым. Однажды он сложил все свои волшебные необычные вещицы в узел и закопал их в саду под яблоней. Он сказал, что это его прошлое, и оно им не нужно. Тем более — опасно, ведь соседи и без того языком чешут, а внимание церковников после последних судилищ и преследований альбигойцев становится все дотошнее. Возможно, именно это его решение позволило им вдвоем прожить спокойно еще десять лет.

***

      Сапог святого отца Фулкса болезненно пнул Шарлотту по голени, вырвав из сладкого забытья. Спросонок она, резко вскинув голову, приложилась затылком о столешницу. Фулкс заведовал писцами на заседании посменно с Джовером, и в отсутствие Бэкона Шинра переходила в его подчинение. По мнению Его Жирнейшества Извращенца, как мысленно нарекла его Колдунья за масленые взгляды, бросаемые в сторону ее тощей и, по идее, юношеской задницы, спать слугам не полагалось. Постоянный недосып вообще составлял ее образ жизни последние пять дней. В результате, лишь обнаружив отсутствие в непосредственной близости бдящего ока начальства, Шарлотта прямо на заседании соскользнула под стол и, прислонившись спиной к скамье и обняв колени, позволила мозгу отключиться.       — Монголы эти — люди малого роста, но в груди широкие. Внешность их ужасна: лицо без бороды и плоское, нос тупой, а маленькие глаза далеко друг от друга отстоят. Одежда их, непроницаемая для холода и влаги, составлена из сложенных двух кож (шерстью наружу), так что похожа на чешую; шлемы — из кожи или железа.       Стоило проснуться, и в уши полился очередной доклад одного из командиров-разведчиков сэра Кловиса-Жоэля. Явив себя из-под стола и безразлично слушая упреки их надсмотрщика, Шарлотта замученным взглядом окинула полупустой зал военного совета, ранее, кажется, бывший залом суда или залом собраний городского магистрата. Столы стояли полукругом перед свободным пространством в одном конце зала, за первым рядом скамьи поднимались ярусами на тип амфитеатра. Конечно, в данный момент в помещении клубились в основном слуги и исполнительные чины помладше. Большинство именитых особ изволили почивать. И что от нее нужно на этот раз? Записать донесения в краткой форме, чтобы проснувшееся начальство поутру с ним ознакомилось?       «Нахер оно мне надо? А может, этот Кловис им утром просто повторит? Когда-нибудь я изобрету записывающее устройство или хотя бы такую штуковину вместо перьев, которую не нужно постоянно макать в чернила… Можно использовать специальный футляр, например, тонкую трубочку, куда чернила можно заливать, и с очень маленьким отверстием снизу для подачи чернил к перу. Чернила будут стекать на наконечник пера, оставляя след на бумаге… Вот какая я умная, а вместо того, чтобы сделать эскизы емкости и придумать, как подсоединить наконечник, я вынуждена медленно тупеть на вашем трижды проклятом заседании… Как же все это меня заебало…» Не страдавшая ни смирением, ни скромностью Шарлотта, макая гусиное перо в чернила, тихо бесилась на всех, включая это перо, несчастную птицу, из коей перо выдрали, священника, над ней поставленного, разведчика, чего-то там говорившего, черепах, из-за которых она застряла в городе, чтоб им сдохнуть в первом штурме, войну с монголами и Господа Бога, если тот таки существует и, кайфуя где-то на облаке, распоряжается ее гениальностью столь нерациональным образом. Ну, ладно, что там вещает этот мужик в доспехах?       — Оружие противника — кривая сабля, копье, лук. Их стрелы с острыми наконечниками из железа — на четыре пальца длиннее наших. Магическое оружие, поражающее громом, есть лишь у нескольких сотен воинов. На черных или белых знаменах они имеют пучки из конских волос — бунчуки. Их кони, на которых ездят без седла, малы, но крепки, привычны к усиленным переходам и голоду; кони, хотя не подкованные, взбираются и скачут по горам, как дикие козы, и после трехдневной усиленной скачки они довольствуются коротким отдыхом и малым фуражом. И люди много не заботятся о своем продовольствии, как будто живут от самой суровости воспитания: не едят хлеба, пища их — мясо, и питье — кобылье молоко, кумыс и лошадиная же кровь… — продолжал вещать человек в центре комнаты.       Шинре, правда, было глубоко плевать на недавно поступившие особо ценные сведения. Тем не менее война — это не только битвы, но и работа штаба, координирующего усилия десятков тысяч человек для более эффективного убиения не меньшего числа людей противника. От этих мыслей Ведьму передернуло. Оставалось радоваться, что лично она так хорошо пристроилась. Во всей этой заварушке донжон внутренней крепости, в которой она сейчас находится, останется самым безопасным местом. Даже в случае падения внешней стены и взятия города крепость еще хрен возьмут. И по сравнению с доводами безопасности всяческие неудобства и возможные домогательства Святого Отца к ее ягодицам, в общем-то, фигня. Размышляя подобным образом, Шарлотта, тяжело вздохнув, заняла свое место среди еще нескольких юношей, один из которых, тот, что справа, был послушником, а двое слева — студентами из университета. Если младшие писцы не отсиживали свои задницы здесь, их гоняли по всяким поручениям, от переноски почты и устных сообщений из пункта А в пункт Б — до «принести Святому Отцу кружку пива». «Ладно, послушаем, что там еще может сообщить нам о противнике сэр Кловис…»       — …с собой ведут монголы много пленных, которых называют хашарами. Среди них особенно много вооруженных половцев, венгров, русичей и прочих рабов из покоренных народов. При взятии Тулузы монголы гнали их перед собой в бой и убивали показательно, замечая, что рабы их не идут в бой слепо…       Донесение было прервано одним из посыльных, вбежавших в зал.       — Роберт д’Артуа… Граф Роберт д’Артуа, брат Его Величества Людовика Французского, прибыл через Северные Ворота!       Дальнейшее собрание смешалось стараниями множества невыспавшихся людей, у которых сразу появилась куча неотложных дел. Его Жирнейшество Извращенец Фулкс послал остальных писцов со срочным заданием будить сеньора Ришара де Брю, Гастона де Мольдака, Ее Величество Королеву Арагонскую и прочих людей, достаточно важных, чтобы иметь право почивать в военное время. Шарлотта была оставлена, дабы засвидетельствовать письменно появление героя на сцене. Значит, на помощь им в последний момент через оцепление прорвались французы. Черт, кажется, выспаться ей не удастся…

***

      Утром дождь кончился, сменившись стелящимся по земле туманом, стылым и густым, как молоко. Как будто белое пушистое облако лежит на несколько потоптанном, но все еще зеленом поле. Слабый ветер едва колышет полевые травы. И тишина. Все птицы смолкли, только вороны кружат высоко в небе, словно оставшись единственными из царства пернатых. Чего-то ждут. Призрачные силуэты в белесой мгле. Пешие фигуры в разномастной, но серой от грязи, в основном домотканой одежде, вооруженные топорами, луками и рогатинами, рассекают телами белую мглу. В руках многие несут лестницы, крючья-кошки с мотками веревок или же попросту длинные жерди с наспех приколоченной или привязанной к верху перекладиной. Как только из тумана обрисовались стены города, люди перешли на бег.

