Потерянное время - Время, которого не будет никогда

Основным редактором главы была Ор со, за что большое ей спасибо

Время, которого не будет никогда Глава 3.1       Раннее утро и звон. Генри постарался свернуться клубком, отгородившись от мира, мешавшего человеку нормально выспаться. Но это не спасало; наверное, потому, что источник въедливого звука находился прямо под черепом. Бодун, и надо было тебе прийти так скоро? Откинув часть тряпок, человек перевернулся и прищурился подслеповатыми глазами на темную фигуру в ореоле какой-то сиреневой подсветки.

***

      Я вышел из стены в небольшом закрытом с трех сторон переулке между домами. Справа на стене — нецензурная надпись и граффити с пурпурным драконом. О, сколько воспоминаний.       Земля.       Я запрокинул голову и провалился взглядом в синюю пропасть. Серые бетонные здания колодцем в небо — наше небо, мое небо. С одним Солнцем, самой красивой звездой всех миров! Я видел много удивительных вещей, которые назвали бы чудом. Но самым чудесным оказалось возвращение домой. Что такое ностальгия? Есть мир, где хозяева люди, и они не готовы принять нас такими, какие мы есть, а значит, мы будем изгоями. На этой планете мы не можем жить даже как самый последний представитель доминирующей разумной расы. Не можем иметь недвижимость, работать, завести семью. Есть миры, где зеленым цветом кожи никого не удивишь. Я не чувствую себя ниже человека еще и потому, что был в местах, где на меня смотрели — никак. Как на очередную, ничем не выделяющуюся личность; зато мне не приходилось скрывать там лицо. Переехав всей семьей в такое место, мы бы могли не обитать в коллекторе. Но это понимание уже взрослого Леонардо. Я — молодой я, идеалист я, сын и брат я — родился и вырос здесь. И в других мирах мне снилось это небо.       — Какого *** *** ты там на*** встал? Свали *** в *** п***!       Теперь лишь я заметил старика, глядевшего на меня пьяными заплывшими глазами из-под спутанных, как пакля, грязных седых волос. До того, как привстать на руке, он был практически скрыт в груде тряпок в углу. Я поспешно поднял воротник еще выше и придержал его рукой, предусмотрительно обмотанной бинтами (таки это менее подозрительно, чем мои руки без бинтов). Кстати, знакомьтесь, это — представитель доминирующего в моем мире разумного вида.       — Прошу прощения…       — Иди в ж***!       Похоже, здесь всё осталось по-прежнему. Как будто и не было всех этих лет. Чтобы не нарваться на еще больший поток словесной грязи, я невозмутимо проследовал к выходу на улицу. Над моей головой с гулом пронеслось нечто, заставив присесть от неожиданности. Летательный аппарат спортивной окраски с двумя пассажирами, полулежащими на нем верхом, парень и девушка. Не самолет — сверху открытый, на обоих всадниках клювообразные обтекаемые шлемы, прозрачные спереди. И сама машина, с гулом пронесшаяся на уровне пятого этажа, была размером с мотоцикл, с какими-то очень странными крыльями, даже на первый взгляд недостаточного размаха, чтобы эта штука летала. Тем не менее она как раз это делала. Причем довольно успешно, вон, уже скрылась за поворотом.       Я замер у выхода из переулка, оглядываясь теперь внимательно, ловя детали. Не слишком оживленная небольшая улочка. Второй взгляд вверх, но не на небо, а на крыши домов напротив. Дома старые, точнее, старого образца — бетонные, зато крыши многих огорожены и перестроены… в стоянки? Значит, летающий транспорт — обычное дело. Мотоциклы современной молодежи? Вон, в одном доме переделан даже балкон. На улице не слишком оживленное движение, машины более обтекаемой формы. Некоторые почти не отличаются от тех, что я видел здесь девять лет назад, но есть и другие, почти яйцеобразные. При этом у всех есть одно общее отличие. Признаться, я не сразу сообразил, в чем дело. Да, точно: дыма нет. Значит, двигатель внутреннего сгорания тоже сейчас не в моде, по крайней мере, у личного наземного транспорта. А, вон одна серебристая Дженерел Моторс, модернизированная, но узнаваемая, поехала, оставляя след выхлопа в воздухе.       Я пошел дальше, опустив голову так, чтобы щель между полями шляпы и воротником была достаточной для моего обзора, но не для обзора меня. Знаете, есть плюс в низком росте: когда большинство людей смотрят на тебя сверху, шляпа действительно может скрыть лицо.       Осмотрелся, естественно, при этом не вертя головой, цепким боковым взглядом вычленяя необходимое. Пешеходов немного. Хотя, возможно, это здесь не так оживленно. Люди, идущие по своим делам, выглядели более-менее обычно. Две ноги, две руки, но стиль и покрой одежды довольно сильно отличаются от моего плаща. Нужно будет поменять гардероб. Впрочем, бездомные и здесь обычное дело, тот старик в переулке — яркое тому подтверждение. В принципе, я могу сойти за одного из них. Тем более, что средние граждане не слишком внимательны. Задумывались ли вы когда-нибудь, скольких людей вы реально запомните, случайно увидев их на улице? Или действительно остановитесь, чтоб присмотреться второй раз. Они не верят в громадных антропоморфных черепах, поэтому не замечают тех деталей, которые могли бы меня выдать. И сами найдут оправдание горбатости, рукам в карманах, взгляду в пол, тем более, что я не пытался идти по стенке, привлекая внимание нервными движениями, нарочным скрыванием. Я изображал нищего? Через несколько шагов у меня появились движения бездомного и шаркающая нетвердая походка. Никто не смотрел второй раз на горбатого оборванного бродягу.       Вон идет молодой, хорошо одетый парень, на ходу делая в воздухе пассы руками, будто что-то двигает или нажимает, на лице — очень широкие очки, почти непрозрачные снаружи. Они широким кольцом охватывают голову, и передняя часть, по-видимому, должна откидываться, как забрало. Сбоку на виске два огонька: зеленый горит постоянно, красный мигает. Надеюсь, он ни во что не врежется. На углу улицы куб, внутри — объемное изображение девушки, рекламирующей некий технологичный пояс. Следующий этап, как я понимаю, — висящие в воздухе голограммы Д’Хуниба. А по соседству с улыбающейся красоткой — печальная неоновая вывеска над детским кафе «Веселый Гномик» и потухающая буква «н» в названии. Старый, смешной мир. Не утопическое будущее, написанное пастельными тонами, а итог последовательного развития техники окружал меня, и это помогало принять его новшества.       Пройдя еще две улицы, я начал потихоньку привыкать к переменам. Признаем факт: технический прогресс моей родины не стоял на месте. Если подумать, это логично. Для сравнения можно представить, как если бы житель начала восьмидесятых, когда только появились первые ПК, прыгнул в будущее лет на десять, в годы, когда компьютер стал на западе уже предметом интерьера. С начала двадцатого века, а то и раньше, скорость прогресса возросла многократно. Последнее десятилетие, возможно, его еще и подтолкнуло исследование оставшихся трицератонских технологий.       Но если приглядеться второй раз — старого осталось больше, чем появилось нового, изменения просто сильнее бросаются в глаза. Как будто, приехав к знакомым, ты видишь, что их ребенок, запомнившийся еще младенцем, за эти годы вырос тебе по грудь и что-нибудь читает. Дети растут, время течет, мир меняется. И я — один сторонний зритель, плывущий сквозь время и жизнь, ее не касаясь. Все девять лет я лишь искал потерянное время и не обрел ничего нового, ничего своего.       