Потерянное время - Время, которого не будет никогда

Потерянное Время       Перемещение во времени — это как… когда икаешь. Ну, Дони один раз сказал, что икота происходит от воздуха в желудке, как бы способ его отрыгнуть. Только отрыгивает типа вся Вселенная, и тебя отрыгивают куда-то еще. Ну, вроде как туда же, но в другую версию. Ведь с каждым временным перемещением Вселенная меняется, не так ли? Я сам сейчас не понял, что сказал, но я умен! Наверняка вам стало понятнее. В общем, когда привременяешься, главное — вниз лицом перевернуться, чтобы, если ты сблюешь, потом в это же не вляпаться… А как лучше блевать в падении? Вниз лицом или вверх? А то ведь встречный ветер и… не факт, что увернешься… тем не менее я удивительным образом сдержался. Точнее, я перевернулся лицом вниз и так испугался, что желудок, просившийся наружу, куда-то обратно ушел… по ходу — в пятки… заодно с остальным ливером. Да, вывалились мы не так высоко, как в первый раз. Без той шикарной панорамы. И прямо сейчас на меня неслось дерево!       — А-А-А-А!       Отчаянно задрыгался, пытаясь срочно эволюционировать если не в птицу, то хотя бы в какую-нибудь летающую рептилию. Мама, давай я вылуплюсь обратно! И на этот раз птеродактилем. А потом елка как налетела! Как ударила меня по лицу! Или сосна? Но реагировать на пощечину времени просто не осталось. На несколько мгновений я потерял ориентацию, попробовал поймать следующую ветку, но она хлестнула меня по пальцам, а потом какой-то сук здорово хряснул по задней нижней стороне панциря… кувыркнулся от удара и на ветку ниже приземлился животом, но, оглушенный и ослепленный, я не успел ухватиться. Мимо вверх несся толстый ствол сосны, довольно корявой, кстати. Следующая ветка, уже более толстая, ударила под колени, я очухался и использовал полученный толчок, чтобы, сделав сальто назад, приобрести нормальное вертикальное положение ногами вниз, и поймал руками очередной сук:       — АГА! — я все-таки ниндзя!       Сук сломался… нет, я не успею! Я погибну!       — А-А-а-а — а-а-а… а? — в отчаянном вопле кончилось дыхание, я покачался еще немного и осознал, что вишу.       Приоткрыл один глаз. Оказалось, что зацепился рюкзаком между двух толстых сучьев. А ведь передо мной почти пронеслась вся моя жизнь… какой же фигней я страдал! Выковыривать сопли и намазывать их на стену? Э-э-э… Я что, и правда в четыре года это делал? Неправда, я бы предпочел жить, не восстанавливая в памяти конкретную деталь своей биографии.       Выскользнул одной рукой из лямки рюкзака, раскачался и, отпустившись, ловко уцепился конечностями за ствол, после чего аккуратненько по нему съехал оставшиеся метров шесть до земли. Спрыгнул в мокрый куст.       — Вот тебе, дерево! Думало, что можешь побить меня? Ха! — и насмешливо хлопнул рукой по стволу, как выяснилось, зря. — Никому не сломить Черепаху Тита…       Треск — и мне на голову свалился мой рюкзак. А сверху в куст с торчащими из него моими зелеными голенями осыпались еще несколько веток и довольно крупных шишек.       Вот так всегда. Почему у Лео говорить пафосно и красиво получается, а мне постоянно эффект испортят? Это несправедливо. Я ведь иногда даже перед зеркалом тренировался произносить супергеройские фразы — и нифига. Печаль.       — О-о-о…       На мой горестный, полный страдания стон ветки куста раздвинулись, и оттуда крадучись показался прикольный зверек типа кошки, только толстенький, серый с полосками. И пятна вокруг глаз, как бандитская маска. Я не стал сразу дергаться, чтобы не вспугнуть, ну и параллельно стараясь хоть немного прийти в себя. Зверушка уставилась на меня, я на нее. Ты кто, дружок? Енотик? Ой как мило, енотик подкрался и нюхает мою руку! Наверное, он пришел меня пожалеть…

***

      Енот обследовал конечность существа, сверзившегося с приличной высоты, и так как признаков жизни оно не подавало, а еноты — не только мелкие лесные падальщики, но и не слишком разборчивы, зверь решил, что небо послало ему плотный завтрак.