***

      Из-за плохой видимости переполох поднялся с небольшим опозданием. Ненамного раньше, чем через стену полетели первые стрелы. Это при том, что под утро многие — еще неделю назад мирные — горожане, несмотря на нервное напряжение и сырость, последовали-таки примеру опытных воинов и отрубились поспать. Зато старик-слуга Маркель, продрыхший почти всю ночь прямо в кольчуге, подхватился на ноги шустрее юноши и теперь пинками стимулирует окружающих. Я в подбадривании не нуждался, с первым воплем «враги, в бой» я оказался на ногах, ощущая рукояти сай в ладонях… а еще спустя мгновение открыл глаза и проснулся. Узрел окружающий меня хаос, вскакивающих людей, крыши одноэтажных лачуг на городской окраине. Упс… кажется, я стою спиной ко внешнему парапету и, соответственно, спиной к будущей драке. Непорядок. Развернулся на сто восемьдесят градусов.       Из тумана к стене бегут какие-то люди. Сначала — отдельные фигуры. Вот они превратились в толпу. Ополченцы и воины вокруг нас спешно натягивают луки. У молодого парня с рыжей шевелюрой и веснушчатым лицом все никак не получается согнуть лук и нацепить тетиву на верхний конец дуги — руки трясутся. Хотя не все столь же невезучи — в бегущих полетели первые стрелы.       Многие из атакующих нас людей начали падать и дергаться на земле. Ожидаемый эффект, когда длинный прямой кусок дерева вдруг вонзается в живое мясо. Некоторые даже пытаются куда-то отползти, в следующий момент исчезая под ногами бегущих следом. А все потому, что спросонок при плохой видимости фиг точно прицелишься. И если стрелы не втыкаются в землю, то с большой вероятностью втыкаются в ноги, руки и тела штурмующих, не всегда приводя к мгновенной гибели. Несмотря на промашки, первый вражеский ряд полег полностью, второй и третий — стремительно редеют. Тем не менее они не только не останавливаются, не поворачивают назад, но лишь прыти добавили, перескакивая тела своих сотоварищей и на бегу вопя что-то и размахивая оружием.       Так, первое наблюдение: в прошлом столкновении наши противники и, умирая, не кричали, и боль игнорировали напрочь, даже конечности теряя. Значит, эти — не одержимые. Но какого хера они тогда бегут грудью под стрелы? Глупый вопрос.       Несколько первых секунд я наблюдал за начавшимся избиением довольно безразлично. Странное дежавю, будто я попал в исторический фильм. Неожиданная мысль: что я тут делаю? За спиной у меня — не мой город, вокруг — незнакомые мне люди, вопящие что-то на чужом языке, и даже атакует нас не тот враг, из-за которого мы все это время перлись в такую даль… Тем более, происходящее вокруг даже нельзя битвой назвать, это какое-то избиение… Но от всех указанных факторов кровь умирающих не стала менее красной. Кем бы ни были наши нынешние противники, они понесли значительные потери, даже не достигнув стены. Дальность полета стрелы из лука различна, и достижение цели зависит от мастерства лучника гораздо в большей степени, чем при стрельбе из любого огнестрельного оружия. Но в среднем для набора из бывших крестьян-горожан убойная дальность составляет около сорока метров. Воины на стенах и башнях, рыцари и стрелки, с ними пришедшие, стреляют получше, к тому же они делают это по команде. Это их стрелы в основном выкосили первые ряды штурмующих. Но из-за тумана атака получилась настолько внезапной, что с момента моего пробуждения прошло не более двух-трех минут. За сколько здоровый взрослый мужик может пробежать стометровку? Секунд за пятнадцать-двадцать, это под адреналином от сыплющейся сверху смерти, с ношей в руках, по траве и колдобинам, с потребностью сигануть в конце через наш недокопанный наполненный жидкой грязью ров. За это время кто-то успел выстрелить один-два раза, лучники попрофессиональнее — максимум раз пять*, а рыжий и веснушчатый только-только натянул тетиву и подбежал к парапету.       А потом враги достигли рва.       Ров у горожан получился совсем неглубокий, от силы мне по грудь, где-то метр глубиной, и широкий настолько, что, в принципе, его можно на бегу перепрыгнуть. А что? Времени на подготовку мало, лучше окружить хоть каким-то рвом всю стену, чем откопать эпичный бассейн в одном месте. К тому же метровый ров уже не кажется плевым делом, когда тебе пришлось пробежать стометровку через трупы, под стрелами, по грязи… и тут из тумана у тебя под ногами — обана! появляется эта канава! Кто-то из нападавших, почти перепрыгнув, поскальзывался на осыпающейся дальней и ближней стороне рва и падал в него, бултыхаясь в грязи. Кто-то приземлялся чрез ров передней половиной и на четвереньках пытался вскарабкаться, скользя в той же грязи. Кто-то успешно перемахивал ров, но за ноги их хватали менее удачливые их соратники, теперь в панике искавшие опору.       Спины… спины в серо-буром потоке, конечности и головы. Начинающие лучники из ополчения, сообразно командам рыцаря, приставленного орать на нашу неорганизованную братию, быстро переориентировались. Вместо того, чтобы посылать стрелы в туман, теперь стреляют наверняка в человеческое живое месиво во рве, и дождевая грязь становится все более красной. Когда Данте описывал ад, у него не хватило фантазии. Общее возбуждение окружающей толпы, запах человеческого пота, толкающие со всех сторон локти, и все чего-то орут. А вражеские солдаты, следовавшие за упавшими, бегут и прыгают, топча трупы и еще живых раненых, которых, наверное, при должном уходе еще можно было бы откачать. Но кому это сейчас вообще придет в голову? Нос сквозь дождевую сырость чует металлический запах крови и почему-то мочи. Не удивлен, ведь многие из защищающих стену мальчишек кровь видели раньше только на казнях, издалека, и, может, когда скот резали… а тут на все переосмысление жизненных ценностей у тебя полминуты. Краем глаза я увидел, как тот парень, молившийся ночью, согнувшись в три погибели за ногами лучников, блюет со стены. О, какой впечатлительный.       Все. Время любования пейзажем вышло.       Штурмующие достигли стены, и у осажденных в ход пошли сложенные в кучу камни, принцип применения которых оказался еще проще, чем у лука со стрелами: камень хватается, камень несется бегом к парапету, камень вышвыривается за парапет. Можно даже особо не целиться, потому что при такой давке, которая в считанные секунды воцарилась на узкой полосе под стеной, твой булыжник наверняка попадет в кого-нибудь. А учитывая высоту падения — даже прикладывать силу дополнительную не обязательно: каменюка размером с кирпич — это почти гарантированный перелом. В то же время некоторые из нападавших, не добежав до канавы, останавливаются и стреляют из луков навскидку по защитникам стен, и хотя эффективность такой стрельбы значительно уступает нашим лучникам — не все промахивались. Я оглянулся направо, чтобы увидеть, как отдельные защитники Монспессулануса безвольно вываливаются между зубцов парапета, оседают под ноги оборонявшихся или мешками падают со стены во внутреннюю часть крепости. Осажденные тоже начали орать дурным голосом. Одни — ругательства, другие — молитвы, третьи — молитвы с ругательствами вперемешку, а те, кого, стрелой проткнув, не убило — попросту орали от ужаса и боли. Наконечник клацнул о камни прямо рядом со мной, заставив пригнуться. Я поискал взглядом Микеланджело среди всех этих ног. Тот оказался сидящим в нескольких шагах от меня, прижавшись спиной к парапету и зажав ладонями уши. Поймал взгляд его перепуганных небесно-голубых глаз.       — Раф, ты видел? Они все не одержимые, эти люди не наши враги… они даже не монголы!       Ага, и от этого их стрелы, конечно, станут менее острыми…       Еще я узнал, зачем, оказывается, нужны эти длинные жерди с перекладиной. Прикол в том, что один мужик бежит вперед, схватившись за верхний конец шеста, а еще десять человек бегут следом, толкая этот же шест сзади. В результате тот, что спереди, достигнув стены, вцепившись в перекладину и работая ногами, взбегает вертикально.       Какой-то бородатый тощий детина возник между зубцами парапета в нескольких метрах от меня, отпустил перекладину шеста, схватился руками за камни и взобрался на стену. Прямо перед ним оказался парень с камнем в обеих руках. Мужик выхватил из-за пояса топор и разрубил мальчишке грудную клетку от ключицы наискось. Умирающий выпустил камень из рук, завалился на спину, увлекая за собой топор. Видимо, лезвие в грудине застряло. Нападавший схватился за топорище обеими руками и, наступив на тело ногой для упора, освободил свое оружие. С гортанным ревом боец отмахнулся широкой дугой от еще нескольких защитников, развернувшихся к месту прорыва. В этот момент я оказался рядом. Дал топору пролететь мимо и, поймав за локоть, чтобы противник не мог сразу взмахнуть оружием в обратном движении, одновременно с другой руки воткнул сай между его четвертым и пятым ребром слева. Человек посмотрел на меня совершенно ошалелыми от испуга, адреналина и боевого отупения пронзительно-серыми глазами. В самый последний момент взгляд его стал чуть более осмысленным и очень удивленным, он открыл рот, словно собрался сказать нечто, и умер. Я выдернул клинок из его сердца, дав безвольному телу осесть на стену. В следующий момент двое из ополченцев, помогая, принялись тыкать труп копьями. Очевидно, еще не поняли или не поверили в его смерть. А молившийся этой ночью парень все еще беспорядочно дергал руками и ногами, пытаясь вдохнуть широко раззявленным, как у попавшей на сушу рыбины, ртом воздух. Зря. При вскрытой грудной клетке воздух попадает вовнутрь, и легкие, теряя давление, уже не могут расшириться. Но человек этого не понимает и, задыхаясь, булькая, пытается закрыть руками рану на груди. Вот как сильно люди цепляются за жизнь, когда приспичит.       А еще я очень четко осознал, почему буду убивать сейчас и здесь. Потому что увидел лицо одного из штурмующих нас воинов. Человеческое лицо. Да, если вдуматься, боевое отупение и у защитников, и у нападающих сейчас похоже: спешка убить, пока не убьют тебя. Но у защитников в городе — жены и детишки. А если стену возьмут, всех этих людей убьют, а женщин измордуют по трое-по четверо и потом тоже, вероятно, убьют. Потому что у штурмующих нас людей за спиной нет ничего. Только смерть. Потому что они прорвутся сюда, только пробежав по трупам своих товарищей, когда четверо из пяти бежавших с тобой рядом падают под ноги и умирают. Это и есть раж битвы. Убив защитников на стене, наши враги не остановятся. Подобное даже нельзя назвать зверством, звери так не делают. Массовые войны — изобретение людей. Все разумное оглушено той бойней, из которой они вырываются, и страха больше нет. Совести нет. И если даже кто-то из атакующих нас был раньше хорошим человеком, мораль его и личность слетела сейчас нафиг. Нельзя, чтоб эта волна перехлестнулась через стену и затопила город.       Несколько секунд на понимание — и я позволил ярости поглотить и меня. Обжигающее пламя поднялось откуда-то из жизненного центра в солнечном сплетении и затопило разум, красным маревом отсекая все лишнее. Никакого осмысления, соучастия, никаких других эмоций. Всего, что помешает работать эффективно. Гуманного выхода нет. Я и мой брат выживем в этом месиве в любом случае.       