Неожиданно почувствовав себя камнем в потоке шума, непривычности и возрастающей многолюдности, я свернул во двор между жилыми домами. Подождал, пока пожилая женщина вынесет мусор и, медленно поднявшись на крыльцо, исчезнет в подъезде. Поднял крышку канализационного люка. Отсюда, если мне не изменяет память, уже смогу добраться до дома, не поднимаясь на поверхность.       Задвинул за собой крышку.       В своей истории я, кажется, упоминал свое происхождение? Первое, что бросается в глаза — точнее, в нос — это невероятный смрад, что неудивительно в месте, куда стекаются отходы жизнедеятельности девяти миллионов человек… или какое там сегодня население Нью-Йорка? А здесь, как посмотреть — точнее, понюхать — вообще все осталось по-прежнему. В первую очередь все прогрессивные улучшения касаются состоятельных граждан и домов в центре города, а бездомные в углах переулков и городские стоки дольше всего сохранят свою неприглядную реликтовость.       Перекладины ступенек под руками влажные и немного липкие. Стены от конденсата покрылись какой-то плесенью. Раф бы сказал: «Дом, милый дом!» и мрачно посмеялся бы при этом.       Отвратительно? Ну-ну. Помимо того, что, собственно, течет здесь по трубам, а местами по полу. Процент всего мусора от помянутого густонаселенного города попадает даже не на свалку, а сюда. Это густая гниющая грязь вперемешку со стеклом, окурками и мелким мусором. Подземные работы ведутся, только когда что-нибудь действительно случится. В первую очередь потому, что любые подземные работы под функционирующим мегаполисом дорогостоящи и опасны. Если одну из крупных улиц перекрыть, у нас несколько кварталов в пробках встанет. А это очень много чьих–то денег. И, откровенно говоря, сливать могли бы поменьше или лучше следить за канализационным хозяйством. Но нет. Современная цивилизация построена на философии потребительского излишества. Средний житель старается поменять по машине в год. Важно купить шубу — не чтобы она была теплой, а чтобы она была красивей, чем у соседки. Жизнь посвящается обороту денег, едва приобретенные вещи по прихоти, по изменению в моде превращаются в мусор. Девять миллионов людей умудряются сливать ежедневно 2,7 миллиардов галлонов сточных вод и отходов. Оцените количество нолей в этих цифрах. Знаете, что у нас в гавани? Мутная вода с тухлым запахом и под маслянистой пленкой больная или откровенно мутировавшая рыба. Мутировавшая не как мы, вследствие вмешательства инопланетных технологий; мутировавшая так, как это случается, если животное изменяется действительно случайным образом, а это уродство, болезненность, нежизнеспособность.       Я научился жить в пути, довольствуясь тем, что могу унести с собой. Довольствующийся самим собой — богат. Забывшие о чести склонны к излишествам, в которых причина распрей и болезней, если не убивающих их, то делающих их жизнь бесполезной. А жизнь в США как культ потребления — идеал, к которому стремятся почти все страны мира.       Что мы видим вокруг каждый день? Иногда складывается впечатление, что цель существования среднего цивилизованного гражданина в том, как бы при минимальных затратах труда использовать и изгадить максимальное количество ресурсов. И обхаркать, оплевать всю станцию метро аккурат вокруг полупустого мусорного бака. Цивилизованность и разумность. В то время, как на улицах ночуют бездомные, а где-то еще такие же люди умирают от голода. Жаль, но большинство людей живут так, словно они — последние в этом мире, а после их поколения хоть трава не расти. Обширные, старые, грязные подземелья Нью-Йорка — обратная сторона красивой жизни там, наверху. Этот город — отражение цивилизации, его породившей, колосс на глиняных ногах: нос вздернут в небеса, стопы же растут из грязи.       О, Раф бы сказал, что я опять читаю нотации. Причем на этот раз всему миру. Смешно. Кто я такой?       Я постоял, пока глаза привыкли к мраку, прежде чем продолжить путь. Не то чтобы наше зрение изначально значительно превосходило человеческое, скорее это навык. Бесшумно ходить по подземным тоннелям, довольствуясь слабым рассеянным светом, проникающим через решетки и люки, обострившимся слухом и осязанием. Фонарики у нас появились, когда Дон научился их собирать, но и тогда, если вы скрываетесь, вы не ходите по темным тоннелям с источником света. Тем более, что на самом деле фонарь у тебя в руке тебя же ослепляет. Да, он позволяет четко видеть землю прямо под ногами, но тьма вокруг и по бокам становится монолитно-черной. Появляясь здесь, люди выдают себя светом и шумом метров за сто до самой возможности встречи. Если ты подросток с тремя пальцами и зеленой кожей, ты умеешь смотреть, слышать, ходить и молчать. И это искусство. Тебе достаточно отступить к стене с пути людей и встать за трубой, чтобы остаться неувиденным. Стать тенью. Искусство ниндзя, навыки скрытности мы отточили идеально, потому что это были не просто тренировки, но часть быта.       После всего вышесказанного нужно уточнить, что нет, я не люблю коллектор. Чтобы полюбить эту вонь, в силу более острого, чем человеческое, обоняния становящуюся лишь отвратнее, и фекалии, местами текущие по полу, нужно быть редким мазохистом. Я привык. И все же меня так долго не было, что я почти соскучился по трубам.       Наш дом — совсем другое место, небольшой оазис во мраке. Расположенный в наиболее старой и ныне не функционирующей части системы, он заброшен настолько давно, что там уже ничего не течет. Это место представляет из себя даже не ответвление коллектора, созданное человеком. Как мы узнали позже, это древнее сооружение исчезнувшей подземной расы, наблюдательный пост, наиболее близкий к поверхности в системе их строений. Да, представьте себе, люди там, наверху, проглядели не только существование пяти мутантов у себя под ногами, но и тайную лабораторию Шреддера, где проводились жуткие опыты, и целый город бывших Атлантов с Кристаллической Луной в придачу.       Все-таки первые навыки — самые крепкие. Надо же, сколько лет я здесь не был, но все вспоминается с такой четкостью. Дойдя до неиспользуемых отсеков коллектора, я оставил за спиной большую часть журчания и вони. Тем не менее с приближением желанной цели шаг мой замедлился. Через столько лет я так и не нашел пропавших братьев… Возвращение блудного сына? Как будто это так просто. Что скажет Отец, что скажет Донни? О, он, наверное, канул в потоке современных технологий с головой. Я хоть на завтрак его вытаскивал. А что им скажу я? Майки с Рафом… а вдруг за это время они вернулись? Память потянула меня с такой силой, что я сглотнул и вынужден был сделать несколько специальных выдохов, чтобы успокоить мысли и сердцебиение. Нет, если бы братья вернулись, родные подали бы мне знак, как мы договаривались, оставив весточку в мире Нексуса, возле статуи Микеланджело… И все же я должен идти… Даймио прав, я глупец и упрямец. Слова? Слова придут сами. Скорее всего, я был давно прощен за ту свою ошибку. Они — моя семья. Все, что от нее осталось. Они любят и ждут меня, ждали все это время. Мне давно следовало вернуться, встать на колени перед Сенсеем, более не подвергая сомнению его мудрость. Никогда.

