Потерянное время - Время, которого не будет никогда

      Поднявшись со своего места, одноглазый предводитель местных бандитов-повстанцев склонился надо мной, предоставив возможность крупным планом изучать его подбородок. Запах изо рта говорил о проблемах с зубами или с пищеварением. Также могу предположить: помимо компьютеров и авиации, аборигены не изобрели зубную пасту, что весьма досадно.        — Чем ты вообще так важен? — поинтересовался ящер после взаимного недружелюбного изучения. В моем лице он словно искал нечто знакомое. — Такой же мерзкий подонок, как и вы все.       Когда его подчиненные меня связывали, уложив лицом в пол, я медленно напряг предплечья и запястья. Напряженные мышцы увеличиваются в объеме, и узлы, затянутые на руках, могут оказаться достаточно свободными, стоит потом эти руки расслабить. Разница становится заметной, если обладаешь значительной мышечной массой. Внешне принципы наванукэ дзюцу* достаточно просты, но ведь связывающий меня воин тоже не дурак, и здесь рождается внутренняя сложность. Связывающий не должен заметить, что его жертва управляет процессом. Поэтому, дав связать себя, я повиновался движениям связывавшего меня ящера так, словно оглушен и расслаблен. Мои тело было расслабленным внешне, мышцы — «мягкими», перекатываясь каждый раз, когда веревка начинала затягиваться.       Сейчас я мог бы освободиться…        — Полагаю, за пришельца со схожим описанием назначена награда? — забавно, если подчиненным Шреддера меня сдадут те самые повстанцы, с которыми я так хотел встретиться.       — Атшит, — на этот раз я упустил вежливость, — ты не подумал, почему в этой сумме так много нулей? Я могу быть очень полезен твоему командованию, вашему делу. Нам необходимо поговорить.        — Бос, вы думаете, это тот самый инопланетный террорист, сводку на которого нам спустили? — поинтересовался молодой ийиг за аппаратом, заметно оробев. — Разве он не должен быть, ну… выше?       — Найтих, ты умный парень. Повестку видели только мы двое, и чтобы получить такие деньги, нам нельзя делать ошибок. Мне пояснять детали?       Вот как. Это объясняет, почему они единственного и не вооруженного огнестрельным оружием меня брали как спецназ.       — Нет, бос, — телеграфист опустил взгляд на аппарат перед собой.       — Молодец, — по-отечески усмехнулся одноглазый ийиг, затем вновь наклонился ко мне.       — Можешь болтать что хочешь, урод, но попробуешь морочить голову моим парням — зубы выбью. Впрочем, вонючим пришельцам нормальные парни не верят.       Закончив эту важную мысль, главарь банды смачно плюнул мне в лицо. Я чуть наклонил голову так, что плевок упал на пластрон и растекся. Удовлетворившись результатом, Атшит, прошествовав к выходу, высунулся и позвал своих подчиненных:        — Уберите отсюда этого хршсчелк, он, как, оказалось, понимает по-нашему.       Вихрам и Тшай, вернувшись, подняли меня на ноги и так же наполовину поволокли мое безвольное тело в другой сарай. При всей скудости манер Атшит прав в одном: прямо сейчас тринадцать вооруженных мужчин находятся в общинном доме или вокруг него, вперемешку с женщинами и детьми, а стены у местных строений из дерева и циновок. Достаточно одного идиота, который начнет стрелять во все стороны… Сон, в коем я стою на развалинах горящей деревни, устланной трупами ее жителей, слишком свеж.       Притащив меня в какой-то сарай, мои стражи, естественно, проверили веревки, затем, посадив меня в угол, остались рядом. Ожидая этой проверки, я не стал выпутываться из узлов раньше. Мог ли я рассчитывать на иной прием? Конечно, я не думал, что стоит мне высадиться на Граха-Дивье — и меня сразу встретят благородные зеленые «индейцы» верхом на экзотических конях, живущие в гармонии с природой и сражающиеся за свою независимость. Но, похоже, здесь меня даже не выслушают. Значит, оставаться в плену бессмысленно. Тем более с Граха-Дивьи я больше не смогу неожиданно отступить на Нексус, если позволю загнать себя в угол, как в случае ранения, так и в случае болезни… От удобства пользования порталом в стене нужно отвыкать заранее.       Спустя несколько часов ожидания оба моих охранника не собирались засыпать или отлучаться. И если руки я освободил, узлы на ногах только сильно ослабил.        — Парни, мне необходимо сходить по нужде.       Один из них, вероятно Вихрам, оторвался от игры в деревянные фишки.        — Терпи, урод.       — Не буду. Местная пища плохо мне подходит.       — Ходи под себя, — посоветовал второй.       — Ладно, — я сохранил внешнюю невозмутимость, — но вам тоже придется в этом сидеть.        Мои надсмотрщики переглянулись. Выкинули какую-то игру на пальцах, и Вихрам, ругаясь, поднялся.       Преодолев двор по дороге к известному строению, невзначай отметил, где горит свет, где сидит дозорный. Да, вероятно, я мог разобраться с обоими охранниками в том сарае, где они меня сторожили. Но разумный тактик будет аккуратен там, где может себе это позволить.        Достигнув цели путешествия, мой надзиратель зашел следом.        — Ты будешь смотреть? — вежливо поинтересовался я.       — Делай свое дело или идем обратно.       Я пожал плечами и кивком указал на отверстие:        — Там сколопендра.       Ругнувшись, Вихрам нагнулся, собираясь прогнать членистоногое и ненадолго отвернувшись от меня. Я освободил руки, перехватил веревку как удавку и аккуратно придушил своего стражника. Когда тело, подергавшись, обмякло, я обезоружил его, связал противника собственными веревками и его поясом. Посмотрел на сливное отверстие. Я, конечно, вырос в канализации, но если у ниндзя есть выбор, предпочту пойти более чистым путем. Раздвинув мачете тростниковый настил крыши, аккуратно вылез наружу так, чтобы строение отгородило меня от наблюдателя. Спрыгнув с другой стороны, почти без плеска сполз в канал. Каналы сообщались между собой, и один из них вел к загородке сомов под общинным домом.       Первым делом я наведался ко второму охраннику в сарайчик, где он ждал нашего возвращения. Удар в челюсть опрокинул ящера раньше, чем он успел подняться на ноги. Противник затряс головой, потерялся; отработанным на Моне движением я схватил ийиг за голову, соединив верхнюю и нижнюю челюсть, заглушив вскрик. Взрослый ящер оказался достаточно сильным, чтобы одним движением выдернуть голову из моей хватки, но момент был упущен — приставленный к горлу нож убедил его соблюдать тишину. Поняв, что общий язык найден, я уточнил расположение остальных членов группы и моих вещей. Задал еще несколько важных вопросов. Затем почти без замаха двинул рукоятью мачете в область между верхним и нижним ухом. Ийиг распластался на полу. Кажется, с опытом начинаю приноравливаться к анатомии этой расы.       Скользя в тени поднимавших дом свай, выбрав направление так, чтобы двигаться против ветра, замирая, чтобы движения мои скрадывал шум в ветвях, я сумел приблизиться к дозорному почти вплотную. Человек не заметил бы меня вплоть до того момента, когда удавка упадет ему на шею. Ийиг дернул ушами и обернулся, но это его уже не спасло.       Пока я возился с узлами, сверху открылся люк, служивший входной дверью в общинный дом. Чьи-то ноги, скрипя ступенями, начали спускаться по лестнице. Сменный патрульный? Или они проверяют друг друга? Рывком подняв дозорного на ноги, я встал спиной к опорному столбу, удерживая безвольное тело перед собой как щит. При равном весе ийиг заметно выше человека, тем более черепахи-мутанта, и со стороны в ночной темноте могло показаться, что страж стоит, облокотившись на столб. Задремав на посту. Мимо, направляясь по каким-то своим делам, прошла Госпожа Кхан. Я бережно опустил «живой щит» на землю.        — Госпожа? — быстро выступил из тени за ее спиной и зажал челюсти, когда женщина обернулась. — Прошу вас, будьте благоразумны.        Глава деревни аккуратно и медленно подняла руки. Я отпустил ее голову и убрал мачете. Конечно, я скорее оглушил бы пожилую даму, но надеялся, что мне не придется этого делать. К счастью, хозяйка оказалась достаточно опытной, чтобы, быстро оценив положение, не рисковать.        — Просит Госсподн не вбиват… — произнесла на английском Госпожа Кхан, пока я связывал ей руки, — никто из ийиг здесс.       — Нескольких ваших «защитников» стоило бы. Они мерзавцы.       Глава деревни повела массивными плечами; очевидно, ее мысль была слишком сложной, и она вновь перешла на язык ийиг:       — Не будут эти, придут другие. Вероятно, хуже.        Сняв с нее шарфик, я скрутил жгут.         — Будьте так любезны…       Женщина покорно закусила кляп, позволив мне завязать полученную веревку, сначала стянув верхнюю и нижнюю челюсть, а потом закрепив узлом на затылке. Пока я затаскивал связанного дозорного в подсобку, мешок в углу завозился и запищал.         — Тише, Мон.       Госпожа Кхан поднялась на место заточения самостоятельно, за что я ей был безмерно благодарен. Большинство взрослых ящеров при своем росте весили не больше меня — их раса в целом отличалась довольно изящным строением, — но с грузным телом главы деревни пришлось бы повозиться.       Стоило распустить горловину, Мон высунулся из мешка с радостным: «Хосяин!». Знаками призвал его к тишине. Развязал мальчишку, и пока Мон, шипя, растирал затекшие конечности, соединил все наши вещи в один узел.         — Босс вбит эта пидарассы?         — Не ругайся.        Взяв ребенка за жилетку, я спустил его в открытый люк подсобки.         — Осторожно дойди до канала и плыви в лес, голову из воды сильно не высовывай.       Дозорного я снял, но стоит перестраховаться. Проинструктировав сообщника, спустил Мону узел с вещами.        — Ждешь меня на выпасе, где мы вошли утром. ***       В убийстве спящего нет чести, исключительно поэтому я, перешагнув пустую бутыль из-под ямохи, для начала наградил Атшита стратегическим пинком под ребра. Ящер замотал головой, пьяно выругался и проснулся, чтобы обнаружить меня у своей постели и катану, приставленную к его горлу. Полагаю, поэтому в Бусидо отдельное внимание уделяется постоянной боевой готовности и важности воздержания.       — Доброе утро, — я дал ему несколько секунд на осмысление ситуации; не имея личного опыта, я не мог не заметить, что холод стали у шеи часто способствует стремительному вытрезвлению. — В прошлый раз мы не договорили…       Краткая беседа с их лидером сообщил мне немногим больше, чем я уже знаю. Да, он работал на конкретную группировку — одну из объявленных в розыск за экстремизм против официальных властей Джашалани. Но в обход своего командования он собирался сдать меня некому Баптуру в Пашутре. Этот господин мог передать меня властям и получить награду без лишнего шума. Что касается их прямого командования, последней им пришла кодировка «Рассвет», и это значило, что первый штаб накрыли. Все оперативные группы до получения дальнейших инструкций действуют сами по себе и должны «залечь». Связной сам найдет их.       