Я не глядя перешагнул зарубленного беднягу, потому как по приставленной к стене жерди уже поднялся следующий солдат, его голова и плечи показались над стеной. Увидев меня, человек понял, что взобраться не успевает. Ухватился ногами за шест и, цепляясь одной рукой за парапет, извлек короткий меч, которым постарался меня отогнать, рассекая воздух перед собой. Я без труда перехватил его оружие между центральным и боковым клинком сай и повернул рукоять так, что меч противника вырвался из ладони и со звоном улетел на пол. Параллельно с этим я шагнул вперед и, второй рукой поймав врага за затылок, резким движением приложил его лицом о парапет, на который он так старательно карабкался. Нос человека от поцелуя с камнем превратился в потерявшую форму и наливающуюся бордовым лепешку. Он, ничего не видя перед собой, захватил руками воздух и сорвался со стены.       Воспользовавшись этим моментом, я попробовал сбросить жердь, что оказалось непростой задачей — перекладина застряла между зубьями парапета, а вес еще двух человек, которые, увернувшись от тела товарища, упрямо хватались за шест и, шагая по стене, стремились вверх, не давал поднять и сбросить жердь, сняв через зубцы. Черт! Рядом, высовываясь в соседние проемы, стреляли вниз солдаты и ополченцы, в них стреляли в ответ. Метрах в семи от меня к стене приставили лестницу — тоже с крючьями на концах. Один из защитников попробовал спихнуть лезущего по лестнице человека копьем. Но копье нападавший умудрился принять на щит, а сам воткнул меч в живот ополченцу и, протолкнув его на стену, таки влез следом.       Мимо меня, перегнувшись прямо через панцирь, чьи-то руки ткнули опаленной с заостренного конца рогатиной в плечо парня крестьянской внешности, неумело ползшего вверх по шесту. Раненый, заорав, начал съезжать вниз, не выпуская тем не менее жердь сам и не давая взобраться по ней следующим.       И вот в этот момент меня подстрелили из лука.       На самом деле я заметил боковым зрением стрелу, успел оценить ее траекторию и понял, что она в меня попадет. Но руки оказались заняты шестом, а увернуться не дал мужик с рогатиной, навалившийся сзади. Такое бывает в массовках: ты можешь быть супер-ниндзя, но когда врагов против тебя — несколько тысяч и вокруг еще полно народа, с которыми они дерутся, невозможно из всей этой толпы вычленить тех, кто целится конкретно в тебя. Мне просто не повезло. Короткий размытый росчерк, замеченный уже на излете. Удар, как будто что-то клюнуло в дельтовидную мышцу. С опозданием — немного острой боли. Я только успел подставить плечо вместо груди. Стрела воткнулась и осталась торчать. В это время другой ополченец, пыхтя, перегнулся через парапет рядом со мной и рубанул по жерди топором для колки дров. Я едва успел убрать пальцы. Топор из-за неудобного положения пошел наискось, только надрубив шест.       — Иди нахер! — пожелал я, отпихнув энтузиаста локтем. И сломал надрубленную жердь ребром ладони. Оттолкнув шест от парапета, я отступил от края за спины ополченцев, сразу занявших мое место. Верхний край стены образовывал дорожку от башни до башни, с одной стороны ограниченную парапетом шириной метра три. Люди, обороняясь и стреляя, растянулись по ее вершине в основном в один ряд, оставляя еще место для действий своих соратников. Я ощупал торчащее из меня древко. Серьезного повреждения я не чувствовал… и, кажется, это не болевой шок. Ну, конечно. Продырявив толстую ткань халата, наконечник пробил кольчугу и застрял между кольцами, оставив в коже неглубокую колотую ранку. Со внезапной теплотой я вспомнил нашу жуликоватую крыску, подогнавшую эти самые кольчуги для лучшей маскировки под арабских воинов. Надеюсь, с Шарлоттой все в порядке. Хотя, зная ее, почти уверен, что эта дама уже давно смылась из города, хотя бы на том корабле, билеты на который обратно я у нее не спрашивал за ненадобностью. Уж она-то пристроилась сейчас где-нибудь в сытости и безопасности.       Напротив приставленной лестницы сражался Микеланджело. Как он сам о себе всегда говорит: «Порхаю, как бабочка, жалю, как пчела!» Мой брат поймал цепью нунчак руку бросившегося на него воина с мечом, заставил его обежать себя по дуге и, сделав подножку, выкинул противника ласточкой со стены в город. Мотыль наш милосердный, если при падении с третьего этажа головой вниз этот парень шею себе не сломает, другие защитники его внизу добьют. Следующий нападавший, показавшись между зубцов парапета, поймал от Майки ударной частью нунчак между глаз и от пинка в грудь слетел обратно. Не останавливаясь, мой брат вытянул в сторону свободную руку и вынул из воздуха вражескую стрелу перед самым лицом Лоупа.       «Кипяток. Разойдитесь», — проорали от того костра, где мы ночью кофе варили. Мимо меня двое мужиков, перехватив горячие ручки тряпками, протащили, сгибаясь, тяжелый чугунный котел литров под двадцать пять. Оперев эту дуру о край стены, они выплеснули содержимое на лестницу, по которой карабкались люди. Нечленораздельные вопли, донесшиеся оттуда, сложно описать. После данной процедуры лестницу сняли и отпихнули так, словно в этот момент ее там никто не держал.       Далее мы с братом прошлись по длинному отрезку стены до башни, при этом скидывая обратно всех супостатов, сумевших к нам вскарабкаться. Здесь необходимо уточнить, что внешняя городская стена Монспессулануса — отнюдь не ровня запомнившимся мне эпичным стенам из фэнтезийных фильмов, на фоне которых человечки-муравьи могут сделать друг другу больно разве что катапультами, слонами и драконами. Высоты в нашей стене метров шесть, то есть от основания парапет находился примерно на уровне третьего этажа обычного здания. Это как и со рвом — подобную преграду вполне можно преодолеть хотя бы с веревкой и крюком, и лестницу для этой высоты возможно донести вдвоем. И все-таки такая стена — серьезное препятствие для толпы людей, если им активно мешает взбираться другая толпа людей, которая уже находится на стене. Опять же, значительное преимущество для лучников, имеющих лучший обзор сверху и прикрытие в виде парапета от вражеских стрелков снизу. Даже бывшие ремесленники и крестьяне способны удерживать свой город от превосходящего числа более опытных бойцов, пока первые на стене, а вторые под стеной. Каменные исполины под пятнадцать метров тоже, наверное, где-то бывают, но есть у меня подозрение, что подобные громады без подъемных кранов и грузовиков, на одной крестьянской силе, отгрохиваются поколениями. Как коралловые рифы. А мы попали в то поколение, когда сие, так сказать, «естественное нарастание» еще в процессе. Опять же, для какого-то основателя замка, барона или графа, важнее в краткие сроки окружить свой город хоть невысокой, но сплошной стеной, чем замахиваться на эпичную хренотень на многие годы. Прорва бюджета. И соседи ждать не будут.       Штурм закончился как-то внезапно. Взобравшийся на стену мечник, до моего появления уже успевший порешить стрелка, отрубить запястье ополченцу и теперь отбивавшийся от нескольких воинов, пока за ним по лестнице спешно лезли другие, развернулся ко мне. Попробовал рубануть меня мечом по нисходящей косой, от этого выпада я чуть отклонился вправо. Вдогонку захватил лезвие меча сверху, поймав его между клинками сая, и, отшагнув назад, даже не гася полностью энергию удара противника, направил его оружие в землю мимо своего бренного тела. Если человек замахивается мечом, он в определенной степени вкладывает в удар собственный вес и, естественно, ожидает сопротивления, когда лезвие врубится в живое тело. Если дать ему промахнуться и одновременно дернуть за клинок, человек, этого не ожидавший, потеряет равновесие и упадет вперед следом за своим оружием. В мгновение, когда мой противник пролетал мимо, я освободил его меч и коротким движением второго сая рассек горло. Второй из успевших подняться следом за мечником занес высоко над головой топор для удара, но прежде, чем я, встав в защитную стойку, приготовился парировать, откуда-то из-за моей спины ему в глаз прилетела стрела. Все же за стену мы сражались не в одиночестве. Нападавший выронил топор и, сделав пару нетвердых шагов, сполз по парапету… Третий из группки прорвавшихся врагов, в голубой (раньше) рубахе и даже в кожаном доспехе, не успел понять, что прикрывавшие его спину товарищи погибли, — и обернуться. Я не стал убивать его. Положил руку сзади на плечо, и когда человек начал оборачиваться, толкнул его в сторону стены, одновременно сбоку подсек его опорную ступню внутренней частью своей стопы. Парень в голубой рубашке вскрикнул и, сделав полный кувырок через парапет, вывалился наружу, узрев напоследок свои ноги на фоне небес.       Когда я обернулся к лестнице, по которой взобрались враги, следующей порции врагов не последовало. Где-то в поле трубил рог. Именно рог какого-то животного, потому что звук надсадный, в то время как у тех же французов металлические трубы звучат повыше. Остатки нападавших кучками и врознь улепетывали через поле. Вдогонку им слали стрелы. Иногда даже не промахиваясь. Пока командующие не запретили в спины убегавших стрелять, чтобы с низкой долей попаданий стрелы зазря не выкидывать.       Все это безумие длилось, наверное, час или около того. В любом случае, солнце только успело выползти из-за горизонта. Осажденные помолчали, а потом разразились ликующими воплями не хуже футбольных фанатов на победе своей сборной. Знаете, когда трибуны встают. Матч Монспессуланус — Монголы, счет один-ноль.       Только вороны, все это время парившие на безопасной высоте, не стали терять времени на всякие там эмоции. Напротив, птицы отнеслись к завершению баталии сугубо практически, спускаясь на поле битвы и рассаживаясь по еще не окоченевшим трупам. А я обвел взглядом выпотрошенных человечков, валяющихся и еще ползающих по пейзажу. И боевой угар начал спадать. Я понял, что устал, как пахотный конь, это при том, что одежда еще с ночного дождя не высохла и противно липла к телу. И все это месиво совершенно бессмысленно. Может, я не гений тактики, но наш недокопанный ров через несколько атак таким макаром наполнится трупами. Не сказать, что их были горы, но кучки по трое-четверо валяются определенно. А ведь штурм произошел не только на нашем конкретном участке. Сколько в целом полегло врагов? Несколько тысяч? Среди защитников города потери, конечно, тоже есть, но их количество уступает в разы. Нападение началось без какой-то особо сложной осадной техники и прекратилось, не достигнув конкретного результата. Зачем? Какой смысл их командованию так запросто выбрасывать огромное количество людей? Уж не говоря о том, что, собственно… кто нас атаковал? Почему не видно ни одной узкоглазой рожи?       А еще я заляпан кровью. Человеческой. И если до сих пор мне приходилось убивать по необходимости, от случая к случаю, то прямо сейчас я порешил… очень много народа за какой-то там час. Взгляд остановился на незнакомом пареньке лет семнадцати. Нет, его убил не я. И этот был из нападавших. Худой, как от голода, высокий, плечистый, синеглазый. Кейси напомнил отдаленно. Как иногда совершенно случайно встречаешь похожие лица в толпе. Причина смерти — несколько торчащих из груди стрел и вспоротый живот. Так что сидел он, прислонившись спиной к парапету, с застывшим взглядом и собственными внутренностями на коленях. Серовато-сизыми с красным. А знаете, как пахнут человеческие кишки? Они пахнут дерьмом. Потому что если почивший ужинал перед атакой, то именно это внутри его органов и находится.