***

      Звон сталкивающихся мечей. Голос схватки — тоже язык. Беседа двух воинов.       — Со мной все в порядке, Учитель. Почему вы спрашиваете?       — Ты уверен?

***

      Нет, только память.       Один поворот. В любом случае, немного смысла стоять в пятидесяти метрах от своего дома в нерешительности, как я делаю это последние минут десять. В сомнениях я могу изображать здесь часть пейзажа до вечера. Насколько проще мне было в недавнем поединке с Клахом…       Но стоило мне решиться, и каждый новый шаг становился легче. Я вернулся! Вернулся домой! И как будто с плеч падали годы. Здесь я не был больше брошенным в пруд камнем.       Как сохранишь покой ума в момент, которого последние девять лет ждал с нетерпением? Именно подъем чувств сделал меня беспечным; первые признаки того, что что-то не так, я заметил, лишь упершись в них носом.       Глухой отрезок широкого тоннеля с полукруглым сводом, упирающийся в стену. Поверх кладки — система широких и тонких пересекающихся труб. И паутина. Последнего здесь быть не могло. Остановившись и оглядевшись, я обнаружил и другие следы запустения: ржавчину и ощущение, словно этим путем давно никто не ходил. Нижнюю часть стены покрывал густой ковер плесени.       Еще не веря, но уже предчувствуя ожидавший меня удар, взял слепой отвод — запаянный с одного конца направленный вверх отрезок трубы, повернул на себя. Гул механизма, рассоединились несколько вроде бы цельных фитингов, часть труб по волшебству, рожденному гением Донателло, отъехала в сторону или поднялась. Повернул вентиль на одном из соединений против часовой стрелки два полных оборота, на отходящей от крана вверх трубе откинулась в сторону крышечка, открывая панель с цифрами. 1-5-7-9-5-9-5.       Я еще не закончил набор кода, когда панель мигнула и погасла. Я ударил по верхней части трубы кулаком, подсветка включилась снова. Повторил набор. На этот раз крышечка захлопнулась, последнее Т-образное пересечение труб поднялось вверх, стена из каменных блоков раздвинулась по центру и застряла, не до конца открыв проход. Дон никогда бы не допустил такого. У него все всегда работало на сто процентов. Шестиугольник люка начал подниматься наружу, застрял краями в не до конца раздвинувшейся стене, застонал гидравликой и замер нижним краем в двух локтях над землей.       Из щели в проход хлынула вода. Застоявшаяся и тухлая, она несла явный запах гнили. О нет, наш дом!..       С запозданием механически шагнув в сторону, я несколько минут ждал, пока выровняется уровень внутри и снаружи. Когда поток, уносящий воду вглубь тоннелей, начал истощаться, перевесил меч за спину, упал на руки и, проигнорировав намокшие края плаща, боком задвинулся вовнутрь. Лишь темнота и затхлость ожидали меня. Хлюпанье воды, покрывавшей пол примерно по щиколотку, эхом отражалось от сокрытых во тьме далеких стен.       О Господи, что тут случилось?! Мгновение — и в руке моей меч; но здесь нет врагов, с которыми можно сражаться.       Вспомнив, что пол от входа пандусом понижается к центру, где уровень воды станет мне по грудь, я свернул и пошел по окружности зала, где в пространстве от стен до поддерживающих второй этаж колонн пол был ровным. Рука механически потянулась к включателю. Я остановил ее на полпути, подсветил цель «фонариком», оставшимся еще с Д’Хунибы. Выключатель зарос плесенью и частично вывалился из стены. Ясно. «Фонарик» — браслет, закреплённый на запястье, — фиксировал источник света в полуметре от моего левого плеча, так, чтобы и не слепил, и не мешал. Теперь я огляделся.       Слева от входа у нас был уголок с телевизором и диваном. Синим. Я помню, как мы его перли со свалки. Майки нес подушки, мы с обладателем сай в четыре руки тащили собственно мебель. Рафаэль обозвал весельчака лентяем и лодырем, а тот в ответ ляпнул что-то вроде «завидуй и батрачь молча, ниггер!» В результате остаток пути до входа в коллектор мы бежали, потому что мой взрывной братец, приняв слова близко к сердцу, пытался догнать и пнуть ногой младшего, не выпуская диван при этом. А я нес второй конец дивана, сзади, и потому тоже бежал, понимая, что если выпущу свой конец на ходу, от несчастной мебели вряд ли много останется. Бежал и орал что-то про скрытность. Вслед за Рафаэлем, который бежал, пыхтел и орал что-то матом. Вслед за Микеланджело, который бежал и просто орал, не знаю, от ужаса или от радости, размахивая диванными подушками. Сразу тремя причем. И все это ночью, по свалке, прыгая на ходу через кучи мусора и разбитые раковины. Если нас тогда и видел какой-нибудь бездомный, вряд ли он рассказал об этом кому-либо, скорее поклялся не пить ничего крепче чая и начать новую жизнь.       А у входа в коллектор нас ждал Донателло в боевой стойке с бо наизготовку, решив, что за нами кто-то гонится. И потом он пытался понять, что происходит, потому что мы трое валялись пластом на том же злосчастном диване, дружно пытаясь отдышаться.