Немного, но допрос нескольких его подчиненных, которых я посетил перед визитом к Атшиту, дал еще меньше результата. Контакты с вышестоящими осуществлялись через их главаря или телеграфиста. Разумно: даже если кого-то из рядовых членов отряда будут пытать, они ничего не скажут, потому что не знают. Пятерых из тринадцати я не нашел вовсе; по словам тех, кого я связал, вытащил на улицу и расспросил, исчезнувшие соратники ушли в лес. Это заставляло беспокоиться. Хотя шанс, что они наткнутся на Мона, невелик. Мальчишка-телеграфист вообще обозвал меня нелестным словом, игнорируя угрозу для жизни, пытался орать, кусаться и зарезаться о меч. Допускаю — молодой ийиг в этой группе оказался самым идейным.       Наш разговор прервали. Шорох шагов. Пройдет мимо? Отодвинув шторку, в комнату, пригнувшись, вошла совсем молодая и практически нагая ийиг. В руке девушка несла костяной светильник. Если бы на месте женщины появился один из бандитов, я просто метнул бы нож.       — Пожалуйста, тише, — я сместился так, чтобы вновь вошедшая увидела клинок, приставленный к горлу главаря банды.       Осмотрев комнату повторно, я заметил несколько деталей: примятую постель рядом с Атшитом и какую-то тряпку, которая могла быть женской одеждой. Значит, она спала с ним и вышла? Мог добежать и зажать ей челюсти. Она могла успеть закричать. Она, в принципе, может закричать или убежать сейчас. Хотя решающего значения это не имело: двигаясь между спящими ийиг, разделенными шторками и стенами из циновок, до того как прийти в комнату их главаря, я связал тех членов группировки, которые спали в одиночестве, и обезоружил всех ночевавших в общинном доме, вынеся их оружие в канал. Полагаю, этих мер достаточно, чтобы даже в случае тревоги я смог покинуть деревню без случайно застреленных детей. И все же будет лучше уйти, не перебудив всю деревню.       Но вместо воплей ийиг прижала ушки и, глядя на меня громадными перепуганными глазами, знаками начала умолять отпустить Атшита. Вознамерилась целовать мне ноги.       — Хочешь — режь! — прошипел Атшит. На глазах у своей дамы он внезапно набрался смелости.       Испытав отвращение от неправильности происходящего, я оглушил лидера горе-повстанцев. Связал обоих. Прихватил оружие Атшита с собой, дабы не получить пулю в спину. И покинул общинный дом, в следующий момент став лишь тенью в предрассветной мгле.       ***       Поверхность под ногами прогибалась и пружинила, словно мы шли по спущенному водяному матрасу. Деревья стали немного реже, так что мне уже не приходилось прорубаться через подлесок, но местами кроны все равно смыкались над головой. Мангры сменили невысокие деревья с множеством стволов, растущих вниз с толстых ветвей. Полагаю, такое «дерево» имело материнский «первоствол», но, разрастаясь в стороны обильной кроной, вторичные стволы свисали с толстых ветвей и начинали отращивать корни, еще не достигнув почвы.       В болотных «полях» между зарослями многоствольных деревьев стадами паслись трилобиты — громадные, размером с собаку, мокрицы. Вначале я старался держать их в поле зрения. Потом заметил, что при нашем приближении эти существа расползаются либо с удивительной скоростью зарываются в грязь.       Продвигаться в нужном направлении мне помогли некоторый опыт в походах по болоту, двухметровая палка и Мон. Погони не последовало.       Предрассветная тьма сменилась полуденным зноем — тяжелым и влажным. Воздух казался настолько плотным, словно мы шли под водой. Стоило остановиться, замереть, и я начинал медленно, неотвратимо погружаться. Борясь с очередным приступом дурноты, я пытался не думать о черной воде, в которой пузыри всплывали и лопались…       — …Бос мох передавит плохой ийиг, как малый кусь курей, — ни один не просыпатца! Босс крут!       Раскачиваясь на каждом шаге, мальчишка непринужденно прочапал мимо там, где его земля норовила поглотить меня. Сложно в мрачном одиночестве утопать в тяжелых мыслях, когда рядом болтают без умолку. И как я смог убедиться, в плане поддержания диалога Мон оказался совершенно самодостаточен.       — У вас есть куры? — невольно удивился я. После всего, что я видел, мысль о деревне, по которой бегают куры, выглядела так… «по-земному».       — Госсподн нассват эта «кур». «Кур» — такой птиц, который ийиг… — Мон задумался, подбирая слово.       — Разводят? — я вытянул ногу из тяжелой соленой грязи и шагнул на кочку. Кочка провалилась, ступня начала неотвратимо погружаться в нечто коричневое. Я оглянулся: мои следы затягивались на глазах. Что ж, у болота есть свои преимущества…       — Домашнюю птицу разводят.       — Да-да! Разссводт кур. У курей длинный шшея и ноха и нт крыл, кур быстра бехат и прых-прых, но нет летат. Кур вкуссный! Босс нада кушат курей, — обогнав меня и шагая задом наперед, Мон показательно потер ладонью живот, демонстрируя, какая хорошая идея — «кушат курей». — Босс сразсу стат хорошша!       И показал большой палец.       Я вновь вытащил ногу из грязи. Сделал еще шаг. Увидев нечто, мальчишка покинул тропу, обозначенную мной как «безопасная», и ускакал в топь. Ранее я уже заметил, что ящеры Граха-Дивьи ходят на лапах, более всего похожих на птичьи или перевернутые кисти рук, обращенные большим пальцем назад. В обычном положении — на твердой земле — ийиг опирались на последние фаланги и на «большой палец», как на каблук, но когда Мон шел по болоту, его ступня-кисть «раскрывалась», натягивая между широко расставленных пальцев кожаные перепонки.       Мон вернулся, потрясая гроздью грязных волосатых картофелин, которые, по его убеждению, тоже «очшен вкуссна».       — Почему Босс не вбит плохой ийиг? — поинтересовался мальчик, отделив часть кожуры и на ходу вгрызаясь в один из плодов.       Первое время я опасался погони. Тем более что часть из них ушла в лес раньше, чем я сумел обезвредить оставшихся… Было ли решение оставить партизан-бандитов в живых верным и безопасным?       Но какой, однако, интересный вопрос для ребенка.       — Мон, ты думаешь, убить этих ийиг было бы правильно?       В той культуре, в которой я вырос… в культуре страны, под которой я вырос, принято считать детей чистыми, почти святыми существами. Я вспомнил себя в его возрасте. Нас с братьями. Мы учились убивать. Нет, сначала ходить, держать равновесие, делать всякие прикольные штуки, бить в уязвимые места, ломать кирпичи руками. Убил другое разумное существо я лет в пятнадцать. И понял: люди ломаются очень легко, легче кирпичей. Тогда я помедитировал и простил себя за это, потому что был готов. Потому что защищал семью. Потому что путь воина в служении.       Но Мон не был воспитан для Дао.       — Ну… типа они первые на нас напали! — заявил бывший юнга, перейдя на родную речь. Такой простой ответ потребовал от него довольно долгих размышлений. Я не заметил, как мы оба шли молча.       Очень простой ответ. «Они первые начали», значит, они достойны смерти. Иногда причина детской жестокости заключена в непонимании.       — Мон, а ты бы убил их?       Я ведь знаю, как это выглядит. Зияющие раны, сломанные кости, необратимые увечья, агония, ужас, боль. Смерть. После которой существо, только что бывшее разумным, живым, уже никогда не встанет.       — Я не сумел бы никого убить, только убежать. Наверное… — Мон прижал уши, у него в лице неуловимо проступило что-то болезненное. Обида? Глубже и сильнее, и не на меня. — Но ты сильный!       Только «я не смогу, потому что я слаб». Вот как? Дети не чисты и не жестоки. Дети отражают то, чем их окружили.       Иногда я задаюсь вопросом — существуют ли «мораль» и «добро» отдельно от цивилизации, от разума, способного сомневаться?       — Мон, убивать — это не признак силы и не «круто». Иногда приходится. Я — лишь рыба в потоке… — маленький спутник посмотрел непонимающе. Я объяснил: — Занимаясь боевыми искусствами, сначала учишься не бить, а сдерживать удары.       Мы тренировались с боевым оружием, почти с реальной скоростью, почти в полную силу, не раня друг друга. Говоря с Моном, я неожиданно понял, что довольно давно не вспоминал тренировки с братьями. Я постоянно помнил, что потерял. Я ощущал их как дыру от выбитого зуба, как ампутированную конечность. Вплоть до ощущения их незримого присутствия. Но не вспоминал таких простых бытовых вещей…       — Мистер Льонартх, а вы добрый, хотя и немного стремный, — заключил Мон, причудливо вплетая в свою речь имя из чужеродных звуков.       — Лучше называй меня Кэнси, чтобы не оговориться при посторонних. И нет, Мон, я не добрый. К тому же я прибыл на Граха-Дивью, чтобы найти союзников среди твоего народа.       Союзники? Невольно вспомнился итог моей миссии на Энол2 и безмолвная Норико в коридоре Палат Исцеления. Обезвредить группировку Атшита, не убивая, не было эмоциональным решением. Я оценил сложность подобного пути, прикинул риски, решил, что обезвредить их гуманно не потребует больших усилий. К тому же они не были подчиненными Шреддера. Попытка воевать с армией Ч‘Релла в одиночку не показала себя эффективной. У меня есть идеи, но для их реализации нужны руки.       — Ты, Бос, можешь предложить ийиг помощь… — пожал плечами Мон, перейдя на родную речь, — вот только ийиг могут послать тебя на хуй.       Озвучив эту мысль, мальчишка вновь ускакал куда-то вперед меня. И вскоре с той стороны донеслось ликующее:       — Дороха! Дороха, Босс, хотд ссздесь!       «Дорога» извивалась, соединяя разросшиеся многоствольные деревья. Настил представлял из себя уложенные в грязь почти не обтесанные бревна и толстые ветки, веревками связанные между собой и прикрученные к ближайшим стволам. Очевидно, чтобы составные части «дороги» не дрейфовали в разные стороны. Мимо, привычно ступая по шаткой опоре, брела коренастая пожилая ящерица. В отличие от большинства уже виденных мной крестьянок, всю одежду которых составляли короткие, по колено, шаровары с наброшенной поверх юбкой-платком, свисающим сзади и затейливо завязанным на животе, эта ийиг вдобавок облачилась в большое пончо. На спине она несла громадную, по виду больше ее туловища, плетеную короб-корзину, закрепленную так, чтобы нижним краем опираться женщине на крестец. В противовес своей ноше всем телом ящерица наклонилась вперед. Пожилая леди замерла, увидев радостно поскакавшего к дороге Мона и слегка утопающего меня. Мон выбрался на настил и с удвоенной энергией зачирикал что-то на родном языке. Пожилая ийиг подумала, сняла с себя корзину, соскочила с дороги в болото и помогла Мону выковыривать меня из топи.       Все мои деньги по-прежнему находились на счете внутри электронного кошелька — фактически бесполезные. От предложения понести ее короб женщина отказалась с явным испугом, решив, очевидно, что получив ее пожитки, я убегу обратно — тонуть. Новая спутница не понимала на федеративном и очень плохо — на языке ийиг, используемом моим сверхтехнологичным переводчиком. С Моном они общались на каком-то другом диалекте Граха-Дивьи, и я заметил, что цветом ящеры тоже отличаются. Женщина казалась намного темнее. Темно-зеленой, почти фиолетовой. Она так и не назвала нам своего имени.       