***

      — Ваше величество! Враг отброшен! Они бежали! — молодой гонец, запыхавшись, вбежал по лестнице на веранду, где на открытом воздухе с видом на город и стену вдалеке наблюдала за ходом сражения Принцесса Венгерская, Королева Арагонская Иоланда Благоволящая, Венценосная Грозная Повелительница, нацелившая на Восток копье Гнева Господня.       Полная женщина, с комфортом разместившая на специальном привезенном с собой походном троне весьма обширное седалище, посмотрела на юношу с легкой снисходительной усмешкой и взяла рукой* из миски на подносе паштет из гуся с приправами. Ее Величество изволили завтракать. Один из рыцарей личной стражи, всегда сопровождавших августейшую особу — тем более в военное время, — тоже посмотрел на посланника, но весьма неодобрительно. Юноша, искупавшись в ледяном взоре, смекнул, что в радостном возбуждении вел себя фамильярно. И спешно простерся ниц, распластавшись по полу в запоздавшем поклоне. После чего, кланяясь и прося извинения, попятился к выходу. Практически натолкнувшись на предшественника, другой посыльный, поклонившись, сообщил, что Магистр тамплиеров Ришар д’Брю изволил вернуться в зал заседаний. Также с поля боя возвратился Его Светлость Граф д’Артуа. И да, по воле Господней граф не ранен. Дама милостиво кивнула, отпуская мальчишку. Ришар командовал обороной, разместив оперативный штаб в нижнем городе в равной удаленности от стратегически важных участков стены. Граф д’Артуа же возглавлял лично оборону Северных Врат и, похоже, сегодня совершил еще больше ратных подвигов, вдохновляя личным примером рыцарей на свершения. Докушав паштет и закусив пирожным, Иоланда Арагонская вытерла руки о белую с вышивкой кружевную салфетку и, подобрав юбки, изволила также направиться на военный совет.