***

      — Что происходит?       — Ну подожди, Раф… Я… хаэх… все расскажу Мастеру!       — Лео… хе-хе… если что… это он виноват! Он как погонится! Ты сам видел!       — Заткнись! А ты, Лео… хах… это ты… хух… сдавала! Папенькин сынок, сдавала и подли-иза!       И ленивая попытка достать меня локтем в лицо не вставая, естественно, я подставил блок:       — Молчи, неудачник!

***

      Улыбка тронула губы, тронула и ушла, потому что голубоватый свет шарика, парящего в воздухе над моим плечом, высветил гниющую от сырости гору непонятно чего перед матовыми экранами телевизоров, покрывшимися каким-то белесым мхом от сырости. Я отвернулся, испытав нечто похожее на чувство, как если бы нашел труп своего домашнего животного.       Над уголком отдыха на втором этаже — комната Рафаэля, черный провал, пустой. Я очень много времени провел в ней, еще до того, как ушел из дома…       Справа от входа — рабочий стол Донателло, компьютер и полуразобранный вагончик метро, приспособленный под лабораторию. Движением руки я перевел проецируемый свет пониже, чтоб подсветить стену, вскрыл мечом панель рядом с вагончиком-лабораторией и опустил рубильник аварийного освещения. Облачко ржавчины, сноп искр — и, мигая, под потолком зажглись несколько длинных неоновых ламп, три из пяти. Густая подземная темень превратилась в полный теней и блуждающих бликов от воды полумрак, открывая картину запустения и разгрома. Сейчас… Еще несколько рубильников и вентилей. Внизу что-то заурчало, булькнуло и заглохло, а спустя какое-то время вода с пола потихоньку начала убывать. Затопление, скорее всего, было вызвано вышедшей из строя системой регулировки подачи воды нашей искусственной заводи, расположенной в центре жилища. Собственный небольшой бассейн с декоративным мостиком не предназначался для купания, хотя вода в него попадала из Гудзона через систему подземных, вернее, подводных тоннелей. Незадолго после последнего возвращения Нано Донни укрепил распорками затопленные тоннели и собрал небольшую подводную лодку, в результате открыв нам дорогу непосредственно в реку. Система регулировки уровня воды могла прийти в негодность и начать постепенно затапливать наше жилье, если бы ее оставили включенной как обычно и почему-то больше не проверяли, не чинили и не выключали. Но наш гений не был бы самим собой, если бы не предусмотрел абсолютно все, и его техника, забытая, без ремонта и гарантии, работала годами.       Взяв растущую внутри не свойственную мне панику за горло, я потушил для экономии Д’Хунибский светильник и приступил к более детальному осмотру бывшего жилища, стремясь проникнуть мыслью в суть случившегося. Судя по степени коррозии, вода поднялась и затопила пол лет пять назад. Но где?.. Где оставшийся мой брат и Учитель?       Их нет. Но нет и следов битвы, хотя бы это обнадеживает. Стены целы под плесенью и слизью, нет повреждений или пулевых отверстий. Почти все предметы интерьера пришли в негодность, сгнили, но лежат на своих местах. Обнаружь убежище кто-либо из наших многочисленных врагов, никто из моей семьи никогда не сдался бы без боя. А случись здесь драка с бойцами в достаточном количестве или настолько сильными, чтобы победить моего Мастера и брата, часть интерьера неизбежно пострадала бы в процессе. Все разрушено, но разрушали вода и время, а не вторгшиеся убийцы Бишопа или Клана Фут.       Вода опустилась до уровня окружной части жилища, поднимающейся на метр вокруг центральной углубленной части, служившей нам для тренировок. Обнажившийся покрытый илом пол ударил в нос смрадом, до этого хоть сколько-то скрадываемым водой. В мерзкой слизи копошились какие-то мальки и белые черви.       Маленький чайный столик, почти целым выставленный рядом с мусорными баками в Чайна-Тауне, подобранный нами и заново лакированный лично мной, а после торжественно подаренный Мастеру Сплинтеру. Точнее, обломки столика, вероятно, ножки прогнили, и остальная часть, также уже покрытая плесенью, упала в воду. Но среди останков — целая белая чашечка для зеленого чая. Она стояла на столе, словно Мастер встал и вышел на минутку, а потом прошли годы, столик сгнил, и практически вечная керамика оказалась среди обломков. Нет, они не сражались здесь, не было нападения врага. И они не переехали в другое место, потому что Донателло никогда бы не бросил всю свою технику и заржавевший компьютер, упавший с потерявшего одну ножку стола. А мой Сенсей никогда бы не оставил, уходя, подаренную утромами Сферу Памяти с воспоминаниями о Мастере Йоши. Я нашел шар упавшим с полки и расколовшимся в углу его комнаты. Мой Сенсей скорее дал бы отсечь себе руку. Собирая в тряпочку осколки последней памяти о Хамато Йоши, я думал, что даже если моя семья была вынуждена уйти из логова и бежать из города, за как минимум пять с лишним лет, которые прошли с начала затопления, они постарались бы вернуться сюда за несколькими личными вещами. А скорее всего, прошло не пять лет, а больше, ведь аппаратура Донни еще долго исправно работала, фильтруя воду и поставляя в жилище никому не нужный свет.       Когда мы из нашего первого, разрушенного мышеловами Стокмана жилья переезжали, мы с братьями вынесли оттуда все, вплоть до ложек и двухъярусных кроватей. При том, что в новом просторном доме, где у каждого появилась своя комната, эти кровати больше не использовали по назначению. Ведь в отличие от людей, имеющих возможность купить необходимое, каждую вещь мы собрали, починили, привели в нормальный вид своими руками.       Если на них не напали, они не переезжали, не вынуждены были от кого-то сбежать, то как и куда они делись?       Во рту пересохло, а по внутренностям прошел короткий спазм.       Исчезли. Они просто исчезли, как Микеланджело и Рафаэль девять лет назад. Без всякой причины. Внезапно. Бесследно.       Вонь подземелья и тьма надвинулись, словно вливаясь в меня.       И опять это моя ошибка! Ведь, Мастер, вы предвидели все.