***

      А потом он цапнул меня за палец и шмыгнул в кусты от моего разгневанного вскрика.       — За что? Подлое ты создание! Мы с тобой одной крови!       Наверное, они хотят общаться, только если ты поющая в лесу юная девушка принцесских кровей. Эх… самоизвлекшись из зарослей, огляделся. Кстати, я, кажется, потерял кое-что очень важное.       — Р-а-аф? Раф, ау! Ты где?       Дерево, крону которого я проредил, как оказалось, росло практически на берегу. Вообще, первое, что можно было сказать в этом «тогда», в которое мы попали, это: деревья. Деревьев было много. Деревья были всякие, хвойные и лиственные, и гораздо гуще, чем в городском парке, гуще даже, чем в лесу вокруг дачи Кейси в Нортгемптоне. Моросил мелкий въедливый дождик, отчего серое небо приобретало какой-то неприятный свинцовый оттенок. А при втором осмотре обнаружилось еще одно дерево с характерной вертикально прореженной кроной. Лиственное и довольно облезлое, росло оно на обрыве. Я добежал до него и посмотрел на реку. Серый поток в кругах от падающих в него капель. По ощущениям на улице примерно градусов пять или около того.       — Ра-аф?!       — Чего орешь? Идиот.       А, вот, я нашел брата. Он сидел на камне, метрах в двадцати ниже по течению, мокрый и злой. Ну, по крайней мере характер от падения не пострадал.       Я спрыгнул вниз, пробежался по берегу у самой воды. Обломанные ветви дерева выдавались довольно далеко, нависая над речкой.       — Ну как водичка?       — Просто в восторге. Если найдешь наши вещи, кинь мне мочалку и мыло, — мрачно ответил он, затем обнял колени и продолжил стучать зубами. Я оглядел верхушки деревьев в поисках его сумки и задал вопрос с самыми честными и наивными глазами:       — У нас хозяйственное и с утенком, тебе какое?       — О-о…       А что? Не одному ему надо мной стебаться. Странно, подзатыльника не последовало. Хм… я снова посмотрел на Рафа, встретил его задолбанный, нервный взгляд. Если честно, вид у него не очень. Это даже не юморизируя на тему злобного уродливого черепахо-монстра, которым он является.       — Может, помочь?       Он посмотрел на мою руку, как на оскорбление его силы и независимости, фыркнул, поднялся и поплелся в обход обрыва к тому месту, где берег был пологим. Ну, как хочешь.        Легко взбежав вверх по обрыву, я нашел сумку старшего в кусте, принес свой рюкзак, достал и бросил ему полотенце. А спустя еще полминуты потрошения багажа мы разбогатели на пару плащей. Я люблю тебя, Донни! Эх, надеюсь, у старших братьев всё нормально… ну, типа мы (или не совсем мы) разнесли там базу зомбанутых психов в Африке. Так что наше время должно идти как было, в смысле: мы родимся. И Леонардо с Донателло должно быть в будущем лучше, чем нам сейчас. У них есть телик… и горячий чай… и Раф-то со мной, а не с ними! Черт, им реально лучше!       — Раф, куда дальше идем? Может, туда? Или нет, туда!       — Майки. Заткнись.       — А где мы? На Африку не похоже, даже зимой. Там ведь сосны не растут! А я с одной только что свалился, представляешь? Как думаешь, какой сейчас год?       — Майки!..       Он потер лоб и повел мутным, тяжелым взглядом с какой-то почти болезненной гримасой. Я послушно заткнулся и начал обозревать окрестности, давая старшему возможность подумать. Понимаю, непривычно.       — А за кем сейчас мы гонимся? А из портала они вылезли намного раньше нас? — и тут меня громом поразила мысль… о которой я просто не задумался в круговерти всего происходящего. — Раф, а откуда там появился портал?       — Ты, гребаная помесь черепахо-сороки, завали нахрен свой хавник!       О, голос прорезался. И чего ж так злобно?.. Это даже как-то для него чересчур. Я натренированно отскочил, готовый увернуться от подзатыльника, драпать или просто взобраться на дерево. Вот, видели? И так всегда. Развития событий, тем не менее, не последовало — Рафаэль плотнее закутался в плащ и угрюмо потопал перпендикулярно от реки, шагов через десять удосужившись оповестить меня:       — Туда идем.       — А ты точно уверен?       — Нет.       — А-а…       Я посмотрел на брата на фоне серых кустов и передумал задавать очередной вопрос. Подхватил обе сумки (этот эксплуататор даже не удосужился помочь!) и поплелся следом. Мы топали минут пятнадцать очень однообразно и уныло. Погода отвратная, несмотря на то, что мы выжили, а база противника как бы не совсем, у меня остался неприятный привкус поражения. Даже напевать желания не возникало. Адреналин после всех этих взрывов и обвалов в подземных коридорах начал потихоньку спадать, параллельно с мерзнущими ногами. Не знаю, о чем думает Рафаэль, может, тоже о большой кружке капучино с вафлями.       — Раф, а ты заметил, что они все были из тех дикарей?.. А кто ими всеми управлял? Мы до него добрались?..       Мы продрались через кусты с характерными для вечнозеленых пород узкими мясистыми листочками.       — Раф, мы же победили там, в Африке, или как?       Шум реки, между тем, остался за спиной, а потом и вовсе исчез. Небо в сеточке голых ветвей выглядело очень светлым, по дереву прямо передо мной пробежала белка.       — Раф, а кто устроил все те взрывы на базе, ты не знаешь? Я думаю…       Пришлось резко затормозить, чтоб не налететь на внезапно остановившегося и обернувшегося брата.       — Слушай, я НЕ ЗНАЮ! Я нихрена не знаю!       Он с явным вызовом уставился на меня одним глазом, потому что второй у него заплыл и начал закрываться.       — Ну ладно. Я просто так… мысли вслух. Раф… ты как? Всё в порядке?       — Да, епт блядь, блестю!       Развернулся и попер дальше. Вот и весь диалог двух разумных существ, а ведь мне даже показалось, что он рад меня видеть… ну, тогда, когда мы из пожара выбирались. Пораженческое настроение оформилось окончательно, вместе с унылыми мыслями о том, что идти таки надо было вдоль реки, потому как если здесь живут люди, они часто селятся вокруг рек, а у людей можно что-нибудь разузнать… Ну, или хотя бы раздобыть пожрать…       Между деревьями выявился просвет, и довольно неожиданно мы вывалились из подлеска на ухабистую грязную дорогу. А это уже что-то! Рафаэль присел, вглядываясь в следы на земле. Я с сумками потоптался рядом.       — Как думаешь, эта дорога тоже ведет к нашему злодею?       — Вряд ли, судя по всему, самое продвинутое, что по ней проезжало, — это какая-то повозка, причем совсем недавно. Видишь?       Его палец уткнулся в характерную полукруглую ямку с ободком. Копыта лошади.       — Подкованные.       — О! Значит, мы попали в средневековье с благородными рыцарями, это круто!       Посмотрев на меня, Раф дернул краем рта, почти ухмыльнулся.       — Фх! Ты еще принцесс в башнях, колдунов и ведьм всяких вспомни…       — А что? Ниндзя–черепахи при дворе Короля Артура!       — Не начинай… и вообще, может, мы на какой-нибудь проселочной дороге в жопе России.       — Ну, тогда посмотрим на медведей в ушанках!       