***

      — …затем мы отбросили от стен этих собак!       Откровенно говоря, Шарлотта слушала последнюю часть вполуха — во всей речи графа о подвигах своих воинов и себя присутствовала хорошо если треть оперативной информации. Вместо похвальбы рыцарей, исходя из которой легко предположить, что одним боем вся осада не ограничится, мысли Шинры крутились вокруг ее недавнего изобретения — чудесного пера с чернилами. И все более «калдуния» склонялась к неожиданной и смелой идее: а зачем в конструкции, собственно, гусиное перо? Ведь держать можно за емкость для чернил, заключенную в специальный футляр! Вместо пера птицы необходим лишь его наконечник для тонкости пишущей линии. А наконечник вообще можно сделать металлическим! Тонкая трубочка с чернилами в другой трубке для ее удержания, вставленное снизу стальное перо с расщепленным кончиком. Принципиально новый прибор для письма, его не нужно после каждой буквы макать в чернильницу, наконечник не изнашивается за две недели, и после каждого крупного заседания его не нужно точить и править… Книги, на переписывание которых уходят годы, можно будет переписать за один год или даже несколько месяцев. Обучение каллиграфии облегчится. Разве можно еще более ускорить процесс издательства? Сколько пользы и денег принесет такое изобретение!       Створки дверей распахнулись, пропуская юношу в ливрее, объявившего о прибытии Ее Величества Принцессы Венгерской, Королевы Арагонской Иоланды… ну и так далее. После чего двое слуг распахнули створки пошире, дабы августейшая особа вплыла в зал величественно и грациозно, подобно лебедю. Хотя уместнее было бы сравнить ее с вплывающей в гавань баржей, пусть даже весьма величественной. Высокопоставленные особы раскланялись и обменялись всеми положенными любезностями, после чего королева изволила утвердиться на своем изукрашенном кресле, еще метр пространства вокруг заняв пышными юбками. Зал как-то сразу визуально уменьшился.       — Ваша Светлость Граф Роберт д’Артуа, ваше столь своевременное прибытие наполняет радостью наше сердце. Прискорбно, что в силу стесненных обстоятельств не был устроен подобающий прием и банкет в вашу честь…       Граф, как истинный благородный сеньор, витиевато поклонился. Фрейлины ее Величества чаще заработали веерами за спиной своей повелительницы. Шарлотта широко сонно зевнула. Она принципиально не находила привлекательности в мужчинах, с которым ей все равно ничего не светит.       — Ваше солнцеподобное Величество, вы столь любезны, но мы с моими рыцарями прибыли не для услаждения своих персон несомненным гостеприимством Монспессулануса, но лишь для того, чтобы истребить орды богомерзостных варваров под вашими стенами… Благо, несмотря на грозную славу, противник в бою показал себя весьма недальновидным. В первом бою их потери составили вчетверо-впятеро к нашим.       Иоланда, выслушав белого рыцаря, величаво кивнула:       — Благодарю вас, граф. Ришар д’Брю, что вы можете сказать о нашем противнике?       — Моя Королева, я полагаю, враг, противостоящий нам, весьма умен и безжалостен. Да, наши потери в сегодняшней битве составили всего лишь около тысячи человек убитыми, и это в основном потери из числа ополчения. Потери нападавших составляют порядка трех тысяч человек. Исходя из слов наших соратников — сэра Жовеля и сэра Кловиса д’Фуа, отступивших после падения Тулузы, а также сведений наших собственных разведчиков, — противостоящее нам монгольское войско насчитывает примерно двадцать пять — тридцать тысяч конных воинов. Притом, что гарнизон Монспессулануса в пять сотен солдат был своевременно усилен вашими войсками и нашим Орденом с общей численностью в тринадцать тысяч* воинов, и Его Светлость привел к нам в помощь еще восемь сотен кавалерии, мы можем выставить против них четырнадцать тысяч обученных солдат. К тому же сам город с двадцатипятитысячным населением и принятыми им беженцами поднял десять тысяч мужицкого ополчения.       Изящным жестом королева обмахнулась веером: из-за количества людей, горящих свечей, камина и отсутствия окон в помещении Совета было несколько душно.       — По вашим словам, Магистр, выходит, что положение наше не столь уж плачевно, в данный момент наши силы не намного уступают числом армии, нас осаждающей?       — Моя речь о том же, Ваше величество, сестра брата моего по монаршеству и в истинной вере. После нескольких дней столь успешной осады мы можем выйти из города и, ударив одновременно с войском, подошедшим из Франции, взять в тиски и окончательно разбить неприятеля! Сей славный подвиг останется в памяти людей на века! В дальнейшем Монспессуланус может быть использован как плацдарм для вторжения в земли, уже захваченные врагом, что позволит нам освободить святой город и узнать судьбу августейшего брата нашего…       Последнее, конечно, многое проясняло. Помянутый в самом конце речи венценосный брат, вероятно, являлся истинной причиной столь скорого прибытия помощи в лице графа д’Артуа — первого претендента на престол Франции в случае, коли брат его таки скопытился. Интересно, что произойдет, если Людовик действительно будет освобожден из монгольского плена небольшим элитным отрядом, возглавляемым его любящим родственником, без свидетелей… Впрочем, Шарлотта не исключала мысль, что Роберт и вправду постарается спасти нынешнего короля при возможности, а поспешность — на случай, вдруг корона освободилась уже естественным образом. С рыцаря станется.       — Моя Королева, со всем уважением, прошу прощения за, вероятно, не совсем верно поданную вам информацию… — Магистр Тамплиеров откашлялся в кулак, коротко и неодобрительно глянув в забранную пурпурным плащом широкую спину. — Численность обученных наших войск — четырнадцать тысяч без вычета сегодняшних, пусть и незначительных, потерь, о коих в точности мне еще не доложили… Из них лишь часть — рыцари, часть — лучники, большая же часть — пехотинцы-копейщики; есть части саперов и прочие вспомогательные отряды. Городское ополчение, собранное из крестьян, еще неделю назад не бравших в руки оружия, в открытом бою за стенами можно не учитывать. Приведенная графом конница — больше нашей собственной кавалерии, и в ее числе на сотню конников приходится лишь семнадцать рыцарей. В этом смысле в нашем распоряжении менее двух тысяч верховых воинов, в то время как костяк монгольского войска составляет обученная конница. Практически каждый боец в их числе снаряжен доспехами и одинаково ловок во владении копьем, луком и кривой саблей…       — Вы же не намекаете, сэр, что мастерством эти иноверцы превосходят наших благородных рыцарей?! — Роберт знал, как управлять толпой, и в ответ на это гневное вопрошание сидевшие в зале воины всколыхнулись негодующим ворчанием.       — Ни в коем случае, граф, только на преимущество в их численности… Пока наши войска удерживают стены Монспессулануса, это преимущество сводится к минимуму. Но выходить из укрепления станет не самым мудрым решением.       В наступившем следом за этим диспутом, в процессе коего каждый из присутствующих стремился высказать свое мнение, выделился голос Гастона д’Молькада:       — Достойные сэры! Я был на стенах, и да — потери противника значительно превосходят наши, но среди нападающих не было варваров… таких, какими их здесь описывают…       Часть споривших смолкла, ведь этот вопрос действительно интересовал многих.       — В утреннем штурме противник использовал людей, собранных с окружающих Монспессуланус земель и пригнанных сюда с земель, ими ранее захваченных. Монголы называют их хашар. Перед атакой крупного укрепления кочевники сметают городки и селения помельче, угоняя оттуда всех жителей, слишком юных и старых умерщвляют; всех, кто отстает, не в силах выдержать марша, — умерщвляют; тех, кто пытается оказать сопротивление или бежать, — умерщвляют показательно. В данный момент наш враг ведет за собой количество хашар, примерно равное собственной численности. Перегоняя их от стоянки к стоянке на манер скота. Останавливаясь на месте, они рассылают конные отряды, отлавливающие и заворачивающие группы беженцев, не успевших убраться на достаточное расстояние. Таким образом формально число противника за нашими стенами — не менее сорока тысяч. Рабов держат группами отдельно друг от друга под надзором, непосредственно перед атакой некоторой части выдают оружие и приказывают идти на штурм. Тех, кто вернулся, не достигнув стен, — казнят, а для скорости бега в сторону города их подбадривают сзади стрелами. Таким образом врагу не важны сегодняшние потери. Кроме прочего, угоняя или убивая всех боеспособных мужчин с захваченной территории, наш противник устраняет возможность бунта или лесного сопротивления* в своих тылах. Цель сегодняшней атаки — не захватить стену, но измотать защитников, а также заставить нас потратить наибольшее число военных запасов, стрел и камней. Эффективный способ, ведь у них за спиной лес, в то время как у нас запас для лучников пополнить не из чего.       — Довольно отвратительная тактика, — невозмутимо заметила Иоланда Арагонская. — Ришар д’Брю, своими речами вы полагаете, что сдерживание осады является наиболее эффективным ответным действием с нашей стороны?       — Бесспорно, и в то же время весьма рационально, — согласился магистр, промолчав о том, что подобный метод — гнать перед собственным войском под мечи противника военнопленных и крестьян с захваченных земель, чтобы воины врага устали и вхолостую потратили стрелы, — широко использовался и в Европе. Например, в войне Англии с Францией или Франции с Кастилией, правда, не в столь впечатляющих масштабах. — Но наше положение не столь плачевно до тех пор, пока мы в укреплении, ведь для эффективного штурма крепости необходимо превосходить защитников в численности, по крайней мере, один к пяти–семи. Монголы же превосходят нас лишь в два-три раза.       — Кем бы они ни были, но люди, штурмовавшие нас сегодня, показались мне довольно воинственными для недавних плененных крестьян, — заметил один из рыцарей, предводительствовавший отрядом обороны на стене.       — Весьма вероятно, что среди хашар немало наших военнопленных солдат и тех, кто уже получил боевой опыт, штурмуя Тулузу.       — Прошу простить меня, Ваше Величество, ваша Светлость, Господин Магистр и достойные рыцари, — в разговор вклинился немолодой полный мужчина, являвшийся главой городского управления. — В данной ситуации стоит учесть, что город с двадцатипятитысячным населением в данный момент кормит войско в половину своей численности, беженцев, рабочих и боевых коней кавалерии, также нуждающихся в фураже. И хотя загодя нами были приняты меры по ограничению числа беженцев, а с собой Ваше Сиятельное Величество, блистая своей мудростью, столь предусмотрительно привезли некоторое количество обозов с продовольствием — длительная осада все же вызовет определенные осложнения…       — Трусливо сидеть в стенах не подобает рыцарям! — громко вклинился один из воинов свиты Его Светлости. Возглас повлек ропот одобрения значительной части собравшихся.       — Долгой осады не будет, — поставленным, привыкшим перекрывать шум битвы голосом произнес Магистр тамплиеров. — Нашему противнику длительная осада также невыгодна, ведь на правом фланге они, двигаясь сюда, оставили непокоренную Францию, а на левом фланге их армии маневренность стеснена водами Средиземного моря. С их стороны данная операция — это глубокий рейд на нашу территорию. Вражеская цель — разбить войска Арагона и Франции поочередно, тем более в этой крепости находитесь вы, Ваше Величество. И их разведка не может не знать об армии, посланной сюда Ее Величеством Королевой Франции Бланкой Кастильской, значительно оторвавшись от которой с конным отрядом к нам прибыл Его Светлость Граф д' Артуа… Наши союзники будут здесь через полторы-две недели. По этой причине монголы продолжат штурм с целью измотать наши силы и взять город в течение недели.       Диспут продолжился, но Шарлотта, к своему облегчению, на нем уже не сидела. Бэкон, лично присутствовавший на этом собрании, передал ей послание, которое требовалось срочно отнести на голубятню. Спешно покинув зал заседаний, Шинра перешла на экономящий силы шаг и, почесываясь, решила по пути к цели случайно завернуть на кухню. Да, в последнее время ее вдосталь гоняли и пинали, но все это скрашивалось полным пониманием, что в нижнем городе, наводненном солдатами, еда с каждым днем будет взлетать в цене, пока деньги даже у нее не кончатся, а на стенах или за ними сейчас людям приходится еще хуже. Оставалось радоваться, что ее подобная судьба миновала.