***

      Звон сталкивающихся мечей. Голос схватки — тоже язык. Беседа двух воинов.       — Со мной все в порядке, Учитель. Почему вы спрашиваете?       — Ты уверен?       Пустой синий диван с брошенной на подлокотник подушкой. Зеленый комикс про зомби в стопке в углу комнаты, в которой наведен идеальный порядок. Ведь сюда заходят, но не живут.       — Я же говорил: я в порядке! — я парирую выпад и, скользнув мечом по клинку Сенсея, одновременно с шагом вперед и поворотом плеч резко меняю траекторию движения клинка. Узкое лезвие, блеснув в красивом Хошиджи, образует угол вместо плавной линии, минуя гарду меча Мастера, и уже летит параллельно четырехпалой жилистой руке в коричневом кимоно.       Но противник, более легкий, уступающий мне и в весе, и в росте, но не в скорости, пригибается, пружиня всем телом, и мой почти идеальный выпад разочарованно рассекает воздух над прижатыми к голове ушами.       — В тебе избыток гнева, который вырвется наружу, когда ты уже не сможешь его сдерживать.       Полусогнутые в приседании лапы и один пружинистый шаг, я понимаю, что примерещившаяся брешь в его защите — уловка. И я на нее попался, в предыдущем выпаде нарушив свой маай — дистанцию, на которой мог маневрировать, открыв правый бок для его атаки. Его контратака превратилась в кири аге, восходящий удар, направленный в подмышку моей атакующей руки. Была бы это реальная схватка — и вот так можно потерять руку. Или не потерять. Ведь я успел, развернув запястье, бросить лезвие своего меча навстречу хитрому боковому удару Сенсея, одновременно плавно отступив и развернувшись к нему, чтобы превратить основную силу обрушившегося на меня удара в скользящий. И тем не менее мне пришлось упереться в не заточенную сторону клинка ладонью левой, чтобы полностью погасить его инерцию и отбросить худого маленького старого крыса на шаг назад. Сразу за блоком я сделал выпад, не надеясь по-настоящему достать его, лишь вынудив увеличить дистанцию.       Одним движением Сенсей ушел на расстояние двух клинков и мягко двинулся по окружности вокруг меня. Здесь стоит упомянуть, что еще он опирается на палочку для ходьбы в обычное время, старенький и немощный наш родитель. Скользящий шаг подобен текущей воде, его меч в позиции тачи но тори: лезвие горизонтально на уровне лица в отведенной согнутой в локте правой. Вторая рука вытянута ко мне словно в останавливающем жесте, и лезвие почти касается пальцев, чуть двигаясь над раскрытой ладонью подобно жалу скорпиона перед броском. Фразы отрывистые, сжатые, подчиненные ритму нашего стального танца.       — Ты уже не один месяц изводишь самого себя!       Штанга, стоящая на тренажере. Груша, к которой я не притрагивался с тех пор, потому что у нас есть другие мишени, а она — слишком его. Мотоцикл наверху в гараже, который мы регулярно смазываем, Донни менял на нем тормоза, чтобы когда железный конь снова понадобится, он был в полном порядке. Но их хозяина нет ни в одном из обычных мест его времяпрепровождения. И еще одна чистая, тщательно убранная комната. Пустая.       — Ты перестал быть самим собой. Отпусти боль, Леонардо! Ты не можешь брать ответственность за то, что физически не мог ни предугадать, ни остановить. Обстоятельства не в нашей власти, мы отвечаем лишь за свои поступки. Ты не можешь до сих пор винить только себя.       — Да, точно! — в очередном обмене выпадами я внезапно перешел в наступление. Глубокий колющий, отбитый в сторону, и я вместо того, чтобы отступить и перейти в защиту, бросаю тело вперед и наношу высокий режущий из позиции дзедан. Такая выходка слишком опасна в реальном бою. Я мог напороться на меч. И это не уверенность в том, что Сенсей никогда серьезно не ранит меня. Мои последние схватки с футами, воинами Хеби в мире Усаги, воскресшими атлантами подземного города были более жестокими. В схватке всегда есть риск, но есть и тактика боя. Нанося удар, ты понимаешь, каково соотношение вероятностей пораженной цели и получения ответного повреждения. В последнее время моя техника стала более рискованной. Мастер Сплинтер говорит, что и более безрассудной. Но никто из врагов так и не смог действительно достать меня, потому что я стал быстрее и эффективнее. Я чуть было не убил Нового Драко, слившегося с сыном Даймио, в поединке; только появившийся вовремя Лорд Синхронность остановил меня. А Мастер говорит, что я стал слабее, чем был! С некоторыми из своих последних противников еще месяц назад я бы не справился в одиночку.       И только что мой Сенсей не воспользовался своей возможностью не потому, что не хотел ранить меня. Потому, что он не успел. Успел только подставить блок на обе руки и чуть не упал на одно колено под силой удара. И тут же ударом ноги я отбросил его назад. …винить только себя…       — Ведь это вы, Сенсей, приказали нам прекратить поиски! — с сильно вздымающейся грудью я выпрямился, указав клинком на поднимающегося с пола старого Мастера.       — С их исчезновения прошло десять месяцев, мы искали где могли. Наши враги не спят, опасности по-прежнему подстерегают нас. Я же вижу замкнутость, что проявляется у тебя так же, как и у твоего брата. Ты думаешь, сила оружия и мастерство меча сохраняли нас все эти годы? Сила — ничто без единства. В тщетных поисках прошлого легко потерять настоящее, а с ним и будущее!       — Поиски не тщетны, — я опустил меч и в жесте отрицания вскинул левую руку. — Искали везде, где могли? Это еще не значит, что мы искали ВЕЗДЕ, Сенсей, мы должны продолжить!       — Ты должен слушать приказы своего Мастера… — спокойно сказал он, разворачиваясь спиной ко мне, словно собирался закончить поединок. Но мы ведь даже не совершили обрядов успокоения меча и ритуальных поклонов друг другу в конце боя? Я лишь успел слегка удивиться этому, когда Мастер Сплинтер, резко развернувшись, внезапно взвился в высоком прыжке, обрушив на меня удар сверху. Я блокировал его, присев и подставив меч почти горизонтально, перехватив рукоять обеими руками, и, тут же последовав за отскочившим после удара крысом шагом вперед, сам вытянулся в изящном, глубоком колющем в горло. Рукоять от груди движется с изгибом в плече вперед, так, что рука смотрит локтем вниз, а запястье при распрямлении поворачивается ладонью вверх, и все движение направляет кончик клинка через верх в плавную нисходящую дугу, минуя защиту противника. Выпад, требующий молниеносного нанесения, красивый и грациозный, как танец. Я снова чувствую, как стальное лезвие становится продолжением моей руки, словно вырастая из кости.       Я всю жизнь слушал своего Сенсея. Рафаэль бы сказал, что я должен научиться думать сам.       