Он издал звук, средний между чертыханием сквозь зубы и нервным стоном, ибо зануда. Но ничто не помешало мне увлеченно фантазировать на тему принцесс и медведей следующие полчаса. Дорога сделала поворот, и мы обнаружили повозку. Телега и впряженный в неё мул встали перед перегородившим дорогу срубленным деревом. Это таки был мул, потому что лошадей с такими длинными ушами вроде не бывает.       — Как же… добавь к принцессам и колдунам ещё и средневековый гоп-стоп, — хрипло сказал Раф, останавливаясь. Собственно, когда мы прибыли, действие уже заканчивалось. Молодой парень в простой холщовой серой одежде, похожей на какое-то многослойное платье или длинную тунику, стоял на дороге в грязи на коленях в окружении других людей, отличных от него, возможно, лишь большей запущенностью и наличием оружия. Похоже, он их о чем-то умолял. Судя по еще двум людям, один из которых лежал у колес в луже крови и собственных внутренностях, а второй — старик — полусидел на передке со стрелой в груди, суть мольбы была в том, чтобы сохранить ему жизнь.       При нашем появлении часть разбойников обернулась. Один из них, ткнув в нашу сторону пальцем, выкрикнул что-то на совершенно непонятном тарабарском наречии. Двое крайних бандитов подняли оружие — топор, короткое самодельное копье и дубину — и начали приближаться к нам. Я вытащил нунчаки, а Раф бросил нам под ноги дымовую бомбочку. В следующий момент, когда, вылетев откуда-то сверху и сбоку, в землю рядом со мной вошла стрела, я понял почему. И, уже более не ожидая развития событий, первым атаковал негодяев.        Стоит признать, что наши противники профессионалами не были, и драка на самом деле вышла совсем короткой. Люди отшатнулись от дымовой завесы, явно не ожидав подобного приема. В следующий момент я вырвался из дыма, обрушив ударную часть нунчака на ключицу одного из них. Человек, вскрикнув, выронил дубину. Я поймал нунчак второй рукой и, как бы выхватив его из подмышки, хлестнул в сторону. Цепь моего оружия обмоталась вокруг древка копья, которым второй разбойник, спохватившись, ткнул в меня. Поймав его оружие, я дернул его на себя, продолжив выпад владельца, и, раскрыв его защиту, нанес два быстрых удара ногой в печень и маваши-гери в голову. Мой оппонент выключился, а я сразу легко отступил в сторону и чуть отогнулся назад, пропустив мимо бросившегося на меня мужика с топором. Топор, кстати, обычный, не боевой, а как для рубки дерева. Вероятно, им эту лиственницу поперек дороги рубили. Мужик тоже тощий и грязный, с всклокоченными черными волосами. Действовал он без выучки, делал слишком широкие замахи, ещё и вопил чуть ли не на каждом ударе. Но когда на вас бросается тощий жилистый детина с топором и машет им, выпучив глаза, — зрелище зверское… я отступил от первого удара сверху вниз и от второго, и выставил перед собой руки в упреждающем жесте:       — Эй, парень, полегче! Может, я просто хотел спросить, как здесь пройти в библиотеку?       — А-АР! — заорал «парень», явно подбадривая себя воплем, и нанес рубящий удар сбоку. На этот раз я шагнул навстречу. Поймал его руку за локоть на середине маха, при этом топор оказался у меня за спиной; развернувшись, заставил его, подавшись вперед, продолжить траекторию руки и одновременно сделал подсечку внутренней стороной стопы на его опорную переднюю ногу. Это мгновенные слитные движения, почти неуловимое взаимодействие. Со стороны могло показаться, что я просто шагнул нападавшему навстречу, а он почему-то споткнулся, карикатурно взмахнул свободной рукой и кувырком через голову полетел на землю. Я аккуратно придержал его руку в падении, чтоб чувак на собственный топор не напоролся, как это может случиться при подобных бросках. А затем, перехватив нунчаки как дубинку, коротко ткнул ими упавшего в висок.       