***

      За прошедшие два дня на город нападали еще трижды.       Один раз — опять на нас; второй штурм произошел на западном участке стены, но нас тоже подняли по тревоге. Не знаю, как у воинов под командованием рыцарей, но среди ополчения боевой дух несколько подувял. Сменившись скорее усталым упрямым ожесточением. После первого боя уже никого не перло от вида крови. Слишком многие из числа соратников погибли. Те, кого несколько дней назад можно было назвать мирным населением, теперь сплотились и научились ненавидеть. А еще в течение нескольких дней от ран продолжали умирать те, кто пережил битву, получив увечье. О санитарии в уходе за ранеными можно сказать то, что помои и испражнения по-прежнему текут по улицам, и их стало только больше в результате увеличившегося за счет армии населения. Вдобавок лагерь с тяжелыми ранеными организовали тут же, под стеной, чтоб далеко не носить. Так что в ночной тиши до нас долетали вопли тех, у кого, похоже, после полученной в первом бою раны началась горячка от заражения крови. И по вечерам бравые защитники городских стен напивались в доску, если у кого имелась такая возможность. До того состояния, пока кровавое месиво, через которое они прошли утром, не превратится в бравое сражение, а мужики не начнут хвастаться, кто больше лезших на стены людей продырявил.       Зато под вечер первого дня мы таки видели монголов. Крупный отряд черных из-за цвета шкур и грязи всадников проскакал по вытоптанному, еще недавно зеленому полю параллельно стене и, не тормозя лошадей, обстрелял нас из луков. Здесь с прискорбием стал очевиден тот факт, что, вопреки всякой справедливости, монгольские составные луки* в большинстве своем бьют дальше луков наших воинов, и сами эти ироды — просто великолепные стрелки. В то время, как рой выпущенных со стены стрел безрезультатно повтыкался в землю, некоторое количество защитников города были убиты и получили раны. Несмотря даже на прикрытие парапета. Если у кочевников и были с собой ружья, они пока ими не пользовались. Проскакав в сторону ворот, отряд захватчиков там покрутился, непонятно чего ожидая на расстоянии чуть дальше дальности полета стрелы, и с гиканьем умчался. Ночью обстрел повторился, но стреляли теперь через стену навесом, не целясь. Зажигательными стрелами. На окраинах города испокон веков ютилась беднота, их деревянные дома крылись соломой. Благодаря утреннему дождю и общей сырости солома еще оставалась влажной, только это спасло Монспессуланус от пожара. Но пара домишек все же загорелась, а весь ответный залп, кажется, в темноте вообще никого не задел. Хотя непосредственно штурмовали нас считанные разы, люди в ожидании очередной атаки постоянно держались в напряжении. Так волчья стая делает — прежде чем напасть, чтобы загрызть, они какое-то время травят, изматывают добычу.       Во всей бочке дегтя имелась-таки ложка меда. В самом начале, когда мы — двое зеленых мутантов, нервно кутаясь в свои шарфы, вечером прибыли на стену, нас приняли неоднозначно. В военной ситуации такой прием естественен. Не факт, что стремление помочь не вышло бы нам боком, не вступись за нас эскорт из купеческих слуг, к нам привыкших. Ну а под конец первого дня осады Монспессулануса окружающим стало по-настоящему плевать, почему мы стараемся сидеть в кучке отдельно в углу и не особо общительны. Полагаю, половина зауважала нас как союзников, а второй половине ополченцев, еще переваривающих ужасы своей первой рубки, несерьезные раны и потерю товарищей, стало глубоко похрен, даже если на стене окажется фиолетовый в яблоках крылатый слон, при условии, что он не монгольский. А мне снова пришлось знаками повторно отшить поставленного над нами рыцаря с его предложениями переселиться в компанию поэлитнее.       Ужин солдатам, как повелось, разнесли прямо на места, причем частично готовили его все на том же костре, и я не удивлюсь, если в том же котле, из которого окатывали кипятком осаждающих. Из-за постоянного нервного ожидания нового приступа, а под вечер еще и опасаясь нового обстрела, процесс трапезы можно было описать как «отбежал, наспех пожрал и обратно к парапету». А дежурные разносили миски, пригибаясь. Черт, наверное, погибнуть на войне, в то время как ты даже не сражался, а всего лишь тащил мимо котел со жратвой или воду к котлу, вдвойне обидно.       — Интересно, что нас убьет первым: вражеские стрелы или местная баланда? — с оптимистичным сарказмом поинтересовался я, присаживаясь рядом с братом с миской в руках. Микеланджело не ответил. Я сам покривился от натянутости получившейся фразы. Перевел взгляд на стену, резко освещенную лучами закатного солнца. Черная тень и красный свет на кладке. Трупы солдат противника, не церемонясь, посбрасывали за парапет, своих убитых и раненых унесли. Но пятна и подтеки в тех местах, где сегодня люди умирали, небольшой дождик полностью не смыл. Я перестал корчить жизнерадостного идиота.       — Ты как? В порядке?       — Извини, нет аппетита… — не поворачиваясь, ответил рыжик.       Я пожал плечами. Уселся рядом, скрестив ноги, и начал хавать свою порцию. Несколько прошедших дней таки отличались от всего, что случалось с нами до сих пор. Да, мы прошли через бессчетное число драк, и да, нам доводилось — нарочно или нет — убивать людей. Но мы как-то всегда действовали… избирательно, что ли? Думая о всем нашем прошлом опыте, я неожиданно понял, что до сих пор мы в основном имели дело с относительно небольшими группами негодяев за раз, и почти всегда была какая-то конкретная благая цель: найти в подозрительном здании ИИКТ Сплинтера, убить Шреддера, спасти Доктора Ханниката от солдат Федерации и Трицератонской Республики… И как-то привычнее, когда противники — профессиональные солдаты, с которыми сражаешься как бы на равных за свою жизнь, а не какие-то перепуганные лезущие на стены идиоты, от которых отбиваются с ошалелым ожесточением другие такие же перепуганные идиоты. Ведь если вдуматься: до клонирования наука еще не доросла, всех этих людей матери рожали. Они когда-то выросли из невинных детей с сопливыми носами. Зачем-то жили, чего-то хотели. А теперь валяются грудами подгнивающей плоти и кормят падальщиков. И с какого-то момента это даже не драка с чувством желанной победы, а такая монотонная изматывающая работа по зачистке территории стен путем человекоубийства. Не то чтобы я специально задумывался от этом… но я всегда себя считал воином, а не убийцей. Но сейчас грань между двумя понятиями словно тает.       Мы вчетвером участвовали уже в крупных, в прямом смысле межзвездных, кампаниях и видели войну, когда солдаты стреляют по мирным жителям. При нас трицератоны за день захватили Землю. Но и в тех случаях нашей компании не доводилось сражаться бок о бок с неподготовленными солдатами… Думая о прошлом и настоящем, внезапно я понял, что, по сути, наш маленький отряд, не являясь супергероями, часто разруливал крупные неприятности, в том числе мирового масштаба, именно потому, что мы действовали точечно. Как в рукопашном поединке — необходимо уметь направлять в конкретное место рассчитанное усилие в определенный момент. Ударная группа, действующая на территории врага, и исход зависел от нас: могло получиться или не получиться, но в конечном итоге рисковали только мы. И пока четверо вместе прикрывали спины друг друга — одно целое, как панцирь, — нас невозможно было остановить. А все потому, что Лео всегда знал что делать… или Мастер Сплинтер, или Дон… В том, что происходило сейчас, мы с Майки не могли лично кардинально изменить ситуацию, как и другие солдаты. Только стараться выжить самим и убить как можно больше противников. Я не могу, соскочив со стены, выбежать в поле и вызвать на поединок их генерала. Потому что подобного идиота утыкает стрелами первый конный отряд в сто человек.       В детстве, когда обоим не было десяти, думал, что я буду главным. Я был сильным и смелым. И побеждал любого из братьев в большинстве схваток, потому что по-настоящему люблю драться. Леонардо сравнялся со мной постепенно. Трудолюбием и этой своей щепетильностью в оттачивании каждого движения, всякими мудреными выкрутасами. Впрочем, главным его назвал отец раньше. Ребяческое соперничество осталось в прошлом, причина постоянных размолвок, скорее, не в этом. Сомнительная честь быть лидером попросту не стоит такого парева, чтобы следить за кем-то, кроме себя. Другое дело, что я не люблю, когда мной командуют. Особенно если у «старшего» из близнецов эта привычка включается не только в групповых сражениях, когда работать слаженно — необходимость, но и во все остальное время. Я не так ставил локти, я разбросал свои вещи на диване, я ушел на поверхность, перед ним, Лео, лично не отчитавшись. А еще эта сволочь просыпается на две минуты раньше соловьиной трели, которая стоит мелодией на его будильнике, и если бы сам вставал… Нет, блистая чистой совестью, идет будить нас. В шесть утра! Каждый день… Скажите, кто на моем месте ни разу не захотел бы придушить такого родственника?       Черт, как же мне тебя не хватает… Лео не завел бы нас в ловушку на базе в Африке, не шатался без дела в Монспессуланусе, и сейчас он бы знал что делать. Я улыбнулся в пустоту.       — Рафаэль?       — Что? Все-таки принести тебе ужин?       Младший брат отмахнулся безразлично.       — Нет. Просто… я иногда начинаю думать, что мы уже не вернемся домой…       Вернуться к прежней жизни? Вряд ли. Вряд ли забудутся эти два дня. Даже если мы снова попадем в Нью-Йорк, к семье, станем ли прежними мы сами?..       — И теперь — не есть? Думаешь, голодовка как-то изменит ситуацию?       — Ну да… с кем я делюсь?.. Конечно, куча трупов и реки крови не испортят аппетита Великому Рафаэлю!..       — Да пошел ты, — коротко огрызнулся я.       Серьезно, душа — это душа, а тело — это тело. Глупо завтра поутру пафосно сдохнуть оттого, что в бой пошел неспавши-нежравши от высоких моральных терзаний. Все равно соплями проблему не замажешь. Что мне теперь, рыдать с ним в обнимку? Я и так тут стараюсь составить компанию. Наверное, впечатлительному младшему тяжелей, чем мне. Я хлопнул рыжика по карапаксу.       — Перестань. Сейчас нужно выжить, а там — посмотрим.       — Ладно, тогда я дежурю, а ты спи первый.