На ночь мы остановились в крошечном доме с крепкой дверью, притаившемся глубоко в зарослях многоствольного дерева. В единственной комнате находилось деревянное изображение женщины ийиг, держащей на коленях каменный шар. Сложенные на камне руки статуэтки образовывали пальцами круг. Безымянная путешественница, а за ней Мон, сев на пол напротив, начали говорить и кланяться идолу, очевидно, выполняя некий ритуал. Косые лучи заходящей Сурьи полосами расчертили полутемное и сырое помещение крошечной молельни. Стены дома, сплетенные как корзина из покрывшихся солью ветвей, оставляли щели, не мешавшие свету, сквозняку и насекомым проникать вовнутрь. Скульптура Богини не имела лица, только большой широко открытый глаз ровно по центру отполированной головы, венчавшей длинную изящную шею. Я отступил в тень, смещаясь с линии направленного на дверной проем немигающего взора. У ног идола в миске, накрытой от насекомых, обнаружилось немного сухой еды. Закончив ритуал, ийиг разделили пищу, а на следующее утро, перед тем как покинуть убежище, положили еду из своих запасов. Я тоже оставил подношение из сухой рыбы, и, кажется, безымянная старуха, вытащившая инопланетянина из болота, стала относиться ко мне чуть лучше.       ***       — Босс! Босс! — Мон подергал меня за рукав, указывая на ровное зеленое поле. Оно могло показаться идеальным лугом, если бы не большие — с обеденный стол размером — листья кувшинок. Громадные цветы всех возможных оттенков раскрылись на них, способные посрамить тропическое многоцветье моего родного мира.       — Эта чирьк! Мон очшен дафно не видет чирьк!       Нагнувшись, мальчишка отломал от слегка утонувшей под нашим весом дороги несколько веточек и бросил одну из них в ближайший «цветок». Развернулись радужные крылья, и небольшая пернатая ящерица с длинным хвостом сорвалась с кувшинки с возмущенным писком.       — Агупшсса! — зашипела старуха, перехватив руку Мона, поднявшуюся для повторного броска. Она указала куда-то дальше, на дальний край «зеленого луга». Между кувшинок прошла рябь, раскрылись громадные четырехжвальные челюсти. Нечто похожее на лоснящееся бурое бревно сцапало отчаянно пищащую крылатую ящерицу и ушло в глубину. Вся стая чирьк сорвалась с места, словно ветер налетел на рощу цветущих деревьев. Разноцветные крылья вспенили воздух.       Мы, не способные улететь, замерли и неподвижно простояли на своей шаткой утопающей в жидкой грязи опоре следующие сорок минут.       В историях путешественников по мирам я уже встречал слухи о громадных тварях, охотящихся из-под земли… Но не верил им: может, и водятся в Гапсурде громадные черви, но они травоядные — от любого подземного хищника наверняка легко убежать. Любая земля, даже песок — слишком плотные, чтобы какое-либо существо могло быстро двигаться в ней, а вот жидкая болотная грязь…       Кто бы ни клал настил, тратить на это большие бревна либо доски они не стали. Дорогу по болотам делали из того, что росло в болотах — тонкие стволы многоствольных деревьев и бамбук. Эта тропа держала вес путников за счет хитро завязанных веревок и заметно утонула под нашим тройным весом.       Наконец пожилая ийиг, пробормотав нечто неодобрительное, продолжила путь. Мы последовали за ней.       — Это дракон? — поинтересовался я у Мона, когда опасность миновала.       — Нет, эта быть Большой Кусь…       Я подумал о везении, благодаря которому мы не встретили «Большого Куся» вчера — утопая по колено в болоте… Мон, очевидно затронутый той же мыслью, помянул благодарным матом Богиню. За что получил выговор за сквернословие от меня, а после длинную отповедь — от нашей спутницы. Я искренне пожалел, что не понимаю ее диалекта. Дополнительные сведенья о местной религии помогли бы мне лучше понять этот народ.       К обеду наша тропа слилась с еще одной, стала шире и добротнее. Почва — суше. Вскоре дорога вновь врубилась в мангровый лес. Путников тоже прибавилось. Один раз нас обогнал всадник: ийиг ехал верхом на форакосе — громадной нелетающей птице. Это ездовое животное было из немногих описанных в энциклопедии, посвященной фауне Граха-Дивьи. Форакос напоминал страуса, если бы не более широкие лапы, массивная шея и крупный клюв, предполагавший скорее всеядную природу существа. Кольца уздечки были продеты через ноздри на шее птицы.       На меня пялились дети. Взрослые подчеркнуто не смотрели. Я надвинул шляпу пониже и закинул зонт на плечо.       К вечеру мы достигли Пашутры. Городу предшествовали рощи хлебных деревьев и рыбные выпасы. Центр провинции раскинулся на двух холмах и, не поместившись на них, окраинами стек в болото. В результате окраины лепились на сваях, старые постройки уходили в топь, становясь фундаментом для новых. Пашутра пахла свежей рыбой. Вторые этажи периодически смыкались над улицей в жилой тоннель, вместо дорог — каналы, по которым передвигались на маленьких лодках либо по многочисленным мостам. Пашутра пахла лежалой рыбой. На самых укрепленных мостах, как гнезда ласточек, лепились лачуги. И все протоки сводились к нескольким пересекавшим лес и болото магистралям — глубоким каналам, заменявшим на Граха-Дивье дороги. И тут Пашутра воняла протухшей рыбой. Река, ведшая в Пашутру, была той «просекой», которую я видел с вершины дерева в безымянной деревне рыбопасов. В принципе, что бы путешественник ни решился съесть, выпить или понюхать в Пашутре, пахло это примерно одинаково.       Первое, что я обнаружил, добравшись до сколько-то крупного очага местной цивилизации: оказывается, ийиг уже изобрели станковую печать, и мои черно-белые портреты украшают стены зданий. Конкретное объявление о розыске крепилось поверх рисованного плаката, рекламирующего пять блюд из рыбы и посуду из рыбьей кости. Бесспорно, во время событий в шахтах Энол2 и на станции «Омега» я множество раз попал на камеры. Но ведь при этом я принципиально не снимал компрессионный костюм и шлем, даже с поднятым забралом практически скрывающий мое лицо. Возможно, энфи с их технологиями все равно сделали фоторобот… Другое дело, качество печати. Инопланетяне на Граха-Дивье, может быть, и пользовались более технологичным оборудованием, но местные власти размножили объявление на упомянутых в материалах по Граха-Дивье станках, делающих оттиски при помощи ксилографии. То есть работающий в типографии художник на жесткой основе вырезал мой портрет, опираясь на мой условный фоторобот, а потом изображение отпечатали много раз. Как ниндзя, вынужденный скрываться на вражеской территории, я остался благодарен художнику — клюв, вертикальные зрачки и кривые треугольные зубы получились особенно хорошо. Портрет снабжался суммой со множеством цифр и словесным описанием. Мон сказал, что в описании упоминается черный доспех, панцирь, двухметровый рост и двухметровый же меч.       — Знаешь, Бос, — заметил бывший воришка, задумчиво разглядывая «портрет», — на фоне этого парня взаправдашний «ты» выглядишь чмошно.       — Скромно, — ответил я, лишний раз поправив крепления корзины, маскирующей панцирь. — Скромность украшает мужчину.       Хотя я бы не отказался от ванны. Последнее время мы принимали лишь грязевые.       — А Гаши говорил, что нужно выглядеть четким, чтобы с тобой считались серьезные парни.       Я вспомнил ийиг из команды «Мотылька».       — Мон, когда зверь слаб, он дыбится, рычит, пытаясь казаться больше. Упреждающая агрессия часто скрывает сомнение. Когда зверь охотится, он подкрадывается незаметно. А неприметных путников и неприятности реже замечают.       — Ну-у… — протянул Мон задумчиво, — ты зарезал Гаши, вероятно, это значит, ты прав.       Вместо того чтобы снимать комнату в гостинице, мы с Моном остановились в доме семьи ийиг. Хозяева откровенно боялись пришельца, но жили слишком бедно, чтобы отказаться от платы. Они потеснились, выделив нам с Моном первый этаж, немного затопленный сарай, служивший загоном для черепах. Как я узнал по прибытию, черепах — по внешнему виду более напоминавших морских, чем сухопутных, — на Граха-Дивье разводили в качестве мясных животных. На правах свиней. Хм… учитывая, что я при посторонних не снимал маскировку, прячущую панцирь, все же боюсь предположить, как с точки зрения антропоморфных ящериц выглядит антропоморфная черепаха? Хуже, чем антропоморфная черепаха выглядит с точки зрения антропоморфной обезьяны? Хотя бы мой цвет кожи здесь вообще никак не выделяется.       Сарай оказался большим и старым, черепах в нем осталось меньше, чем загородок для них. Посмотрев в крохотные слезящиеся и откровенно тупые глазки местных панцирных, невольно вспомнил, что у обычных черепах, по крайней мере земных аналогов, головной мозг размером с горошину… на всякий случай решил не есть мясо в этом доме, если таковое мне предложат…       Надо признать, мы очень вовремя добрались до Пашутры: возможно, благодаря усилиям москитов, сумевших прогрызть мою кожу, итогом путешествия по болотам я заработал некоторое количество небольших язв, самая крупная — не больше десятицентовой монеты. Но в условиях постоянного купания в соленой грязи я практически не мог их обработать. В целом на вторые сутки после высадки на Граха-Дивью меня догнала немощь, выраженная головной болью, перемежающейся с тошнотой и слабостью. Я вычистил из ранок гной, соль и грязь, нанес антисептик и заклеил застывающим медицинским пластиком из аптечки. Не то чтобы пара царапин и легкое головокружение смогли остановить меня, но в ближайшие дни следует по возможности избегать сражений.       Удивительно, но город, вернее, его окраины казались еще более нищими, чем затерянное в лесу селение. Семья, принявшая нас, тоже переживала не лучшие времена. В первый день после знакомства ийиг забрали своих питомцев в дом (за что я был им искренне благодарен) и спустили в сарай две корзины-кровати. В отличие от деревни Госпожи Кхан, городские жители обитали в большей тесноте. Ни о каких пирах и общих застольях речи не шло, надеюсь, о ночных сюрпризах тоже.       Первым делом я вознамерился навестить Господина Баптура, о котором говорил Атшит. Если не напрямую, через него я смогу выйти на их сеть. Улица имени Ратхимаха Пятого, кем бы он ни был, на которой означенный ийиг держал свое дело, располагалась в верхнем городе. Я приближался к ней с определенной осторожностью: в отличие от окраин Пашутры, в которых толчея, заторы грузовых и пассажирских лодок и возмущенные вопли ящеров позволяли провести незамеченным слона средних размеров, в «верхней» Пашутре поддерживалась некая иллюзия порядка. Я уже успел заметить, что среди рядовых граждан Джашалани никто не воспринимал полицейских в качестве «защитников от преступности», лишь как «защитников для богатых». Это обстоятельство играло мне на руку: в нижнем городе беднота ийиг — которых здесь проживало абсолютное большинство — побежит с докладом к представителям власти только в самом крайнем случае. По сути первых ящеров в форме я увидел только на улицах верхней Пашутры — стражи порядка избивали ногами калеку, пойманного на попрошайничестве. Я взял Мона под мышку и, перемахнув ближайший забор, обошел эту сцену по чьему-то саду. Мон выглядел разочарованным, вероятно, бывший юнга контрабандистов ожидал, что я вмешаюсь. Пару месяцев назад, до могилы в саду Эйприл, я бы вмешался.       