Мужик, до этого что-то кричавший и тыкавший в нас пальцем, очевидно, был их главарем. Он наблюдал за происходящим от телеги. Из всех именно этот более всего походил на воина. Даже меч при нем и плащ, надетый через голову, как длинное пончо. Когда я уложил всю его свиту за несколько секунд, его военного опыта хватило, чтобы, развернувшись, перемахнуть через дерево и броситься бежать. Стрела вошла ему в бедро. Надо признать, он не сразу свалился. Обернулся, прыгая на одной ноге, и выхватил меч. Даже отмахнулся от меня. Но лицом бандит совершенно побелел от боли, и выпад не получился. Я хлестнул его нунчаками по запястью, заставив выронить клинок, поймал второй рукой за затылок и, наклонив, выключил коленом в лицо. Обернулся и помахал в сторону деревьев. Раф обнаружился на развилке среди ветвей, где у стрелка разбойников была засада. Стрелок валялся под деревом, очевидно, не пережив падения.       Я подошел к телеге, куда, воспользовавшись моментом, переместился последний уцелевший из мирного населения, и заглянул под неё.       — Эй, ты как, парень?       Юноша уставился на протянутую ему трехпалую зелёную ладонь, с воплем выскочил из своего укрытия с другой стороны и, заорав что-то в духе *«Димун! О, мун Дью!»*, перепрыгнул поваленное дерево и ускакал по дороге ещё шустрее давешнего грабителя. Да, нехорошо как-то получилось…

***

      Лагерь обнаружили здесь же. Буквально в метрах пятидесяти от дороги в овражке нашелся умело сложенный костерок, сейчас залитый. Судя по всему, место было временным. Вероятно, здесь перебивалась основная часть грабителей, пока наблюдатель с дороги не подаст сигнал о подходящей добыче. На постоянную стоянку не похоже, может, у них где-то лагерь, или они не постоянно так зарабатывали.       Раф уселся на чью-то подстилку из веток и прислонился спиной к стене овражка, аки король горы, а я переделал еще кучу всего. Связал вначале двух оглушенных грабителей: тех, что были с копьем и с топором. Параллельно мы разжились обувью. Одну пару сняли с главаря, одну — с лучника. Обувка не отличалась изяществом, зато наделась бы на что угодно, ибо была размера пятидесятого. Нет, ноги у людей оказались вполне обычные, это башмаки делались без особого вдохновения или так, чтобы под них на ногу можно было ещё намотать тряпья. Очень разумное решение, если у тебя на ногах такая штуковина с деревянной подошвой, с грубой верхней частью из плохо обработанной кожи, привязывающаяся к лодыжке веревкой. Но у двух остальных и такой не было — их ступни оказались просто замотаны тряпками. Это как же плохо надо жить… Даже такая обувь — всё равно более приятная перспектива чапанью по холодной грязи босиком. К слову, мы довольно спокойно переносим подобное, у нас с братьями очень толстая кожа, на ступнях ороговелая почти до полной нечувствительности, но приятного всё равно мало. К тому же что-то мне подсказывает, что местный пипл будет неадекватно реагировать на наши двупалые ноги, торчащие из-под плащей. Как, собственно, почти весь пипл, встреченный мною по жизни. И почему людям так не нравится зеленый?       