***

      Кладка стены, местами поросшая мхом и даже пучками травы, оказалась достаточно старой и имела множество не бросавшихся на первый взгляд в глаза выбоин и трещин между камнями. Бесшумно спуститься по ней оказалось плевым делом. А красивое такое было поле, когда я его первый раз еще со стены увидел, трава высокая, ветер ее колышет, на волны похоже. Теперь утоптанная земля покрылась выбоинами, среди которых клочками торчала растительность, словно шерсть на шкуре больной лишаем побитой собаки. Из-за сырой, но не морозной погоды трупы, плавающие во рву, на третью ночь потемнели, раздулись и вблизи пахли так, что глаза слезились. О боже мой, а что будет, когда этот кошмарный смрад поднимется и достигнет стен? На втором штурме гонимые на стены рабы тащили с собой по вязанке веток, чтобы ров закидать, так что его уже можно перейти, но от одной мысли, что в темноте я случайно наступлю на чью-нибудь конечность с покрытой слизью разложения кожей, я всерьез боялся сблевать. Поэтому прыжок рассчитал с запасом с небольшого разбега, причем постарался в полете вниз не смотреть.       Ночью опять туман поднялся, и хотя караульных и с той, и с другой стороны наверняка хватает, зрение у людей — так себе, так что через поле я направился почти не скрываясь. Больше под ноги смотрел, аккуратно оббегая по широкой дуге разбросанные на земле тела. Пара десятков шагов — и стена растаяла в белесом мраке. Ну вот, теперь стало совсем стремно. Еще и трупы этих несчастных выныривают из тумана прямо под ногами почти внезапно. А если один из мертвых встанет и, пошатываясь, пойдет ко мне… вся же нечисть появляется после насильственной смерти… Хе-хе, все, я больше не смотрю ужасы никогда. Даже если и вправду домой вернусь. Успокойся, парень, если бы все насильственно убиенные превращались в живых мертвецов, человечество в Средневековье закончилось бы зомби-апокалипсисом. А может, стоит-таки вернуться? Раф прав, я — бесполезный трус… Смешай черепаху и зайца — получусь я… Грустно.       Хрип. Я оглянулся. Одно из лежачих тел снова захрипело и приподнялось на локте, глядя на меня. О Господи Боже!       «Кто здесь». Захотелось убежать обратно на стену или к себе в комнату, а еще лучше — в комнату к сэнсэю. А, нет, это не зомби.       Самое ужасное в битвах даже не то, когда людей убивают. Самое ужасное — чтобы сбросить противника со стены, не обязательно его убивать или попадать стрелой в глаз. А столкнуть со стены или ткнуть копьем в плечо, чтобы свалился. Ни у кого нет времени, чтобы кого-то добивать. Или спасать. Некоторые из рва, пошатываясь, выползали и пытались вернуться обратно через поле в свой лагерь. А другие и ползти не могли, только стонали. Очень долго.       «Помогите». Человек приподнялся и пополз в мою сторону. Я шагнул к нему, потом остановился. Я не смогу вынести всех раненых с поля. Простите! И куда я их пристрою, через стену в город? Там же люди, которые его подстрелили, они не будут лечить врага… В его лагере тоже никто не будет лечить раба… И стрела у несчастного торчит из живота. Из живота! В этом веке нет такой хирургии… я не могу никому помочь… я так беспомощен.       — Простите, мистер… — Наверное, нужно его добить, от раны в живот умирают несколько дней… и вороны ведь ждут, только пока жертва отбивается… Но и этого я не могу… духа не хватит. — Простите меня…       Я попятился в туман, пока несчастный не исчез в нем, а потом постарался добежать до лагеря монголов как можно быстрее. В результате чуть не напоролся на первого караульного.       Навыки скрытности помогли пройти мимо охраны незамеченным. По бокам в тумане заскользили круглые обтянутые войлоком или шкурами домики, похожие на перевернутые пиалы. Вскоре я понял, что обыскать полностью огромный уходящий в лес лагерь нереально. Как ни странно, но я пока даже ружей не увидел или каких-то крупных повозок, где могли быть ружья. Из осторожности я не стал заходить в лагерь глубоко, только по краю. В памяти слишком свежа еще ловушка, в которую мы попали вместе с Рафом. Там ведь тоже у нас все вроде получалось в стиле ниндзя, а потом они как навалятся со всех сторон!       Юрты кочевников стояли гораздо теснее, чем в любом мирном поселении, и караулов ходит реально много, так что даже великому ниндзя вроде меня пришлось пробираться ползком с перебежками. Не все монголы спали. Рассматривая сидящих у костра людей из тени, я сразу понял, что это именно монголы. Оружие, доспехи, черты лица. И так же четко я понял, что эти люди — не те враги, которых мы ищем. Они говорили, и тот мужчина с раскосыми глазами на широком плоском лице пьяно смеялся, часто отхлебывая из кожаного бурдюка. Люди, с которыми мы дрались в Африке, не смеялись и не общались между собой. Притом, что действовали сообща. Ими кто-то управлял, и поэтому, наверное, говорить между собой им не нужно.       Рядом за палаткой завозилась лошадь. Вот это настоящая проблема: в военном лагере кочевников часто прямо рядом с войлочными домиками хозяев спали привязные кони и собаки. Так что обыскать даже небольшую ближайшую часть лагеря займет очень много времени и станет довольно рискованной затеей. Ведь животные — внимательнее людей, и слух и нюх у них лучше. Я замер, перевернулся на спину и посмотрел на лошадь. В отблесках костра зрачки у невысокой мускулистой кобылы горели красным. Она встряхнула головой и, уставившись на меня, начала стричь ушами. Кажется, это плохой знак. Жестами попросил кобылку молчать. Я тоже рад знакомству, честно. Животного, главное, не бояться и не пугать. Вот чего Раф не понимает. Звери как-то чувствуют твои эмоции, если ты напряженный — значит, у тебя есть для этого повод. Возможно, ты опасный. А если ты испытываешь к животному искреннюю симпатию, оно тоже отнесется к тебе спокойнее. Постарался настроиться дружелюбно к кобыле, практически под ногами которой валяюсь. Девочка, какая ты красивая, лохматая… А еще… о, у меня есть морковка! Вражеские лошади ведь кушают морковки?       Вражеская лошадь брать морковку из чужой руки не стала, но наклонила голову и обнюхала мою голую голень. Теплое дыхание и щекотно. Я улыбнулся. Тоже рад познакомиться, лошадка. Черт, как же я влипну… если ты вдруг знакомству не обрадуешься и решишь испуганно заржать… Животное успокоилось и посмотрело на меня с любопытством. Вроде молчит.       Решив не искушать судьбу, я аккуратно отполз от юрты в сторону задом наперед. Лошадь обернулась и заржала дружелюбно. Вот черт! Широколицый монгол с бурдюком поднялся и направился, покачиваясь, к своему питомцу. Прятаться некуда, слишком узкое пространство, чтобы с ним разминуться. Движение только привлечет внимание, с другой стороны — в темноте я, вполне возможно, сольюсь силуэтом с кучей сумок и поклажи под стеной. Если меня обнаружат — вырубаю этого, бросаю дымовуху… и, конечно, бужу весь лагерь сразу. Но если быть быстрым — может, и успею убежать. В любом случае мой оранжевый арабский халат в темноте выделялся бы гораздо больше, чем зеленая, в цвет травы, кожа и грязно-коричневый, в цвет земли, панцирь. Монгол прошел мимо, чуть на меня не наступив, и начал, что-то пьяно-ласково бормоча, трепать по шее и осматривать уши своей кобыле. Надо же, а эти нелюди и насильники — хорошие хозяева при этом. Хотя что в этом удивительного? Люди все-таки. За его спиной я поднялся и бесшумно убрался оттуда.       От близости разоблачения слегка понервничал, аж во рту пересохло. Я все же дурак. Ладно, я с самого начала шел сюда не за этим. Если обнаружить более конкретно расположение нашего врага не получилось, нужно сделать еще кое-что очень важное. Место, где со стены было видно лагерь рабов, обнаружилось сразу. Монголы между собой называли этих людей хашар. Вокруг находилось несколько костров и еще больше — патрулей. Хитрая задача, но разве они способны остановить Великого и Ужасного Меня, Чемпиона Битвы Нексуса?       Без костра и света из тумана проступил ряд высоких шестов с какими-то непонятными комками на верхушках, а сразу за ними лежали пленники. Фигуры спали вповалку, более всего напоминая мертвецов. Только дышали. А еще теснились поближе друг к другу, очевидно, в инстинктивном желании согреться. В оборванных грязных в основном светлокожих людях легко угадывались те, кто лез днем к нам на стены. Дураку ведь понятно, что эти несчастные штурмуют нас не по собственной воле. Наверное, они связаны или что-то типа того. Может, я и не подниму восстание в лагере рабов, но если освободить их и помочь сбежать, то я хотя бы лишу монголов пушечного мяса, которое они каждый день гонят под наши стрелы.       Несчастные были так измотаны, что никто даже не пошевелился, когда я подошел к ним. Потряс крайнего за плечо. Надеюсь, он не очень удивится женскому голосу моего переводчика…       — Эй, вставай, я пришел освободить вас!       Тощий темноволосый мужик даже не сразу проснулся. Потом вяло поднял голову и уставился на меня сонным взглядом. Дальнейшее полное пробуждение заняло максимум две секунды. Он широко, как рыба, раззявил рот, выпучил глаза и, пятясь спиной назад, шарахнулся от меня прямо по спинам и рукам других спавших.       — Пожалуйста, только не кричи! Я хочу вам помочь!       Другие люди заворчали, начали также просыпаться.       «Д-демон», — заикаясь, просипел один из них. — «Он нас убьет».       «Тише», — зашипел на него проснувшийся седой мужик со шрамом, возможно, бывший боец. А потом посмотрел на меня, потерял челюсть, но не глядя поймал в охапку молодого паренька, только что проснувшегося рядом с ним. Судя по всему, тот как раз собирался заорать.       «Изыди, нечисть», — потребовал мужик со шрамом, не отпуская парня.       — Я не нечисть! И вообще, какая сейчас разница? Я хочу вам помочь! — в поисках наиболее вменяемого собеседника я выбрал седого.       «Изыди», — упрямо потребовал он. — «Ты привлечешь монголов, и они нас точно убьют…»       — Так в этом и дело. Давайте я отключу нескольких охранников, а вы бегите!       «Куда ты убежишь пешком от их коней», — подал голос тот первый, кого я разбудил. Другой человек рядом с ним уставился в пустоту мимо меня, обхватил руками колени и начал раскачиваться взад-вперед. Кажется, с ним что-то не так. Что-то не так с его головой.       «Их тысячи», — подвывая шепотом, произнес безумец. — «Они убили ее. Надругались и убили у меня на глазах. Невозможно сбежать».       — Но они же завтра точно погонят вас на стены! И там вас все равно убьют!       «А здесь таких много. Может, завтра пошлют не нас», — очень рационально заметил мужчина со шрамом. — «Вон те, кто пытались сбежать вчера».       Я заозирался, не понимая, что он имел в виду. В той стороне, куда он кивнул, никто не спал. Молодой парень, по-прежнему смотревший на меня круглыми глазами, все же успокоился достаточно, чтобы молча покачать головой и указать рукой вверх. Я снова посмотрел на шесты. Комки, нанизанные на их острия, шарообразные, и снизу с них свисают какие-то пряди. Еще секунда — и я понял, что это волосы. О Господи…       «Что бы ты ни было — убирайся обратно в ад», — устало повторил седой.       Мой ответ прервал короткий требовательный окрик. Я обернулся, чтобы увидеть появившегося из тумана человека в чешуйчатых стальных доспехах и шкуре, наброшенной поверх плеч.       Проблема в том, что когда я посмотрел на него, монгол тоже меня разглядел.       «Непереводимый речевой оборот… непереводимый речевой оборот… непереводимый речевой оборот… демон, непереводимый речевой оборот»… — произнес переводчик, а монгол, ругаясь, одним молниеносным движением выхватил и натянул лук. Я ушел в сторону, стрела свистнула мимо, чтобы вонзиться в землю. В секунду до того, как я достиг дистанции удара, противник успел коротко выкрикнуть:       «Враг».       И одновременно, не растерявшись, уронив лук, выхватил кривой меч и маленький круглый щит. Противник наставил острие клинка на меня и, прикрывшись щитом, сам устремился навстречу. Перехватив обе ударных части нунчак, я принял мощный выпад меча на натянутую цепь. Составная конструкция нунчак позволяет при защите почти полностью амортизировать даже самый сильный удар. Одновременно плавный шаг навстречу мимо блокированного сбоку клинка, и когда сдерживать лезвие уже не нужно — перехват нунчак в другую руку за спиной и короткий хлесткий щелчок свободной рукоятью моего оружия в незащищенное горло.       На пути движения нунчак в последний момент оказался круглый щит, вовремя поднятый на уровень лица. Причем, блокировав удар в горло, противник, не останавливаясь, тут же попытался по встречной огреть меня своим щитом по лицу. Вместо второй атаки пришлось срочно прикрыться, перехватив правой рукой обе рукоятки параллельно предплечью. Другой рукой я из-за пояса выхватил левые нунчаки, парные первым. Сделав это раньше, чем монгол успел опустить уже вновь поднятый меч, я, перехватив свое левое оружие за цепь, намотанную на кулак так, что внутренние концы обеих рукоятей оказались зажаты в ладони, — получил короткую дубинку и ею ткнул противника в подмышку атакующей руки. Не в силах несколько секунд управлять правой конечностью, едва не выронив меч, монгол быстро попятился. Вдогонку я пнул его пяткой в голень. Воин убрал ногу и попался на ложную атаку по косой сверху. Попытался вновь прикрыть горло, выбросив далеко вперед предплечье со щитом. Но допустил ошибку. Траектория движения нунчак состоит из вращений и восьмерок — поменять их плоскость можно мгновенно. Нунчаки прилетели не сверху, а снизу. Цепь намоталась на руку монгола чуть выше щита, а инерция направила вторую свободную рукоять по дуге. Один размазанный в воздухе полукруг с обманчивой легкостью завершился о висок воина…       Резко ударив, рукоять обвисла. Я тут же сдернул цепь, автоматически возвращаясь в исходную боевую позицию. Ноги на ширине плеч, левая рука вытянута вперед, нунчаки — в жестком захвате за обе рукояти. Правая рука перед грудью, одна рукоять правых нунчак в ладони, вторая зажата подмышкой в позиции для удара. Человек попятился, сделал два шага назад, потом колени подогнулись, и он свалился. Весь поединок занял секунд десять. И только теперь я осознал, что последние пару секунд на заднем плане кто-то истерично вопит во всю мощь недюжинных легких. А… это успели попросыпаться те, по кому мы с монголом, увлекшись фехтованием, протоптались. Вот так спросонья раскрываешь глаза, а у тебя над лицом — зеленые ноги, и там наверху кого-то лупят.       — Ой, извините, — запоздало сконфузился я.       «Он мертвый», — потрясенно произнес один из пленников, склонившись над моим поверженным врагом. — «Череп расколот… демон убил его».       Это известие отозвалось среди проснувшихся людей испуганным и негодующим ропотом. Окружающие шарахнулись от тела убитого в разные стороны, как от готовой взорваться бомбы. Приглушенный туманом, раздался звук сигнальной трубы.       «Убирайся, черт».       В меня полетели первые камни и комья грязи. Автоматически я увернулся.       — Что вы делаете?! Я же пытался…       «Нас же теперь всех порешат», — выкрикнул кто-то из пленных, и камень, от которого я не увернулся, отскочил от грудной пластины, оставив на пластроне грязный след. Я попятился. Топот копыт. Полностью осознав всю глупость и безнадежность своей затеи, я развернулся и побежал.