Дома той части Пашутры, которая поместилась на холмах, стояли на земле, казались несоизмеримо чище и просторнее всей архитектуры, виденной на Граха-Дивье до этого, а еще они были обнесены заборами. По опыту странствий могу заметить, что уровень социальной несправедливости в государствах, где я побывал, напрямую коррелирует с высотой заборов вокруг домов успешных жителей этих государств. Удивительное дело: цвет неба разный, количество конечностей и щупалец могут отличаться, как и качество заборов, но их наличие неизменно.       Столб дыма мы увидели издалека. Ближе оказалось оцепление. Маскировка позволяла мне не быть опознанным каждым встречным, но ни к кому из стражей порядка я подходить бы не стал. С некоторых пор всех пришельцев в Джашалани поставили на учет и снабдили специальными документами. Неожиданно пригодился Мон, изначально увязавшийся за мной вопреки приказу. Мальчишка, не привлекая внимания, расспросил нескольких издали наблюдавших за происходящим зевак. Искомый нами дом сгорел этим утром. Вместе с жильцами. Официально преступление приписали банде националистов, с которыми, по слухам, якшался хозяин. Прискорбно. И очень не вовремя.       Я чувствовал, как в Джашалани, пока сокрытое для моих глаз, ускоряется течение событий. Судя по тому, что я узнал от Атшита, руководство его группировки повязали, по крайней мере, частично. Значит ли это, что правительство Джашалани всерьез взялось за искоренение повстанцев? Что успели телеграфировать о моем прибытии? Если бы кто-то из разыскивающих меня агентов предположил, что меня могут доставить к Баптуру, то в Пашутре меня скорее ждала бы засада — слугам Шреддера незачем сжигать это место. Но доказывает ли это, что дом с жильцами сожгли повстанцы? Он был опасен для них, и поджог стал ответным шагом на захват их центра? Или пожар — итог криминальных разборок? В любом случае находиться здесь дольше опасно.       Увы, я не могу просто начать расспрашивать прохожих направо-налево, как познакомиться с лидерами сопротивления… Потеряв пока единственную ведущую к ним нить, я вернулся к тому, с чего планировал начать: мы с Моном принялись собирать слухи.       Первое знакомство с местным сопротивлением не задалось. Впрочем, чего еще стоило ожидать? Наша задача теперь — выяснить степень зависимости правительства Джашалани и других государств Панхеи от Эниф’Гол (население не любило пришельцев давно и по умолчанию).       Для начала Джашалани по сути являлась Федерацией, причем совсем молодой. Вмешательство пришельцев сильно повлияло на политику ийиг. Государство, на территории которого располагались космопорты и два города, наиболее заселенные иномирцами, постепенно и неотвратимо захватывало соседние народы в течение последних пятиста лет. Расширение это воплощалось путем военного вмешательства, выгодных браков, экономического давления и хитрых политических махинаций. Единства в этой стране никогда не было. Но неотвратимое расширение происходило постепенно, офлуа не тратили усилия, чтобы контролировать политику планеты напрямую. Они лишь поддерживали лояльное им правительство, а то, в свою очередь, пользовалось некоторыми преимуществами такой поддержки. К тому же до недавнего времени Джашалами была страной с парламентской монархией.       За восемь последних лет, удачно совпав с примерным прибытием Ч’Релла в систему Сурья, здесь произошла революция с утверждением Народного правительства Союзных Государств Джашалани, с единым Вождем в лице Герцога Окулец. Герцог оказался интересной личностью: он отрекся от своего титула, жил в народе, был несколько раз судим по политическим статьям, пока не возглавил восстание против коррумпированного правительства последнего царя Джашалани и власти офлуа. Революционеры провозгласили лозунги независимости Граха-Дивьи от инопланетного вмешательства, равенства прав вне зависимости от национальности, общедоступные образование и медицину, отмену сословий и «землю крестьянам». Революция победила.       Царскую семью расстреляли в полном составе. После чего новое правительство Джашалани объявило Народное Правительство Эниф’Гол братским народом, образовав нынешний Союз Народных Правительств.       Для меня настоящей неожиданностью в этой ситуации стало то, что обычные ийиг в большинстве своем, похоже, не знают, что Эниф’Гол завоевал их планету. Ведь я познакомился с ситуацией в системе Сурья, начав из шахт на Энол2, станции Омега. Там коренную расу этой системы держали в рабстве, перерабатывая трупы погибших на пищу еще живым. На Омеге работников ийиг кастрировали в угоду хозяевам. Космические корабли Эниф’Гол контролировали систему, их спутники висели на орбите. Но на Граха-Дивье, похоже, многие ийиг думали, что в этой революции они победили.       Хотя стоит ли удивляться, вспоминая «идеальный режим», установленный на Эниф’Гол, с их рыдающими в прямом эфире ведущими, говорящими о «Едином Благословенном Правителе»? Стоит помнить, что, помимо бомб и космических кораблей, оружием Ч’Релла на завоеванных им планетах является ложь. Невольно я вспомнил мою первую личную встречу с ним: «Ты должен знать, что есть коварная и злая сила, которая в этот момент запускает свои щупальца во все сферы нашей жизни». Он призвал меня объединиться, чтобы сражаться с некой организацией, добивающейся своих целей при помощи преступлений, политических махинаций и коррупции. Шреддер, глава клана Фут, негласный правитель мафиозной группировки, достигшей международных масштабов, убийца Сенсея Йоши, призвал меня сотрудничать в борьбе с преступной организацией! О, да, определенно в описании преступлений, приписанных мне в подвластных Ему государствах, нет слов об освобождении рабов на Энол2, но не удивлюсь, если там есть пункт о терроризме и поедании детей. Полагаю, и с уцелевшими партизанами власти на Граха-Дивье воюют не только физически. Истинно диктаторская власть никогда не назовет противящихся ей «оппозицией», «революционерами» либо «несогласными» — только националистами и преступниками. Ведь единственное преимущество партизан в поддержке населения. Похоже, ийиг из шахт Энол2 и станции «Омега» оказались самыми политически осведомленными в системе.       Впрочем, большой лояльности к нынешнему правительству граждане тоже не испытывали. Годы под правлением Герцога и братского народа Эниф’Гол не прошли напрасно — ийиг стали жить хуже. Недовольство произволом полиции, реформами, повышением налогов, голодом позапрошлого года, согнавшим многих сельских жителей в город… жалобы, проскальзывавшие в пьяных дебатах и разговорах кухарок, были многочисленны и разнообразны.       Всю эту информацию, недоступную на Нексусе, неизвестную в Галактической Федерации, на Граха-Дивье я собрал, всего лишь держа глаза и уши открытыми и несколько раз угостив уже известной мне хаумой пожелавшие контактировать компании в питейных заведениях. По сути сведенья были общедоступными. Портрет Вождя вовсе не был секретом — им украшали многие помещения. Вековая зависимость от офлуа сыграла странную шутку: в городе факт того, что я пришелец, вызывал у ийиг неприязнь, но не удивление, и даже особый интерес выражался в основном количеством попрошаек, которые, невзирая на мой изношенный внешний вид, похоже, думали, что я богат, просто потому что я пришелец. По крайней мере, пока мне удавалось не быть похожим на портрет разыскиваемого преступника. И как минимум некоторые завсегдатаи не гнушались угощаться за мой счет.       В очередной раз, мысленно перебирая «пазлы» отдельных слухов, недомолвок, наблюдений в попытке собрать целостную картину мира и найти себя в ней, я ожидал Мона в условленном месте. В некоторых местах, где собирал информацию я, ребенок выглядел странно; что важнее, Мона пускали на кухни, при нем произносилось больше, и ийиг не подозревали в мальчишке шпиона-пришельца. Признаю: учитывая его предысторию и продемонстрированные убеждения, Мон удивил надежностью. А еще он не перестал упрашивать «учить его драться».       Вечерело. Разглядывая текущую через мост толпу, я отметил столпотворение на нескольких близко расположенных плоских крышах, которые из-за дефицита ровных и сухих участков в бедных районах использовались в качестве площадей и мест для сборов. Похоже, там намечалось некое зрелище. Возвышаясь над крышами, песчано–желтая ийиг в невероятно пестрой лоскутной одежде и с перьями в иглах в рупор зазывала толпу. Среди прочих зрелищ слух вычленил: «Дракон! Спешите увидеть — плененный нашими охотниками…»       — Босс! — Мон обогнул выезжающую на мост тачку. — Мон ходит за тот ийиг, который Бос говрит… Но Мон слышшат, как торховфый ийиг говрит про банка. Но кохда Мон спроссит, Госсподн гнат Мон. Мон сстаратца. Бос не злой на Мон?       — Нет, ты молодец. Расскажешь позже?       — Теперь Бос и Мон ходит кушшат?       — Позже. Мон, это цирк? — я указал на собирающуюся толпу.       — Босс хотет смотрит? Эта хорошша! Мон хотет смотрит очшень-очшень! — затараторил мальчишка, мгновенно забыв о своих неудачах и даже о еде.       Я поймал себя на том, что губы сами кривятся в усмешке — сколь мало нужно парню для счастья.       При попытке присоединиться к культурному мероприятию я вновь был окружен попрошайками. К счастью, Мон, уступая размерами некоторым из них, умудрялся на правах слуги и проводника «Господина Инопланетника» вполне эффективно разгонять нежелательный эскорт. Даже если бы я не знал о том, как распределяются деньги, заработанные попрошайками, и что большую часть получат не они, в данный момент я просто не мог позволить нам лишние расходы.       Забавная ситуация: мой «электронный кошелек» позволил бы снять очень большую сумму, тем более за путешествие на Граха-Дивью я так и не заплатил. Денег было бы достаточно, чтобы купить информацию и не только. Но обналичить их у меня до сих пор не получилось.       