Парень со сломанной ключицей умудрился ещё во время боя дернуть в кусты и сбежал, а стрелка связывать понадобилось бы разве что на случай восстания зомби. Главаря я связал частично — только руки, выдернул стрелу и перевязал ногу, без особых церемоний — прямо поверх одежды. Одежда, кстати: длинные шерстяные чулки до бедра, привязанные тесемками прямо к трусам — штанам-шортам*? — в общем, какой-то странной хрени непонятного покроя почти до коленей. Это то, что оказалось у мужика под платьем-туникой. Нет, правда, я не хотел это знать. Я бы прекрасно обошелся и без этого знания в своей жизни, тем более что, судя по цвету, эти трусы-штаны стирались с месяц назад, как и вся остальная одежда, — но бинтовать парня все равно надо, иначе кровью истечет прямо здесь же. Мужики в гольфах, афигеть! Когда я почти закончил, разбойник очнулся и благодарно постарался меня лягнуть. После чего отполз в другой конец оврага, наткнулся спиной на стену, задергался в путах и, поняв, что ни убежать, ни освободиться не получится, свернулся клубочком и заскулил что-то схожее со слышанным мной «Диммун! Диммун!» и еще что-то на их тарабарском языке. Ну и не очень нужно! Я и так не думаю, что мы с этими подонками когда-либо подружимся. Остальные пока не очухались и лежали смирной кучкой под кустом, куда я их сложил. Рафаэль заинтересовался нашим пленником и попробовал его расспрашивать, я было тоже, но меня прогнали. Твердо решив обидеться, ушел к телеге. Мул успел оттащить её на обочину и теперь объедал листву с придорожного кустика. В телеге везли древесный уголь, от непогоды накрытый рогожей. Оба углежога были мертвы, это я в самом начале проверил, сейчас сложил их на телегу и накрыл тканью. Люди были тощие, грязные, с неопрятными бородами и волосами, чесанными, судя по виду, разве что пятерней, и то редко. Старик почти ничего не весил. Так грустно.       Вернулся к стоянке. Кажется, допрос не очень продвигается — допрашиваемый невнятно что-то подвывает на родном наречии, а Раф вон уже за голову держится. Не может быть, чтобы Донателло ничего не предусмотрел нам для подобной ситуации. Я порылся в своей сумке, в которую сложил, кроме естественно необходимого вроде того же полотенца и мыла, ещё и ту часть непонятных Доновских штуковин, которые были не очень большими и не искрили после купания в океане, куда мы с Рафом в Африке свалились. Из них я уже понял, как работает зажигалка-металлоплавилка. Достал, повертел два блюдца с памятью гения, на нём я обнаружил кнопки и разъемы для проводов. Но сам по себе он, очевидно, не работает. А жалко, Донателло мог бы нам подкинуть пару идей или хотя бы написать инструкции, как чем пользоваться. Зато я нашел плеер! Афигеть! Донни, ты просто суперклассный чувак, брат! Плеер был с маленьким таблом и наушниками-капельками, которые вытягивались на проводе прямо из корпуса. Места для диска было не видно, но это же плеер будущего! Там наверняка есть внутренняя память. Я надел наушники и включил чудо-машинку — табло замигало желтым и высветило бегущую строку: «сбор данных» и «ожидайте», «идет распознание диалекта» и переворачивающиеся часики. Потом плеер пискнул, цвет надписи переключился на светло-зеленый, и появилась надпись «франц».       — «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, крестом поразивший аспида, огради меня от козней его…»       Вместо мелодии в мои уши полилась какая-то бессвязная болтовня, озвучиваемая электронным женским голосом, почти начисто лишенным интонации. Что за фигня?        «…сбереги меня от этой хуйни… зеленого кошмарного человеко-змия-демона, пожалуйста, Боженька…»       Я посмотрел на брата и его жертву, который прямо сейчас бормотал своё «ба-бла-бла, димун, бла-бла-бла.» О-о-о… Круто!