Мастер отбил цуки в сторону, прервав рассчитанную мной серию ударов, нырнул вперед и, пройдя практически у самой земли, подсек мне ноги. В последний момент я подпрыгнул, перескочив клинок, и тут же упал и перекатился, почувствовав, как Сенсей Сплинтер, на миг оказавшись за моей спиной, с разворота рассек воздух там, где я только что находился, и сделал колющий выпад вдогонку. И тут же, не дав мне подняться, нанес режущий сверху. Его я блокировал с позиции на одном колене. На несколько секунд мы замерли в противостоянии силы: он нажимал на меч, я — удерживал его на лезвии клинка, упершись ладонью в мине — обратную заточенной кромке сторону.       Схватка может выглядеть опасной, но на самом деле мы оба даже на этой скорости прекрасно контролируем свой меч. Между учеником и учителем это поединок доверия: мы знаем силу друг друга и знаем, когда партнер успеет уклониться, и в любом случае мы сами в любой момент можем остановить клинок, максимум порезав кожу. Явление истинного мастерства. Мгновенно превратить наполненный скоростью и силой смертельный удар в беседу мечей и обратно.       В отличие от нашего, реальные поединки особо долгими не бывают. В какой-то момент один из оппонентов совершает ошибку и… все. Не верьте сказкам о воинах, еще долго сражающихся раненными и побеждающих на одном упорстве. Как бы ни была сильна воля, но двигается ведь тело. Если противник поднимается после пропущенного серьезного удара со словами «Нет, я не сдамся! Мой долг…» (и так далее), это значит только, что повреждение было недостаточно серьезным. С подрезанными жилами не встают, потому что это механически неосуществимо. А если враг харкает кровью от внутренних повреждений — у него поражены желудок или легкие. В первом варианте он скоро захлебнется кровью, во втором — тоже умрет, но только с мучениями. В любом случае, это уже не боец. Иногда, пустив кровь, достаточно только удерживать нападающего на расстоянии, атаки раненого будут слабеть с каждым ударом, и в конце концов он загнется от кровопотери. Схватка с оружием — это не рукопашный бой. Смерть здесь очень быстра, часто исход решает даже скорость выхваченного меча, то есть это буквально первые секунды поединка. Никакого феерического зрелищного размахивания железом, как веником. Одна серьезная рана на практике определяет исход. Уступив противнику в целом виде, истекая кровью, ты точно с ним не справишься. Действительная разница в мастерстве решается сразу и навсегда.       Но сейчас здесь я и мой Учитель, мы прекрасно знаем, в каких точках можем нанести друг другу серьезные увечья, и счет до сих пор равный. Мы с Сенсеем практически сравнялись в мастерстве, и он научил меня всему, что знал. А я учился на его глазах, так что оба не можем особо удивить друг друга новой техникой. И тем не менее с каждым боем я все чаще побеждаю его.       Тень от двух мечей крестом падает на лицо. Я перевел взгляд на сенсея.       — Вы все мои ученики, я помню вас детьми, Леонардо, и я как никто хочу, чтобы все было как прежде. Но мы не можем позволить упрямству и боли ослепить себя, — продолжил он, не сбив дыхания, еще сильнее нажимая на клинок. — Прошло слишком много времени, они могут быть уже мертвы. Ты же, мой сын, сам ищешь смерти.       — Нет!       Они живы! Живы до тех пор, пока я не увидел их тел. Короткая холодная ярость — и меч снова послушное воле продолжение руки. Я наклонил лезвие так, чтобы позволить мечу Мастера соскользнуть и вонзиться в место, где только что стоял, настолько неожиданно, что он рассек кожу на моей ноге. В то время сам я быстрым рывком вперед, одновременно вставая, полоснул наискось. Мастер увернулся, но сразу последовавшее за первым ударом обратное секущее движение настигло его на развороте, и… от него Сплинтер увернуться не успел.       Кровь на моем клинке. Я видел своего Сенсея, своего Отца, отступающего, зажимая тонкий разрез на старом кимоно. И ткань набухала красным.       — Учитель Сплинтер! — первым рядом с ним оказался Донни. — Вы целы?       Только тогда ставшая тяжелой и неповоротливой рукоять меча выскользнула из влажной ладони. Я отбросил катану, как змею, хотя, по правде, нужно было отбрасывать направлявшую клинок руку…       — Учитель! Учитель, простите, я… не хотел…       — Лео, что с тобой происходит? — Донателло встал между мной и Сенсеем в боевой позиции с шестом. Я замер и медленно опустился на колени, осознавая, что, превзойдя отца в искусстве убивать, я действительно стал слабее. Слабее, чем когда-либо прежде. Я потерял контроль и ранил своего Мастера.       — Успокойтесь, дети, это всего лишь царапина.       И они ушли обрабатывать рану Сенсея. На самом деле достаточно глубокий порез не был опасен для жизни, кончик меча рассек кожу и мышцы на груди, не коснувшись ребер. Но это никак не оправдывает меня. Я не сдержал удара, это Мастер успел-таки хоть не до конца, но уклониться. Я чуть не убил его.       Подавленность. Чувство вины… это слишком мало, чтобы описать мое состояние. На самом деле я совершил ужасное. То, что мой Мастер до сих пор не наказал меня, говорит лишь о том, что он еще и отец, и он милосерден, чего я недостоин.       До вечера я сидел в своей комнате. Почистил меч, он был не виноват, пытался медитировать. Хотя вернее будет сказать — застыл в оцепенении. Оба клинка лежали на коврике передо мной, и свет свечи играл на лезвиях. На самом деле я осознал свой выбор уже тогда.       Ближе к ужину за мной зашел Донателло. Жестом пригласил следовать за ним. Я снова обратил внимание, как за эти последние несколько месяцев осунулся брат. Он почти переехал жить в свою лабораторию и нырнул в науку до такой степени, что я иногда переставал понимать его. И эта новая привычка говорить, почти не поднимая взгляд от пола. Он тоже искал, сначала с нами, и до сих пор регулярно шерстил интернет на признаки новостей о том, что где-то в мире поймали и вскрыли двух зеленых пришельцев. И работал. До упада. Так же, как я тренировался. Так, чтобы потом свалиться в сон без сновидений. Вот только Донни, как мне кажется, совсем не спал. Интересно, как долго? У него и раньше была черта какой-то легкой отрешенности, но это не становилось проблемой. Мы четверо были одним. Но сейчас, кажется, он готов кануть в своей науке окончательно. Начал периодически пропускать тренировки, его не было с начала нашего спарринга сегодня. Он опять заперся в лаборатории и не мог вмешаться раньше. Я пытался поговорить с ним в последний раз неделю назад. Но получилось не дальше набора дежурных фраз. Все боялся скатиться к собственным жалобам на свою вину. А я — по-прежнему лидер, я должен быть сильным и терпеть молча.       