Городок из разноцветных палаток раскинулся на двух достаточно просторных плоских крышах, которые, в отличие от деревень, в городах не ощетинивались в небо частоколом костей. «Палатки» являлись скорее наклонными навесами, полотнами ткани, закреплёнными на единственную опору, и отгораживали своих владельцев только с одной стороны. Две линии из таких ширм мешали прохожим с соседних крыш и мостов насладиться зрелищем бесплатно. Желающие посмотреть свободно втекали в образованный ширмами коридор с одной стороны и вытекали на мост с другой. Артисты выступали одновременно, по сути каждая ширма являлась фоном для зрелища. Труппа на моих глазах только что расставила палатки, и многие еще готовились, но интересующихся прохожих уже оказалось достаточно, чтобы собрать толпу. С близкого расстояния я рассмотрел, что зазывавшая женщина ийиг передвигается на ходулях, ловко схватившись за специальные крепления на шестах ступнями. Двое молодых ящеров в очень ярких узорчатых шароварах с широкими поясами разминались друг напротив друга, похожие на бойцовских петухов. У одного из них не было руки от середины предплечья, но, очевидно, культя предстоящему бою помехой не являлась. Я бы не отказался посмотреть на это выступление, но стоило остановиться напротив одной из ширм, специальный мальчишка, приставленный к каждой «сцене», начинал требовать денег. Мимо порхнула стайка девушек, из одежды которых в сумме могла бы получиться одна легкая занавеска. Образ дополняли бусы, кольца браслетов на руках, шеях, лодыжках и огромные перья неизвестных птиц, веерами закрепленные на конечностях и павлиньими хвостами раскрывающиеся сзади. Музыканты раскладывали инструменты, среди которых я безошибочно опознал ту отвратительную мяукающую волынку. Я склонил голову, отлично зная, что козырек скошенной вперед тростниковой шляпы в ракурсе сверху полностью закроет мое лицо. Ийиг, в других ситуациях старавшиеся обтекать инопланетянина, словно вокруг меня витал дурной запах, из-за тесноты придвинулись, и впервые с прибытия на Граха-Дивью мне пришлось проталкиваться через толпу. В процессе меня попытались обокрасть, продать сладости из водорослей, сувениры из раковин, чипсы из рыбы, еще раз вывернуть карманы, всучить подозрительные пирожки, которые во всех мирах, кажется, делают под копирку, деревянные игральные шишки, шашлык из моллюсков, интимные, возможно, гадальные услуги и еще раз попробовали обокрасть. В результате Мон разжился шашлыком из моллюсков. Денег у него не было, следовательно, украл. Но, держась за собственное имущество обеими руками, я решил, что отчитаю бывшего контрабандиста позже.       — Бос, кажется, с драконом нам наврали, — пропищал Мон, поспешно заталкивая в рот сладости из водорослей; похоже, воровство требовало концентрации, не позволявшей совмещать его с тренировками «языка Господ».       С некоторым удовлетворением отметил сообразительность юнги: что бы ни именовалось «Драконом», следы пиршества, найденные нами в лесу, наталкивают на некоторые выводы о размере твари. Соответствующую клетку мы бы увидели даже над головами окружавших нас ийиг. То, что драконов мы не увидим, я понял еще на входе, но не стал отменять культурное мероприятие. И из-за Мона, и ради возможности увидеть еще одну сторону жизни этого мира.       Пока я пытался отказаться от бус, которые на меня надели и теперь требовали денег, Мон снова вынырнул из толпы.       — Бос, там есть клетки с маленьким клювокрылом! Это почти как дракон! Идем!       — Благодарю, почтенная, но мне не нужны бусы, — я попытался вернуть украшение согбенной старухе, носившей весь свой товар в широкой коробке перед собой. Ремень, переброшенный через шею, позволял ей, придерживая лоток с украшениями одной рукой, второй активно отбиваться.       — Любой женшшщин быт ррата очшшень-очшшень и туки-тук с Госсподн дшевле, есссли Господин дат женшшщина этот крассвфый бусс! Очшшень хорошша маленкий деньха, толко Добрый Госсподн!       — Но…       — Видэт Бохиня, Госсподн очшшень нушшна крассвфый бусс!       — Но у меня нет женщины!       — Нэт проблема! Господн ходит тута и напрафа и спросит Вхей…       — Я был неточен, почтенная Айша, мне не нужны бусы и тем более не нужна женщина… — я вновь попробовал вернуть предмет спора в лоток, но старуха отбила мою руку движением, заставляющим заподозрить в ней мастера кендо.       — Нэт проблема, почшшенный Госсподн! У Айшша ессть брасслет для мужшшчин, очшшень-очшшень крассвфый брасслет! Любой мужшшчин быть ррат, когхда Добрый Госсподн дат крассвфый брасслет…       На этот раз, ожидая атаки, я успел отдернуть руку до того, как означенный браслет на меня надели.       — Госпожа, у меня нет денег!       — Кажшшдй Госсподн мноха деньха! Госсподн обманут бетный Айшша! — и уже громче: — Ах-ах, бетный Айшша! Плоххой Госсподн брат крассвфый бус и не дат бетный Айшша деньха!       На нас начали оборачиваться. Я быстро оценил ситуацию. Угроза позвать стражу наверняка решила бы проблему и была бы наиболее ожидаема от пришельца, другая реакция запомнится «ненормальной», но блеф не стоит вероятности того, что стража окажется рядом. Я сделал вид, что все в порядке, расплатился за бусы и ретировался прежде, чем почтенная Айша успела всучить мне что-нибудь еще.       В полутораметровой вертикальной клетке, цепляясь лапами за прутья, висел кожистый сверток размером с кошку. Клетку окружил десяток ийиг, половина из которых возмущалась, что это не дракон. Но деньги за вход мы все уже заплатили, потому публика ждала хоть какого-нибудь представления. В клетку полетели раковины от жареных моллюсков и прочий мелкий мусор. В целом недодракон выглядел жалко. Тем не менее я отметил, что клетка снабжена далеко выступающими шестами. Когда кто-то попал в кожистый сверток, перепончатые крылья раздвинулись, явив миру длинную змеиную шею. Животное зашипело в сторону толпы. Пожилой, но крепкий хозяин клетки тоже поспешил утихомирить смутьянов. Признаться, я был немного разочарован. Хотя… если большая часть фауны Граха-Дивьи представлена ящерами всех видов, стоит ли удивляться ящерице с крыльями?       — Почему он слеп? — поинтересовался я, поняв, что этот вопрос больше никто не задаст. Существо не выглядело покалеченным, глаза отсутствовали в конструкции. Толстая шея открывалась клювом, начало головы обозначалось разве что наличием больших треугольных ушей. Но отсутствие у «клювокрыла» глаз вообще никак не удивило зрителей, значит, в клетке не уродец, отсутствие глаз обычно.       — О, Инопланетный Господин… — вероятно, из-за роста хозяин дракона не сразу заметил меня, — для нас честь видеть богатого Господина в нашем заведении.       Похоже, убеждать ийиг в том, что я не богатый, уже потому что я инопланетянин, — бесполезно. Если инопланетянин ходит в обносках, это значит лишь, что он жадный инопланетянин.       Я отдал еще одну монету в горшок оказавшемуся рядом мальчишке. Все же я пришел сюда, чтобы что-то узнать о драконах.       — Драконы… — важно сказал пожилой ийиг, — пришли из тьмы и охотятся ночью. Их гнездовья в горных пещерах. Большие драконы слишком велики, чтобы взлететь с земли, они сбрасываются со скал или с деревьев.       — Эй, старик, при чем тут драконы? Я вижу только крылатую ящерицу размером с руку! — возмутился почти оранжевый ийиг, пришедший на зрелище с тремя детьми неопределенного пола. Толпа согласно зашумела.       — Мы все здесь, — хозяин «клювокрыла» возвысил голос, привлекая внимание, — чтобы увидеть зрелище!       С этими словами он засунул руку в большую корзину и извлек из нее зубастую когтистую ящерицу, явно хищную. Кушуров я уже видел — твари внешне походили на маленьких велоцирапторов, покрытая перьями спина в нормальном положении находилась ниже крестца. Крохотные передние лапы, снабженные мощными когтями, не предназначались для опоры, лишь для удержания добычи. Кушуры разных мастей и размеров являлись домашними животными ийиг, заняв нишу где-то между кошкой и собакой. Этот конкретный образец выглядел бездомным и крайне злобным. Первым делом кушур попробовал цапнуть державшую его руку, но циркач ловко забросил его в клетку клювокрыла. Слепое существо, похоже, этого ждало. Оно развернуло крылья, практически заняв потолок клетки. Я понял, что предлагают владельцы экзотической твари зрителям, обманутым в ожидании дракона. Кровь всегда хорошо воспринималась толпой. Кушур забился в угол, ощерился, и сопоставив их размеры, я понял, что не знаю, кому из хищников достанется победа. Большую часть размера клювокрыла составляли собственно крылья; кушур же казался крупнее и, хорошо подпрыгнув, вполне мог бы сорвать противника с потолка. К тому же даже моих посредственных знаний в биологии хватает, чтобы понимать, что все крылатые твари, вне зависимости от планеты и среды, в первую очередь приспособлены для полета, их кости более легкие, часто полые. Действительно, чешуя клювокрыла казалась совсем тонкой, змеиной, тощее серовато-черное тело выглядело скорее жилистым и менее крепким, чем покрытый пластинками и перьями наземный ящер. Но вместо нападения кушур принял явно защитную позицию. Здесь произошло нечто интересное, шея клювокрыла раздулась… Я уже привык к строению ийиг настолько, что перестал обращать внимание на ноздри — на лице у всех ящеров Граха-Дивьи никакого носа не было, четыре ноздри находились в верхней части шеи сразу за креплением головы. Но у клювокрыла ноздрей оказалось гораздо больше. Крылатая тварь открыла клюв, усаженный зубами. И я ничего не услышал, но окружавшие ийиг отшатнулись, прижимая уши. Некоторые затрясли головами. Момент атаки занял меньше одного удара сердца: кушур бросился вперед и ударился о прутья клетки, клювокрыл упал на него сверху, на мгновение закрыв. Хлопанье крыльев. Клювокрыл отскочил в сторону длинной гибкой лентой. Маленький велоцираптор бился на земле в луже крови. Я оценил точность — всего один удар клювом в основание черепа жертвы. Хозяин клетки и мальчик, собиравший деньги, среагировали молниеносно: взрослый ийиг подцепил крюком на палке еще бьющееся в агонии тело кушура и потащил его к открытой дверце, а мальчик принялся лупить колотушкой по металлическому тазу. Клювокрыл заметался, поняв, что у него отбирают добычу. Но ночь только началась. Понятно, что артистам цирка придется повторить выступление несколько раз уже перед новыми зрителями, а для этого главный артист должен оставаться голодным.       — А вы хотели видеть настоящего дракона?! — вопросил циркач у притихшей публики. — Дракон видит своим криком и летит на его отражение. Слышавшие крик дракона падают замертво!       Эхолокация, значит? А шея — своеобразный ресивер? Но сам крик я не слышал… возможно, ийиг могут слышать более высокие звуки, как собаки… надо спросить у Мона.       — Инопланетяне! — сказал кто-то в глубине толпы зрителей. — Проклятые офлуа! В войне с ними погибло слишком много ийиг. Драконы спустились с гор и прикормились нашим мясом. Раньше эти твари не нападали на деревни!       Я совершенно очевидно не был офлуа, но я являлся «проклятым инопланетянином», находящимся в розыске к тому же. И уже привлек к себе слишком много внимания.       Следует отметить: неожиданным последствием векового угнетения от офлуа стало то, что, в отличие от Эниф’Гол, жители Граха-Дивьи не выглядели настолько сломленными духовно. Д’Арш оказалась права: Граха-Дивья не Эниф’Гол, где камеры следили за гражданами из каждого угла и никто не смел взгляд на меня поднять. Во-первых, подозреваю, что если подданные Шреддера успели наладить местное производство сложной электроники, то на каждый угол ее банально не хватало. Во-вторых, специалисты Службы Поддержания Морали элементарно не успели добиться должного уровня «чистоты мыслей», ведь население Граха-Дивьи огромно, населенные пункты труднодоступны, а большая часть войск отбыла вместе с флотом.       Я быстро понял, что преступность в нищей — большей — части Пашутры выполняла роль охраны порядка. По крайней мере, в перерывах между сходками бандитов, выяснявших отношения между собой. Между попытками обворовать меня регулярно пытались ограбить.       