***

      Стоило проклятому жабо-демону кануть в тумане так же внезапно, как он и вылез, на место боя подоспела стража, уже с мечами наголо, и несколько всадников. Хашар ударами плетей согнали в тесную кучу. Один из прибывших, быстро склонившись над телом соратника, нашел артерию на его шее. Не нащупав пульса, он, громко ругая пленных на родном языке, выхватил меч и, не разбирая, зарубил первых пятерых рабов, попавшихся под руку. После чего спокойно клинок вытер и отправил одного из воинов в основной лагерь, еще нескольких воинов — отрубать казненным головы, чтобы потом выставить их в качестве демонстрации, а всадников — в сторону, куда, судя по отдельным понятным ему словам и жестам пленных, скрылся убийца.

***

      Я не знаю, сколько я успел пробежать по утоптанной, лишившейся растительности, а вместе с ней и возможности спрятаться земле до того, как меня догнали. Плохая видимость мне таки сильно помогла, иначе бы я не преодолел и этого расстояния. Звук копыт за спиной. Все поле до леса — просматриваемая и простреливаемая местность, даже при том, что, допустим, ищут меня на ней пока меньше десятка всадников, хоть я ниндзя — как ни бегай, от лошади на своих двоих не убежишь. Я глянул через плечо как раз вовремя, чтобы увидеть, что стремительно проступающий из белесой мглы всадник прямо на скаку натягивает лук. Я упал вперед и катнулся по земле, почувствовав, как спущенная стрела со свистом пролетела над панцирем в момент падения. Перекатился, вскочил на ноги, выхватив и раскручивая нунчаки. Ладно. Со всадниками мы сражаемся не так часто, но я вполне могу за себя постоять.       Нога наступила на что-то мягкое… Я с ужасом посмотрел под ноги и увидел, что стою на распростертом трупе молодого парня с выклеванными падальщиками глазами и частично объеденным лисами или волками лицом… Позорно вскрикнув, я отдернул ногу, споткнулся и с маху сел на задницу. Наверное, это падение и спасло меня от сабли, просвистевшей там, где находилась моя шея. Правильно — надо еще дольше прямо во время боя пейзажем под ногами любоваться. Всадник, уже сменивший оружие, промчался мимо меня и развернул лошадь. И, не спеша начинать второй заход, снял с бедра небольшой рог и коротко протрубил. Вот черт! Обернувшись, я увидел второго всадника, очевидно, прибывшего на зов.       И фигуру, заслонившую мне врагов, возникнувшую между нами словно из-под земли. Когда и откуда он здесь взялся — понятия не имею…       Конный воин тоже заметил нового противника, взвесил копье в руке и пришпорил скакуна. Видя грудь и мелькающие ноги несущегося на нас боевого коня и нацеленное в него копье всадника, Рафаэль встряхнул плечами, подобно крупному зверю. Приземистый и широкий, он развел безоружные руки, как для борцовского захвата, и, полуприсев, шире расставил ноги. Почувствовать, как ступни твоих ног становятся одним целым с землей. Нам сэнсэй об этом говорил. Я внезапно подумал, что если выбирать между трехфутовой каменной стеной и спиной Рафа — реально надежней прятаться за панцирь моего брата.       Копыта коня выбивали из земли комья грязи. Монгол наклонился, метя наконечником двухметрового копья в грудь стоявшего на его пути безумца. За миг до смертельного удара мастер сай подался навстречу, отклонившись корпусом, поймал копье обеими руками за древко выше наконечника и повел его в сторону. Все, что случилось дальше, уложилось в долю секунды, неподготовленный зритель бы даже не понял, как это произошло. Рафаэль остался на ногах. Лошадь проскакала дальше. Всадник кубарем вылетел из седла, а копье сломалось примерно посередине. Одним движением Раф доломал копье о колено и, молниеносно обернувшись, подбросив оставшийся в его руке обломок, поймал его на манер дротика. Хотя, подозреваю, по тяжести и балансу копье изначально для метания не предназначалось. Как раз вовремя — второй монгол был уже совсем близко. Мой брат сделал короткий разбег и действительно метнул копье. Одним плавным текучим молниеносным движением переливая в бросок усилие всего тела. Так хлыст распрямляется. Его противник успел прикрыться щитом… но он просто не знал Рафа. Стальной наконечник пробил маленький щит, кольчугу, грудь воина и вышел на пол-ладони у него между лопаток.       Нечеловеческая сила, вложенная в этот короткий бросок, опрокинула нанизанного, как кусок мяса на шампур, человека на круп его лошади. Рукоять сабли выскользнула из руки мертвеца. Затем тело безвольно вывалилось из седла, но, так как одна нога по-прежнему оставалась в стремени, труп поволокло по земле следом за перепуганной лошадью. Они скрылись в тумане.       Тот монгол, которого выкинуло из седла, немного пьяно поднялся на четвереньки. Должно быть, оглушенный ударом о землю, он тем не менее даже нашел в истоптанной траве свой меч. Рафаэль просто не дал врагу возможности прийти в себя. Одной рукой он поднял его за горло, а другую положил на затылок, и без каких-либо сложных приемов или искусства ниндзя попросту повернул человеку голову на сто с лишним градусов. После чего отбросил труп со свесившимся за спину лицом в сторону. И не спеша направился ко мне.       Ой, черепаха-мать, которую я, увы, не помню… Я внезапно остро осознал, что все последние действия просидел на заднице… Спешно поднялся. Да, не стоило прямо так драматизировать, от двоих всадников я бы и сам отбился… наверное…       — Привет, брат! Да, я тебя не предупредил! Но надо было что-то делать, а то мы тупо на стене сидим! Я так рад тебя ви… — его кулак, впечатанный в поставленный мною блок и только поэтому не разбивший мне лицо, тем не менее швырнул меня на землю. Я попробовал вскочить, но хороший пинок под ребра вновь выбил опору, а второй заставил проехать боком по грязи на метр.       — Ты… тупой мелкий кусок дебила! — прорычал Рафаэль и пнул меня в бедро, уже не очень сильно. Где-то в стороне снова затрубил рог и послышались звуки боя.       — Это за нами? — рискнул поинтересоваться я.       — Нет… — Рафаэль, отвлекшись, обернулся в сторону шума. Прислушался. — Вроде западные ворота атакуют…       — А… ну, значит, они слишком заняты, чтобы за мной успели прискакать еще всадники…       И зачем я рот раскрыл? При звуке моего голоса Раф обо мне вспомнил. И нет, он ничего не сказал, но когда темно-зеленое лицо моего брата вот так вот перекашивает, красновато-карие, почти черные глаза под алой маской сужаются, а веко левого глаза дергается — мы понимаем друг друга без слов. Ну и еще его рык взаимопониманию помогает. Вот что значит — родная кровушка… Спаси-господи-он-же-мне-ее-сейчас-выпусти-ит!

***

      Я беспросветный тупой идиот, блядь! А ведь какой задумчивый вечером сидел! Блядь! Ведь должен был я за все свои семнадцать лет понять, что когда владелец нунчак задумчив, это не к добру! Пошел, блядь, геройствовать, сука, мать его! А то, что я просыпаюсь — его нет. На стене его нет. И переводчика у меня в кармане тоже нет… так что я даже никого спросить не могу! А потом я нахожу его маскировку, сброшенную под стеной. Со внешней ее стороны причем… Зашибись. Геройство у него засвербело в одном месте… В одиночку пошел… А потом: «Привет, брат! Я так рад тебя видеть!» И ни капли раскаяния в голосе. Я ему улыбнулся в ответ. Сразу всеми зубами. Ага, братик, родной, последний оставшийся от моей семьи, пропадающий посреди ночи неизвестно куда… Я тоже рад, что ты живой… Вот сейчас тебя на радостях обниму… за горло. Чтоб следующий раз думал своей тупой башкой…       Когда я руки вперед вытянул, кажется, Микеланджело смекнул все, что я о нем думаю, и, глянув на меня, почему-то опрометью бросился в сторону города. Я попробовал наградить его вдогонку пинком, но брат от него увернулся.

***

      На заднем плане где-то происходило сражение, вершилась история и так далее. Рассекая туман по полю, бестолково бегали по кругу две фигуры, одна из которых, улепетывая, орала:       — Помогите, убивают!       А вторая, догоняя:       — Помогите мне его убить!       Правда, орали они не слишком громко, да и туман глушил звуки, а все возможные свидетели были задействованы в сражении. ------------- * Баннерет — Рыцарь-баннерет, или просто баннерет — в феодальную эпоху рыцарь, имеющий право вести в бой группу людей (в том числе других рыцарей) под собственным знаменем. Короче: рыцарь-командир. Баннерет не обязательно был дворянином. Статус давался за заслуги (известность/успешное командование) в прошлых войнах или за то, сколько воинов он сумел с собой привести (богатство). Поскольку армий с постоянным составом («регулярных армий») во времена рыцарства не существовало (кроме военных орденов вроде госпитальеров или тамплиеров), военная служба неслась от случая к случаю, по мере необходимости. Служба могла нестись как лично, так и/или с небольшим самостоятельно набранным военным отрядом. Собранные разными рыцарями отряды объединялись по привычному нам принципу 10/100/1000, а из приведших их рыцарей выбирался баннерет, поставленный командовать этим сборищем. Хотя на деле отдельные группки все равно в большей степени подчинялись рыцарю, их приведшему. В общем, баннерет в конкретном случае — очевидно, рыцарь, поставленный начальником над их участком стены, с отрядом подчиненных ему воинов и ополчения. Знамя баннеретов имело квадратную форму, чтобы его можно было легко отличить от сужающегося на конце штандарта или вымпела рыцарей, стоящих ниже по иерархии * «Смотрите, лилии» — стилизованные золотые лилии на синем поле имелись на знамени королей Франции, и использовать их в своем знамени мог или сам король, или принцы крови. https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/e/e9/Artois_Arms.svg?uselang=ru — флаг д’Артуа. Таким образом появление означенных лилий перед воротами говорило о многом. * Арабские цифры — привычные нам цифры: 1, 2, 3, 10 и т.д. Веке в тринадцатом еще частенько использовали цифры римские. * «За это время кто-то успел выстрелить один-два раза, лучники попрофессиональнее — максимум раз пять…» — Нынешняя стрельба из лука, сохранившись как спорт, утратила себя как искусство. По стандартам FITA на серию из 3 стрел даётся 2 минуты, на серию из 6 стрел — 4 минуты. В то время как в одном средневековом источнике упоминается, что хороший лучник, выпуская стрелу вверх, на лету сбивал ее следующей стрелой, выхваченной за то мгновение, пока первая еще в воздухе, и так 8-10 раз подряд. Тем не менее, думаю, что это тоже результат не каждого лучника, плюс в бою скорострельность ниже соревновательной из-за полевых условий, плохой видимости, необходимости прицелиться в жизненно важные органы и т.д. Даже для крестьянина 40 метров убойной дальности — хороший результат. Из личных наблюдений за любителями, пробующими стрелять из луков по мишеням в исторических реконструкциях или в парке на аттракционе, выходит, что человек неподготовленный хорошо если два раза из десяти попадет по здоровенному неподвижному тюку с 10-15 метров, при этом ни разу не отшибив себе тетивой палец… А чтобы убить, стрела должна не просто попасть, но иметь силу достаточную, чтобы пробить доску, плюс боевые стрелы — тяжелее. Вот настолько все плохо. * «…взяла рукой из миски на подносе паштет из гуся с приправами…» — Вся знать, не говоря о простолюдинах, в то время ела руками, в лучшем случае ритуально омытыми водой. Знать иногда ела в специальных перчатках, которые после еды стирались слугами (иногда просто выкидывались, чтоб богатство продемонстрировать). Вилка была завезена в Италию от нецивилизованных еретиков–арабов только 14-16 веке и еще какое-то время считалась прибором дьявольским. * «…общей численностью в тринадцать тысяч…» — из реальной истории известно, что для завоевания Сицилии в 13-м веке Хайме I собрал огромное воинство в 15 000 человек. Думаю, это реальная боеспособность Арагона в тот момент. Учитывая, что король уже увел часть войск в поход на Рим, его супруга вряд ли сумела бы в сжатые сроки повторно мобилизовать больше 13 000. * Лесное сопротивление — партизаны * Монгольские составные луки — Монголы использовали составные луки, изготовленные из нескольких слоев разного дерева, кости, и усиленные жилами, натянутыми на внешнюю (выгнутую) сторону лука, плюс тяжелые стрелы. Из-за такого строения лук даже можно было возить с собой с натянутой тетивой какое-то время, не рискуя потерять его упругость, и, заменяя отдельные части по ходу износа, передавать сыновьям из поколения в поколение. Все простые луки западных воинов, даже знаменитые английские луки, натягивали прямо перед боем, и служили они в среднем несколько лет. Монгольские стрелы могли быть опасны на расстоянии в 200 м и дальше. Во время схваток с монголами Бату в XIII веке в Венгрии западные воины (крестоносцы, венгры, чешские и польские рыцари) были поражены тем фактом, что монгольская стрела пробивала латника насквозь (М.И. Игнатов), если он при этом не прикрывался щитом.