Мы прошли через главный зал. Как же здесь стало тихо. Кажется, я уже знал, что будет. Испытал странное чувство дежавю. И все-таки что-то было в корне неправильно. Как будто мой поединок со Сплинтером был неизбежен, но должен был произойти не так и не сейчас. В странной отстраненности я подумал, что во Вселенную вкралась какая-то глобальная ошибка. Все события последних месяцев не могли происходить или должны были произойти иначе. Во мне крепла сюрреалистическая мысль: после исчезновения Рафа и Майки мир вдруг погиб. Погиб и появился, но каким-то неправильным. Господи, что я несу? Это, наверное, испытывают все, кто потерял близких. Наверное, это мы изменились. Мы все.       И это никак не может оправдать сегодняшнего моего безумия. Я могу лишь реагировать на ситуацию? Но значит ли это, что я должен смириться с их потерей?       Зачем говорить тогда, что мы — хозяева своей судьбы?       Мастер Сплинтер сидел в глубине своей комнаты, рядом на высокой подставке горела сильно оплывшая свеча. Он не открыл глаза, когда ширма скользнула в сторону, но уши чуть шевельнулись.       — Садись, сын мой, — Донателло посторонился, уступая мне дорогу, и задвинул ширму за моей спиной, хотя он, как я чувствую, остался стоять там, с другой стороны.       Полутьма комнаты Мастера. Легкий запах сандала.       Я опускаюсь на пятки перед Учителем и застываю в поклоне:       — Отец, я… мне нет прощения…       На несколько секунд длиной в вечность между нами повисает молчание. Взгляд упирается в татами на полу. Конечно, это не рисовая солома, но очень хорошая подделка под традиционный материал. Желтоватый отблеск пламени свечи отливает на переплетенных стеблях, в раскаянии и почтении не смею поднять глаза.       — Оно не нужно. Мы все тяжело переживаем утрату. Вы четверо — не только мои ученики и наследники искусства Мастера Йоши…       Он вздохнул, поправил свечу.       — Давно, когда мое сознание еще развивалось, я перенес вас в свое логово, инстинктивно почуяв, что вы такие же «другие», как и я. Помню, как был зверем, я вспоминаю это состояние бессознательности как сон, когда есть только действия, но не их осмысление. Потом мой разум изменился, как будто чаша опрокинулась внутрь себя. В голове появилось отражение мира и своего «я» в нем. И в этом мире я осознал, что более не принадлежу ни к животным, ни к людям, ни к одному существующему виду или обществу. И начал понимать тот свой поступок. Вы — единственные, кто был сродни мне. И я заботился о вас, а вы почему-то начали везде следовать за мной. Но потом… Я видел, как вы растете. Как в вас пробуждаются те же отличия, что и во мне. Я защищал вас, учил, и вы уже не были моими подопечными, даже не учениками. Вы стали моей семьей, детьми. Я сам бессчетное число раз повторял вам, что вы одно: не станет одного — не станет всех. Ваши братские узы сильнее, чем у кого бы то ни было, ведь общество друг друга — весь мир, что был у вас на протяжении сознательной жизни. Ты, Леонардо, самый прилежный мой ученик.       Он не сказал «любимый сын», но я почти услышал это в его молчании.       И Мастер всегда будет беспокоиться за меня.       — Первый, кто произнес мое имя. Мне больно смотреть на твои метания… Я потерял двоих дорогих мне детей, и чувствую, что теряю еще одного прямо сейчас.       Он вновь замолчал. Я посмотрел на Мастера и в неверном трепещущем свете увидел. Увидел то, на что смотрел каждый день и не замечал раньше. Какой он маленький, наш Учитель. От силы метр ростом, и он весит, может, килограммов пятьдесят; он таким никогда не выглядел. Дело не только в том, что одежда и шерсть увеличивают визуально; сила духа всегда делала его внушительней. Но сейчас я вдруг понял, что на небольшом помосте передо мной сидит худая и очень старая мутировавшая крыса, не больше человеческого ребенка. С узкими сухими ладонями и серебряными седыми волосками в мехе, которых я раньше как-то не замечал. Только крыса и четыре черепашки, потерянные в темных тоннелях. Пять мутантов, решившие как-то поиграть в ниндзя. В черных глазах светится осмысленность, разум — то главное, что действительно отличает нас от животных, которыми мы были по рождению. Это он создал нас. И мы существуем. И в нашей реальности нет ничего абсурдного или смешного. Но сейчас глаза его отражают еще и бесконечную усталость. И эта новая тень, его почти беспомощная поза, его седина и неожиданная слабость, слабость Отца, которого я привык видеть только бесконечно мудрым, сильным, всегда знающим лучшее решение… поразила меня и болью сжала сердце. Если бы в тот момент он попросил меня остаться… возможно, все сложилось бы совсем иначе…       — Но я понимаю, что мне больше нечему учить тебя. Тебе нужен новый Сенсей.       Вот это стало внезапным. Что? Но… но Мастер, я не хочу к новому Сенсею. Сегодняшняя победа была случайностью и поражением по сути. Вы можете многому научить меня. Например, своей мудрости, которой, как я понял, мне бесконечно не хватает. Я не могу и не хочу искать другого Мастера, кем бы он ни был, ведь я счастлив здесь. Мое место здесь!       Но вместо того, чтобы произнести все это, я промолчал. Только сильнее сжались руки.       — Есть лишь один Учитель в мире, которому я могу доверить своего сына… — не увидев моей реакции, Мастер подождал еще немного, но все-таки продолжил: — Сенсей моего Сенсея, Наставник Хамато Йоши, его зовут Старейший. Если он не поможет тебе обрести покой в сердце, я не…       Зато я знаю. Я впервые поднял глаза от пола.       — Отец, этот Старейший сможет вернуть мне братьев?       И он не выдержал моего взгляда, первым отведя глаза.       — Что ж, пусть будет так.       Мой Мастер тяжело поднялся со своего места. Куда делась та сила и грация, с которой он сражался со мной утром. Подошел к полкам, извлек тонкое лезвие, примерно похожее на метательный нож с закрепленной на одном конце лентой. Я уже видел эту вещь.       — Думаю, тебе стоит начать с Визита к Даймио Нексуса. Он мудр, и в его власти открыть тебе многие дороги.       — Что вы имеете в виду? — я ждал этого, но до конца не верил.       — Я не вижу другого пути. Леонардо, отправляйся на поиски Микеланджело и Рафаэля. Ты уже стал великолепным мастером меча и превзошел старую крысу. Тебе под силу многое, — улыбка слегка тронула лицо Сенсея, на миг сделав его прежним. — Не беспокойся за нас, здесь мы в безопасности. И возвращайся. Возвращайся, когда найдешь братьев… или себя.       — Мастер, я клянусь своей честью воина, что прежде, чем вернуться, найду Рафаэля или Микеланджело, или их тела, или вести о них.