При этом партизаны оставались не той темой, которую даже пьяные и откровенно ушлые ийиг станут развивать при пришельце. Вместо этого я вдоволь наслушался иных баек: в них фигурировали чудеса вроде хождения сквозь стены, убийства через сны, в которых жертва сама перерезает себе горло, и Асшур.       Уже вечером, не особенно довольный результатом дня, голодный и порядком уставший, я на пробу внес туземное слово в свою энциклопедию. Голосовой помощник подумал и выдал единственный результат. Неожиданно. Учитывая, что реально существующих «Драконов» на Граха-Дивье моя энциклопедия не нашла.       Ссылка предоставила мне отрывок фольклора, в переводе звучавший как:       «Во тьме по пятам       За тобой, о Ливший кровь,       Гнев ползет. Услышь!       В мороке шепчет Асшур       О мучительной смерти».       На чирикающем языке ийиг этот отрывок звучал еще более… ритмично. Мон, наевшийся и заснувший, беспокойно заворочался. Я невольно вслушался в шум воды под стеной, голоса ийиг и их шаги по потолку. Пашутра никогда не замолкала полностью, но ее приглушенный гомон, сливающийся из шипения и стрекота, скрипа просоленных деревянных конструкций и плеска, органично вплетался в ритм слов об Асшуре.        Вновь посмотрев на голограмму, я обнаружил, что стих, если это был стих, даже снабдили картинкой. Оригинал — гравюра на дереве или кости — с наивностью народного творчества передавал изображение ийиг, непропорционального, с гипертрофированно большой головой и схематично вырезаными ручками-ножками. Обеими руками ийиг держал предмет: похоже, знакомую мне масляную лампу. За спиной маленького ийиг черным схематичным пятном отбрасываемая им тень. Никаких «Асшур», хотя… так бывает с детскими рисунками: чем дольше смотришь, тем более живым и испуганным выглядит выражение кривого лица, и тень ведь не повторяет позу владельца. Если два чернильных мазка не результат дрогнувшего резца художника, то кажется, что тень за спиной ийиг тянет руки к его горлу.       Можно будет спросить Мона о Асшуре, но имеет ли это смысл? Вероятно, я услышу крипипасту «о мстительной кровавой тени». Люди склонны верить в то, во что хотят верить. Удивительно, сколь во многом разум антропоморфных ящериц действует схоже. Под многовековым гнетом туземцы придумали некое проклятье, и теперь, стоит пришельцу либо приспешнику пришельцев раскроить себе череп, поскользнувшись в сортире, слухи добавят инциденту ауру мистического воздаяния.       Похоже, мои достижения в Пашутре ограничатся общей информацией. Купить более конкретные и достоверные сведенья я пока не могу, а трясти каждого случайного бандита грозило схваткой со всем кланом, которая, не принеся никакой выгоды, привлечет слишком много внимания к моей персоне, при том что в Пашутре искали меня довольно активно. Еще в первый день от прибытия я выяснил, что всех живших либо гостивших в городе инопланетян, их слуг и тех, кто контактировал с ними, задерживают и трижды проверяют. Инопланетян, помимо энфи, на Граха-Дивье не много, но они встречались, и во время колонизации офлуа их было больше. Здесь ситуация непонятна, но я узнал, что с объявлением Джашалани Народной Республикой каждый инопланетянин на ее территории должен был пройти дополнительную обязательную регистрацию и получить новый паспорт. А таких документов либо возможности их подделать я не нашел. Насчет хозяев моего временного пристанища — думаю, что они до сих пор не выдали меня только потому, что не поняли, что укрывают «того самого» инопланетянина. А от пустой проверки оплаты не будет — только убытки.       Между тем мы с Моном начали экономить. Покинув Нексус, я учел ошибку, сделанную на Эниф’Гол, и не рискнул брать с собой деньги Граха-Дивьи — после воцарения на планете приспешников Ч’Релла деньги наверняка поменяются. Тем более Нексус не торговал с Граха-Дивьей напрямую. Вместо металлических и бумажных денег я взял запас легких, но дорогих ввиду инопланетного происхождения товаров, которые смог без шума продать в Пашутре, но полученная сумма не покроет расходы на мою миссию. В конце концов, я не мог всю дорогу до Граха-Дивьи тащить за собой тележку. Признаться, я серьезно рассчитывал на электронный чипированный кошелек, очень качественно подделанный энфи… Вот только в единственном в Пашутре отделении банка, способном обналичить электронный счет, дежурит взвод солдат.       Последний день в Пашутре по сути ушел на безуспешную попытку обналичить мой поддельный счет незаконными путями. Да, преступность Джашалани хоть и имела определенную силу, но здесь сказывался технологический разрыв. Никто из местных не располагал технологиями, способными подделать документы, банковские аппараты и другие предметы, изготовленные пришельцами.       Из того, что я сумел выяснить, все ответы ждут меня в столице, вернее, в выросших в горах городах-космопортах. Там ударными темпами строились некие «заводы», туда стягивались ресурсы со всей страны. Когда, вернувшись к нашему временному пристанищу с противоположного края улицы, я увидел солдат, разговаривающих с одним из отцов семейства, стала очевидной необходимость продолжить путь.       Путешествие мы продолжили на пароходе с гребным колесом. Я видел что-то подобное только на картинках в книжке истории, которую Дони нам в детстве показывал. Вернее, Мон почти честно нанялся слугой-уборщиком, приняв жалкий вид и попросившись работать за еду. А я путешествовал на барже, которую пароход тянул на буксире. Путешествовал способом, наиболее мне привычным и в моей ситуации безопасным, — зайцем. Баржа, втрое длиннее тянувшего ее суденышка, символически укрывалась от ненастий поднятой на шестах тростниковой крышей с традиционными уже обращенными в небо шипами. Различные тюки, мешки и корзины заполняли все свободное пространство практически под эту самую крышу и были связаны между собой для надежности. Отдельную секцию занимали клетки с птицей, кормить и убирать за которой входило в обязанности Мона. На барже попеременно спали двое из пяти охранников. Сам хозяин в основном обитал на корабле, так что я почти не видел его.       Задача не быть обнаруженным на десятиметровой барже сменяющимися охранниками, живущими на ней вместе со мной, не представлялась чем-то новым для существа, все детство и юность прожившего в мире, где люди так и не обнаружили наше соседство. Усложнял задачу природный острый слух ийиг, облегчало — то, что никто из них не искал на своем судне посторонних. Как я понял за время путешествия, охранники приходились родственниками капитану и в семейном бизнесе нужны были как защита от вероятного ограбления и частично в качестве грузчиков.       Дополнительным бонусом я периодически смог подслушивать разговоры, которыми хозяева коротали скуку между населенными пунктами. Из них я узнал гораздо больше слухов о партизанах, чем за три дня в Пашутре. Наиболее наглой и интересной мне казалась банда так называемого «Кукольника». Официальные власти обещали за членов группировки приличную награду, объявив их «террористической организацией». Два охранника, называвшие друг друга «мужьями», считали «Кукольника» этаким «благородным бандитом» и доказывали коллеге, что эти ийиг грабят только правительственные обозы, что есть дело нужное и благое. Их оппонент считал, что Кукольник со своими головорезами может грабить правительственные обозы и даже раздавать часть добра местным, но делает это, чтоб его прикрывали. А если кто-то из его подчиненных тряхнет их баржу, репутацию народного героя подобная ошибка не испортит. Кто докажет, что то были головорезы «Кукольника», а не любые другие головорезы?       Лишь однажды наше путешествие нарушила ночная тревога. Я по отработанной схеме соскользнул за борт. Висел, погрузившись в воду и держась за крепления, для этой цели привязанные под нависающим над рекой краем баржи, пока охранники топали наверху. То, что причина переполоха не нападение разбойников, я понял сразу. Нас никто не догонял и не обстреливал с берега. Вместо того, чтобы занимать выгодные позиции, команда баржи зажгла все лампы — специальные устройства, снабженные с одной стороны полированным листом жести в качестве отражателя, — и направила свет в небо. Они стреляли вверх, кричали и гремели металлическими предметами. Дальше по реке я увидел и услышал, как на другом, более мелком судне делают то же самое. Тревога распространялась по реке, перепрыгивая от одного суденышка к другому, и вот уже вверх и вниз по течению канала ийиг орали, шумели и зажигали весь свет, который у них был, отгоняя ночную тьму. Догадавшись, что искать, я начал всматриваться в затянутое тучами небо, пока не увидел его. Нечто. Мелькнувшее черное движущееся пятно. В него стреляли, но, возможно, не попали в тумане. Как я уже заметил, туманы являются нормальной и естественной погодой на тропических болотах Граха-Дивьи. Бултыхаясь в реке за кормой, внезапно я понял, что эхолокация в таких условиях дает ночному хищнику огромное преимущество над любой зрячей жертвой. Если предположить, что серая на сером тень, вспенившая небо наверху, находилась слишком далеко для эффективной стрельбы… Даже учитывая, что простые торговцы ийиг владеют не самым лучшим огнестрельным оружием местного образца и что дальность стрельбы у пистолетов и револьверов — у тех, которыми вооружилась большая часть команды, конечно, меньше, но ружье капитана должно прицельно стрелять — 100-150 метров… эта тварь должна быть огромной.       Команда не спала остаток ночи, хотя вовремя обнаруженная тварь сразу улетела.       Десятиметровая баржа, глубоко проседая под грузом, ползла к своей цели медленно. Но пребывая в движении, я чувствовал себя лучше. От призраков невозможно убежать, но когда преследуешь конкретную цель, кажется, что призраки следуют за тобой с небольшим отставанием. Я закончил тренировку около часа назад, до того, как взошла Сурья. Мон коротал свободные часы, бросая камни в воду. Стоит отдать должное: на прошлой остановке мальчишка для этой цели набрал целую гору камней. За неимением важных дел оба стражника обычно еще спали в это время на другом конце баржи. Убедившись в этом, я приблизился. Дети отличаются от взрослых способностью радоваться простым вещам. Даже ребенок войны может плакать во сне, а утром улыбаться, играясь с блестящим стеклышком. Или это персональная способность моего невольного спутника?       Бросание камней в воду — это акт кратковременного разрушения. Всплеск, после которого все снова будет хорошо. Вода так быстро затягивает раны… поток неизменен. На дно идет лишь камень.       — В этом ли смысл следования потоку?       — Добрый днь, Госсподн! — на этот раз Мон даже не вздрогнул, обнаружив меня за своей спиной.       Я кивнул, поймав себя на том, что произнес часть мысли вслух.       — Доброе утро, Мон. Сейчас утро.       Рассветная мгла и туман скрадывали очертания. Синим призраком мимо проплывал заросший джунглями остров. Местность поменялась. Мы добрались до предгорий, где холмы образовывали настоящую сушу, а проселины между ними — глубокую воду, не заросшую лесом. Тихий разговор вполне скрадывал плеск работающего колеса теплохода и утренние вопли населявших острова птиц.       — Босс, — мальчик вытащил из бездонных карманов свернутый пальмовый лист, — эта нанами. Такхой ссемна с ссирп.       Для демонстрации Мон взял один из трех липких на вид розовых шариков, протянул мне:       — Очшен вкуссна! — надо признать, в ходе нашего общения английский несостоявшегося контрабандиста уже начал улучшаться, если не выговором, то разнообразием словарного запаса.       — Лучше, если ты съешь их.       В отличие от детей, взрослые могут обойтись без сладостей. Персонально я могу обойтись.       — Я кушшат мноха нанами. Мон дать… — он задумался и показал семь пальцев, — сстолька!       Для беспризорника поделиться едой кое-что значит. Я взял липкую конфету из не менее липких пальцев. Не уверен, что успею отучить Мона ругаться; на то, что научу его мыть руки, надежды еще меньше. Нанами оказалась вкусной. Я запоздало нахмурился:       — Не украл?       — Мон не ворват! Мон носсит карссина мноха-мноха. Капитан-жирдяй дат нанами Мон за эта!       — Мон, я очень ценю это.       — Бос учит Мон дратца? — мальчишка радостно поднял уши.       — Нет.       Уши печально поникли.       — Хороша. Бос нет хотет учит Мон дратца, но Босс покасат, как броссат эта, — он показал камень, — шштоб эта прыхат?       Я снова убедился, что мы одни, затем присел на корточки рядом. Выбрал из кучки плоский камень. Десять прыжков, прежде чем вода и туман поглотили его.       Мон чирикнул, восторженно хлопнув себя по бедрам.       У меня, вероятно, могли найтись более плодотворные занятия, например, я мог продолжить ознакомление с аудиоэнциклопедией или почитать труды Мастера Йоши, но… учитывая бесполезность моих попыток управлять своей судьбой, вероятно, вопрос состоял не в том, «брошу ли я камень». Вопрос был: «Когда?».       — Кстати, — заметил Мон на языке ийиг, когда его камень утонул, сделав рекордные четыре прыжка. — Вишта — тот старый жаб, который не за повстанцев, — подходил к Господину-Жирдяю, говорил, что на барже завелся гость из Инни, — при последних словах ийиг как-то очень выразительно покосился на меня.       — Гость из Инни?       Мон щелкнул, подбирая слова, даже на родном языке объяснить мне столь очевидные вещи оказалось непросто.       — Отражение живого, который умер, но не ушел из мира живых насовсем.       — Призрак то есть?       — Мон нет зснат, што ессть «приссак».       — Похоже, нам пора высаживаться.       — Похожше.       Я сошел на следующей станции, пока капитан договаривался с несколькими местными купцами об отгрузке одних товаров и погрузке других, а его команда была занята, таская мешки и корзины. Мон присоединился ко мне чуть позже. Я обдумывал возможность оставить бывшего юнгу космических каперов юнгой на борту мелкого торгового судна — как минимум его никто не выгонял оттуда. Но из того, что я успел услышать, — у всех работников на пароходе была своя семья, семьи эти переживали не лучшие времена, и лишние рты им не были нужны. Прогнать Мона они могли так же легко, как приняли.       Мы продолжили путь с несколькими пересадками, меняя транспорт. Судоходство на Граха-Дивье заменило железные дороги, а в некоторых районах и обычные дороги тоже. Дешевле и проще прорубить и поддерживать протоку через лес, чем насыпать дорогу через топь. На Граха-Дивье я впервые увидел транспорт для болота — нечто среднее между лодкой и трактором. Колеса — широкие полые трубы. Все щели проклеены смолой, обеспечивая герметичность, концы торцов закрыты шкурами. На лодке посередине установлен паровой котел, обеспечивающий колесам тягу. Странные «колеса» вращались медленно, но за счет площади, очевидно, имели достаточное сцепление, чтобы не буксовать. За каждым трактором тянулся караван волокуш.       Чем ближе мы подходили к предгорьям, тем более технологичной становилась цивилизация. Из радиоприемников звучала маршевая музыка, и голоса дикторов вещали о трудовых подвигах, прогрессе и светлом будущем, которые единой силой строят теперь свободные и довольные граждане Джашалани. Как воплощение прогресса, громкоговорители возвышались над вопиющей нищетой, антисанитарией, и пейзажем, по которому словно прошла бомбежка. Очевидно, после победы в гражданской войне громкоговорители стали первым, что новая власть завезла в пострадавшие районы. А вследствие того, что ресурсов, времени и технологий не хватало, они же стали последней принятой мерой. Пока. Особенно порадовали дети, бросавшие камни в одно из таких устройств. Никто их не останавливал.       В крохотном городке — скорее выросшей на сваях деревне — я попробовал подсесть на барку, ошибочно принятую мной за транспорт для скота. Очень быстро понял свою ошибку, отправил Мона подальше и попробовал разузнать, почему на барке для животных столько солдат? В судне размером с вагон с деревянными стенами и крохотными зарешеченными оконцами, оставленными лишь для того, чтобы их содержимое не задохнулось, везли ийиг, в основном мужчин.       Они остановились ненадолго, поздним вечером, той же ночью отбыли. Я сказал Мону подождать в условленном месте, отдал на хранение почти все оставшиеся деньги и некоторые ценности, которые еще планировал продать. Украл лодку.       Тюремная барка, хоть и снабжённая гребным колесом, перегружена и двигается медленно.       ***       Вашер не ненавидел свой груз. Да, их кормили исключительно соленой рыбой. Ланэтхе, ведь во многих районах его родной Пашутры уличные беспризорники подрались бы за такую рыбу. Сержант наблюдал за тем, как рядовой Коржик сыплет нарубленную рыбу через решетку. В вонючей полутьме барки множество грязных рук, хватавших кусочки, казалось, принадлежали единому невыносимо смердящему кудахтающему воняющему и испражняющемуся организму. Он знал, что каким-то заключенным еды достанется меньше, каким-то не достанется вовсе. И что с этим делать? Каждому поименно раздавать? Его парни до утра провозятся с одной кормежкой, а их поджимают сроки. Да и не знал Вашер имен своего груза. Когда подчиненный начал наливать скоту воду, сержант не спеша набил трубку ямохой. Чашек не хватало всегда. В отделении размером с одно купе, отгороженном проволочной сеткой прохода, имелось шесть лежачих мест-полок друг над другом. Столько же каждой камере полагалось кружек. Вот только ийиг в одном купе находилось десять. Или двенадцать… Вот поэтому Вашер слегка презирал свой груз — если бы они не дрались и пили по очереди и не ломали кружки, жизнь у всех, включая охрану, была бы легче. К слову, заключенные дрались довольно редко, но инциденты случались, а новых кружек им не выписывали. Вашер знал общее число подопечных в каждой камере, но требовалось свериться со списком, чтобы вспомнить, кто из них выбыл за время перевозки. Верхние койки занимали «блатные», настоящие уголовники. И зачастую с ними было проще. Парни знали свое место, насколько можно поддерживали внутренний порядок. Те, кому не хватало чашек, подставляли сложенные ладони. Коржик закончил у этой камеры и двинулся дальше.       Вот Коржик был настоящим ублюдком. Зная это, Вашер чувствовал себя лучше, хотя никогда бы в таком не признался. В самом начале, только поступив сюда по назначению, он даже пробовал говорить своим подопечным соблюдать порядок и не есть рыбу сразу. Все просто. Рыба соленая, воды дадут недостаточно. Да, они плывут по реке, но ведь воду по уставу положено кипятить, а это накладно. Стражникам тоже не хочется постоянно носиться с ведрами и кружками, и прямо кипяток не нальешь, если ты не Коржик. В общем, стражники тюремной барки не были жестокими ийиг, по крайней мере, с точки зрения Вашера, они всего лишь делали свою работу, которую кому-то делать нужно. Ну и, как происходит с любой тяжелой и монотонной работой, им не хотелось сверх меры напрягаться.       На первых порах главный тюремщик даже пробовал предупреждать свой груз об особенностях рациона. Груз постоянно менялся, количество померших по дороге падало незначительно. Прекратил в конечном итоге, решив, что мучиться желудком, съев соленую рыбу без воды, — это их выбор. Те, кто умнее, не мучаются. Пол снабжался щелями, как в курятнике, и хотя бы с уборкой у его команды проблем не возникало, ведь прямо под ними была река. Но даже при этом Вашер затруднялся описать стоявший в трюме… запах.       По долгу службы спускаясь в трюмы, язык Вашер старался лишний раз не высовывать.       Из рук кого-то из заключенных в карманы Коржика перекочевало нечто небольшое и блестящее. Возможно, нательная цепочка с Оком Пряхи. Вашер смотрел сквозь пальцы на небольшие поблажки, которые его подчиненные делали заключенным с верхних полок в обмен на вещи. По сути любой ийиг, отделённый от мира решеткой, тотчас подвергался проверке на вшивость. Если парень не мог занять верхнюю полку, то его имущество (коли таковое оставалось после полицаев и предыдущих оформлявших заключенных контор) переходило в руки блатных, а от них младшим тюремщикам в обмен на еду получше, игральные фишки, ямоху либо хауму. Все просто: те, кто сотрудничает с охраной, живут лучше и дольше. И в этом плане сержант не собирался прекращать стычки внутри камер. Ведь Вашер разумно опасался своего груза. Их работа в принципе сопряжена с рисками, и до тех пор, пока заключенные не додумались выламывать решетки совместными усилиями, работа охранников проще.       Вот где работали настоящие моральные уроды, так это в полицаях, которые его груз набирали. Внутри никто не страдал иллюзиями. «Полиция» Джашалани производила аресты, основываясь на заданную для выполнения и перевыполнения цифру «плана», как план выработки на заводе либо рыбном хозяйстве. Вся экономика держалась на «трехлетках», успешное и героическое выполнение которых превозносилось дикторами по радио. Если план по отлову преступников в таком-то районе не выполнялся, всегда имелись политические статьи, настолько пространные, что подписать под ними можно вообще кого угодно… Но даже полицаев Вашер в принципе понимал: когда в армию набираешься, присягу приносишь, ты уже ийиг подневольный. Выбора нет, куда там тебя направят: на границу воевать, бунт в провинции усмирять, полицаем работать или вот барки конвоировать… А там как понесет. Полицаи ведь хорошо живут. И не только в деньгах дело. На тебе погоны, а значит, все купчишки, чиновники перед тобой уши прижимают, в глаза заглядывают, подарок каждый норовит положить, это тоже прибавка к зарплате; и баба любая, на какую глянешь, ложится и ноги раздвигает. А всяко работа грязная, и Вашер к повышению не стремился, оттого считал себя лучше других.       