***

      С тех пор прошло девять лет… Годы пробежали мимо в постоянной наполненной трудностями и опасностями дороге, протекли мучительно медленно в редкие моменты вынужденного покоя.       Я искал с упрямством отчаяния. Боясь оглядываться назад, потому что, вернувшись, второй раз мне не хватит решимости вновь начать поиск, исполнить клятву, избавиться от чувства вины за то, что допустил их потерю, и за кровь Учителя на моем клинке.       В тщетных поисках прошлого легко потерять настоящее, а с ним и будущее.       Опустошенный, я тенью бродил по тому, что осталось от моего дома. Осознавая весь ужас. Всю глубину допущенной ошибки. Я действительно поверил, что здесь им ничего не грозит. Мы договорились о знаке, который они должны были мне подать, если Майки с Рафом найдутся, но я не думал, что Мастер Сплинтер и Донателло не смогут уберечь себя. Светлая память, жизнь, наполненная теплом, радостью общения с близкими, дом — все это время существовали лишь в моем воображении. На самом деле с ними что-то случилось, и уже давно. И я не знал, ничего не почувствовал. Другой мир — это не другой город, даже не другая страна, куда можно позвонить по телефону в праздники. Но это не оправдание, я должен был вернуться раньше, должен был быть здесь, когда это случилось. Как же прав был Сенсей! Но вместо этого я гонялся за призраком. И потерял то, что имел…       И теперь карма, в которую я не верил, смеялась за моей спиной…       Я обернулся в тщетных поисках того, что упустил, не заметил… Любую зацепку, способную открыть мне, что здесь случилось. Пожалуйста! Но все напрасно. Взгляд натыкается лишь на гниль и грязь. Уровень затопления, постепенно отступавший, тем временем опустился еще на полметра. Очевидно, что-то там засорилось, и теперь вода уходила с каким-то мерзким животным хлюпаньем, издавая порой почти непристойные звуки и выбрасывая на поверхность вонючие пузыри.       Здесь не было врагов, с которыми можно сражаться, но были призраки–воспоминания, и они настигли меня. В обломках до нереальности четко виделся облик дома, осколки прошлой жизни, и сцены, яркие семейные сцены невольно вставали перед глазами, полные подробностей, которые я должен был давно забыть. Смеющиеся лица. Здесь мы смотрели все вместе фильм про ковбоев, катались по дому на роликах, скейте, велике и самокате. Вместе ели, вместе тренировались. Отец медитировал на этом коврике. Существующее, слишком отвратное, чтобы быть правдой, сложилось с тем, что я помнил, порождая движение и образы там, где остались только тьма и кучи хлама. Я почти их слышал. И тут я наступил ногой на крысу.       Разлагающийся, затонувший когда-то труп, раздувшийся, с вылезшей шерстью, облепленный плоскими белыми червями, он с чавканьем расползся под ступней. Обычная канализационная крыса. Я вздрогнул.       Отец, где же вы? Если вы погибли, если вы лежите где-нибудь так же в тоннелях. Все, что мне остается — это немедленно здесь и сейчас совершить самоубийство и остаться разлагаться в этой грязи. Потому что в таком случае смерть воина — слишком большая честь для недостойного сына.       Я почувствовал ужас. Давящую массу каменных сводов. Количество пустых темных тоннелей надо мной, в которых лишь шум воды и крысы. И темнота. Я — одинокое сознание посреди нее. Вокруг лишь тени. Живые голодные тени прошлого, тянущиеся к искре моего разума. И безразличный камень, безразличный мир там, наверху. Люди, которые никогда даже не узнают о нашем существовании, так же, как и о нашей гибели.       Свод словно опустился, я почувствовал себя в склепе. Замутило. И причина не во внезапном приступе, физически я по-прежнему здоров. Только тут я наконец-то понял: вокруг меня не дом, а лишь его гниющие останки. Я внутри смрадного, разлагающегося, полного червей трупа — это то, во что превратилась вся прошлая жизнь. Душа покинула это место.       И я поспешил уйти оттуда в ужасе, уже зная, что тьма и гниль разрушенного дома никуда не денутся. Ведь невозможно убежать от тьмы, поджидающей тебя за опущенными веками. Куда бы я ни пошел, эта могила будет терпеливо ждать меня.