В конце концов, не его ума дело, по каким статьям и с каким количеством улик набирают его груз. Это дело государственное. Даже когда на их планете правили гребаные офлуа, армия и полиция у марионеточного правительства царской семьи набиралась. А теперь там, наверху в правительстве, сидят ийиг. Конечно, лучше в Джашалани жить не стали, но может, со временем…       Покинув вонючую тесноту трюма, старший тюремщик поднялся на палубу. Затянувшись трубкой, окинул взглядом нависающий над водой лес. Они практически выбрались из низин. Хотя реки вроде этого полурукотворного канала текли с гор, но до сих пор течение, против которого они плыли, почти не чувствовалось. Болота уже сменились холмами и более глубокими заводями. Но угроза нападения еще существовала.       Контрреволюционеры. Про себя Вашер называл их не иначе, как «ебаными, больными на всю голову ублюдками». За что они боролись, на кого восставали, ему лично дела не было. Но факт в том, что эти головорезы регулярно нападали на тюремные барки. А из кого еще пополнять свой состав? Кто будет настолько отбитый, чтобы прятаться в лесах полуголодным, засыпая по соседству со сколопендрами, драконами и прочей хищной жутью?       Обойдя скучающих караульных на борту и убедившись, что неприятностей на эту ночь не предвидится, Вашер остановился покурить, опершись на борт. Приложился к маленькой баклажке с хаумой, всмотрелся в туман. Вашер не был мыслителем, но и руки уборкой-кормежкой ввиду должности не марал. А потому мог позволить себе привилегию не спеша обдумывать разные вещи. К примеру, сегодня он подумал о приговорах. Был тут один случай: девчонку совсем молодую вздернули. Он не знал, за что ее конкретно приговорили, может, кому-то дура не дала. Конечно, за время от заключения до исполнения ее всяко отымели. Но суть не в том, с помоста перед казнью она так их всех поносила, что тем и запомнилась Вашеру. Может, правда революционерка либо просто злющая баба. Приговоры, они ведь имеют такое свойство. Вашер видел столько примеров: даже смертные приговоры объявляются заранее, и казалось бы: все, терять больше нечего. Пошел обратный отсчет, и можно было бы сдирать когти, пытаясь выцарапать свободу, драться с каждым охранником, попробовать сбежать с плахи… что-то такое же безумное. Неважно, получится или нет, хуже, чем смерть, ведь уже не случится. Но абсолютное большинство осуждённых последние часы пребывают в некой прострации, неспособные думать, действовать, с потухшим взглядом. Либо сопротивление вырывается, спонтанное и бесполезное. Смиренные, как… ну те же куры. Выходит, в подчинении смертников держит не только клетка, но смесь страха, усталости, отчаяния, неверия и надежды. «Надежда — сука», — решил Вашер. Ведь у его груза даже не смертный приговор. Официально Вашер вез заключенных на какие-то там работы. Шахты… Куда именно, он не задумывался. В том числе за эту смесь вони, трусости и безвольности Вашер чувствовал превосходство над своим грузом. У него хотя бы цель есть: сержант выполнял свою работу и заботился о подчиненных.       Вашер как раз успел выкурить трубку и сосредоточенно чистил ее за борт, когда по громкой связи раздался нервный голос Рафхи. Старина Рафха служил на барке чуть ли не с того момента, как это корыто спустили на воду. То, как нервно он звал командира, заставило Вашера напрячься: неужели с паровым двигателем что-то не так? По привычке бросив руку на кобуру, сержант поспешил в котельную. С неудовольствием отметил, что караульный у двери в святая святых их посудины куда-то отлучился. Судно у них небольшое, точнее, тюремный трюм занимал большую его часть, а потому лестница в котельной не претендовала на звание самой безопасной и комфортной. Узкие железные ступени спускались в нутро корабля почти вертикально, подсвеченные желтоватым светом снизу, и требовали от пользователя внимательности и определенного навыка, особенно если спускающийся перед этим слегка выпил. Вашер смотрел под ноги, мысленно уже готовый спросить у Рафхи, что случилось. Вашер не сразу понял, что видит караульного, который должен был стоять снаружи. И еще какое-то мгновение не понимал, почему рядовой Патха сидит в такой неестественной позе. А потом шею Вашера захлестнула удавка. В следующие минуты, персонально для сержанта растянувшиеся в небольшую субъективную вечность, Вашер попытался выхватить служебный револьвер, но чья-то рука успела сделать это раньше, и нечто железное — вероятно, его оружие — загремело сзади по полу. Ийиг попытался развернуться и атаковать нападавшего, но палубу выбили из-под него, и она весьма больно врезалась сержанту в ребра, а некто тяжелый и сильный навалился сверху, по-видимому, придавив его коленом между лопаток. Схватиться за удавку не получилось — его душили чем-то, больше всего напоминающим металлическую проволоку, которая уже врезалась в горло — пальцы не подсунешь. Когда в глазах потемнело, Вашер пережил дикий, ни с чем не сравнимый ужас, он сражался как умел — отчаянно и безуспешно, не способный даже громко хрипеть. Потом обмочился. Потом понял, что петля, затянутая на его горле пониже ноздрей, ослабла, и мог только дышать. Изо рта, предшествуя рвотному рефлексу, пошла горькая слюна.       — Добрый вечер, — прошептал голос над его ухом. — Господин Вашер? Кивните, если вы меня понимаете и готовы сотрудничать.       Вашер кивнул. С коленом между лопаток и удавкой на горле он совершенно точно готов был сотрудничать.       — Благодарю.       Его подняли, подвели к стулу техника, поставленному рядом с трубой внутрикорабельной связи. При этом ногой пришелец столкнул со стула труп Рафхи. Этого просто не могло быть, ведь Рафхи только что был жив, он сам только что слышал его голос. Как теперь осознал Вашер, голос показался ему испуганным и слегка придушенным. То, что напавший пришелец тот самый инопланетный террорист, поданный в розыск, Вашер уже понял. Низкий рост маньяка никак не помешал ему усадить сержанта на стул и мастерски, одной рукой, привязать к нему. А потом пришелец впервые показался в его поле зрения.       О, Пряха, он был действительно уродлив! Все пришельцы казались Вашеру неестественными, но этот сочетал в себе обманчиво знакомые черты вроде совершенно нормальной кожи и почти правильного строения лица с чем-то чужеродным и вывернутым. Другие пришельцы хотя бы явно выглядели пришельцами, а не помесью рептилии с чем-то еще. И да: у этого пришельца был панцирь, как у мясной черепахи.       — Сейчас вы позовете сюда своих подчиненных, по двое либо по трое. Если вы поднимете излишний шум, я вас убью, — сказал черепаха. И Вашер ему поверил.       А потом Вашер по одному, по двое вызвал своих подчинённых, делая перерывы, чтобы голосом ненароком не выдать панику. Чтобы прожить еще немного дольше. Неизвестно, что сыграло в его пользу: поставленный привычкой командный тон, привычка же солдат к бездумному подчинению или особенность средства связи (система труб, по которым без всякой электроники передавался приказ, довольно сильно искажала звуки), но они приходили. И этот монстр убил их всех.       Сержант не нанимался быть героем, гыршсчелк! Ему недостаточно платили за такой пиздец! Он пошел в армию ради хорошей стабильной зарплаты. Святая клоака Богини! Да, работа в силовых структурах была единственным выходом для взрослых здоровых парней, чтобы прокормить свои семьи и иметь медицинское обеспечение лучше «рецепта старухи Дтшади с соседней улицы, которая плюс-минус разбирается в этом вопросе». У них даже пенсии были. Вот у кого еще на Граха-Дивье были пенсии? Он бы мог предупредить своих солдат, вместо того чтобы покорно участвовать в кошмарном спектакле. Безусловно, лично Вашер бы в таком варианте погиб, но он мог предупредить своих подчиненных. И не сделал этого.       ***       Командир умер последним. Я обещал, что убью его, если он подымет шум, — не пощадить его после. Барку охраняло не так много солдат; если повторяющийся приказ вызвал недоумение, они все же ему подчинились. Привязав к ногам трупов железные детали и мешки с древесным углем, найденным в котельной, я сбросил их за борт. Я постарался не наследить, не использовал катану, чтобы не оставлять характерных ран. Речные хищники внесут свою лепту в сокрытие улик. Закончив наверху, я нашел ключи от камер и, примерно прикинув, где они находятся, палкой забросил ключи в вытяжные окошки. Никто из оставшихся на барке не видел и не слышал пришельца. Никаких слухов об инопланетянине, освобождающем заключенных.       Спрыгнув за борт, доплыл до лодки, спрятанной в кустах. Убил еще одну сколопендру, спрятавшуюся там же. Вернулся поздним утром. Пропажу лодки обнаружили. Поэтому я оставил ее неподалеку, ниже по течению, чтобы хозяева нашли не сразу. Надеюсь, они ее вскоре найдут.       Я не заметил Мона в условленном месте. Оставив парня со своими деньгами, я отчасти ожидал, что мальчишка с ними исчезнет… В конце концов, наше знакомство началось с его попытки меня обчистить. Мон уже проявил себя как самостоятельный, не по возрасту сообразительный парень. Маленький взрослый. Он без моего участия нанялся на пароход, которым мы сюда приплыли. Я ведь невзначай учил его, как лучше прятать деньги, чтобы их не нашли, как делать схроны. При аккуратности денег хватит ему на первое время. Да, так определенно будет лучше.       На всякий случай я вышел на дорогу. Он должен был ожидать меня в небольшой роще возле заросшего и обмельчавшего рыбьего выпаса. Необходимо убедиться, что я не найду следов борьбы… Мон должен был подождать, подумать и уйти сам. Нет, наверняка во мне говорит привычная паранойя, Мон не преступник. Не больший преступник, чем любой бездомный ребенок, никто не станет за ним охотиться…       — Бос! Бос! — Мон высунулся из куста, в котором, вероятно, спал. — Мистер Льонартх!       Бывший юнга подбежал ко мне и обнял за пояс, а потом разревелся. Словно ему было не десять, а пять.       Глупый ребенок. Нужно было сбежать.       — Я подумал, вы решили меня бросить!       — Мон… мужчины не плачут, тем более мужчины, вставшие на Путь меча, — я, конечно, сказал глупость, но я не очень хорошо представляю, как успокаивать плачущих детей. Возможно, в молодости роль утешителя далась бы легче, но с тех пор я пролил слишком много крови. Разучился.       Удивительно, но Мон всхлипнул еще раз, потом поднял голову. Уставился с прищуром:       — Будешь учить меня драться?       На примере Мона я узнал, что дети ийиг, помимо способности пить соленую воду, выдерживать отравление углекислым газом и не тонуть в болоте, умеют расширять зрачки. Специально, чтобы смотреть на меня, прижав ушки, большими блестящими глазами, в которых отражается небо.       — Нет. Я обещал только найти тебе дом.       Вот только я не представляю, как это сделать. Прибыв на Граха-Дивью, я увидел все признаки гражданской войны, экономический кризис, разруху, обездоленные семьи. Не похоже, чтобы власти Джашалани планировали открывать детские дома, не в первую очередь. Я честно признался себе в том, что струсил. И трусливо понадеялся, что парень сбежит сам, избавив меня от ответственности. Тяжело вздохнув, я погладил ребенка по голове между ушами. Шкурка у беспризорника зеленая, чешуйчатая и намного тоньше моей. У меня за спиной осталось слишком много трупов, не только тех, кого я хотел убить, но и тех, кого не смог спасти.