***

      Жизнь — дерьмо.       Не то чтобы я и раньше питал радужные иллюзии, но в последнее время это утверждение превратилось в стойкую уверенность. Сначала меня избили. Потом мы чуть не сгорели. Как эти зомбанутые укурки (а мозг им промыли однозначно) так сразу подловили нас? И что они несли? Когда я болтал с уродами, меня пытавшими, в тот момент мне было не до этого. Во-первых, меня пытали. А во-вторых, я примеривался, как бы подловить своего палача с шокером и свернуть ему шею. А серьёзно думать сразу о нескольких важных вещах я не умею. Что за хуйню они несли про то, что я или кто-то из нас уничтожил человечество и, мол, поэтому они пытаются стереть нас из истории? Что за на?.. Уж я бы точно не упустил такую крошечную деталь из собственной биографии. А потом мы СБЕЖАЛИ с базы противника, и нет, это не победа. Потому что я лично так и не видел трупа их самого главного, я вообще не понял, что там произошло. Но даже в том, что там произошло, виноваты были не мы, а… вот в этом месте…       Я очень четко помнил фигуру на фоне огня и момент, когда он шлем снял.       Это было… черт, наверное, я дымом надышался. Это был сдвиг. Чувство, будто я — не совсем я. Во снах подобное иногда случается, словно наблюдаешь за собой со стороны. Но, понимаете, если это сон — одно дело, но я ж, блядь, не спал! Быть как бы в себе и не в себе, бодрствуя, — уже НЕ нормально. И вдобавок — кошмарное ощущение, когда внутри головы кто-то побывал. Телепатия? Мистика? Ментальный контакт? Из этих слов вы никак не поймете сути ощущений. Если сравнивать разум с комнатой, твоим уникальным очень личным пространством, в котором формируется и обитает, подобно бестелесному духу, твое сознание, этакая «святая-святых», то дверь этой комнаты открыли с ноги, после чего в нее ввалился лохматый поддатый байкер. Протоптался везде грязными шипованными ботинками, нахаркал, наплевал, разбросал окурки, пивные банки, написал на стене нехорошее слово и свалил, хлопнув дверью. Кто был под шлемом? Я просто постараюсь не думать, потому что я ещё хочу сохранить свою крышу на месте. Знаете, есть такая слабая угасающая надежда.       Назовем нашего нежданного союзника Гребаный Глюк левела восьмидесятого…       В общем, едва унеся ноги с базы противника, я шкандыбал по лесу побитой собакой, повинуясь возникшей откуда-то твердой уверенности, что нам нужно срочно догнать и добить сбежавшего врага, и параллельно страдал от зверской головной боли. Хотя почему я так поверил Мистеру Глюку? Во всей ситуации, которую я теперь вспоминал как больной бред, Мистер Глюк, скорее всего, мог выглядеть как угодно. А я послушно сиганул в первый указанный мне портал. Ну, здесь признаем, что любой выход был вариантом по сравнению с перспективой остаться в пожаре. И все же…       Из боевого состояния, в котором я мог игнорировать боль, я вышел путем внезапного холодного купания и последующего отчаянного барахтания в ледяной воде. Теперь у меня болело ВСЕ, с головы и вывернутых плеч начиная. Не знаю, как я на дерево вообще залез. Будем честными: мужик сам свалился, когда, глянув вниз, мою рожу из-под спавшего на спину капюшона разглядел.       По какому странному заклину я понадеялся, что того, кого мы преследуем, мы сможем догнать тут же? Должно быть, мне очень хотелось в это верить. Хотелось добить нашу проблему одним заходом и свалиться с чистой совестью. Только никаких следов противника на глаза не попадалось. Неужели нам придется опять волындаться в поисках врага по всей Африке… лесу… где мы тут очутились? Вы издеваетесь надо мной?       Зря я надеялся, в общем.       Чем дальше мы топали, тем больше вспоминались мне слова Донателло о том, что попадание с помощью временного портала обладает точностью континента и пары лет взад–вперед от нужного момента. Чудно. Еще и Майки буквально не затыкался, и каждая его оканчивающаяся восклицанием фраза отдавалась болезненной пульсацией в висках. А я пытался собрать в кучку мысли и шкандыбал на силе воли, потому что свалиться тут же под первым кустом, совершенно без понятия, где и в когда мы находимся, — не вариант. И потому что я теперь главный. У меня выбора нет.       В драке я почти не участвовал, и мой младший все сделал сам. Похоже, даже не заметив моей немощности.       Вот. А теперь мне приходится париться с этим дебилом из местных аборигенов. Потому что говнюк не только нихера не кумекает по-нашему, но и норовит закатить глаза и свалиться в обморок при попытке общения. Гребаная истеричка, мать его.       — Ра-аф?       — Не сейчас, Майки…       — Раф, ты должен это видеть!       Младший материализовался рядом, поставил на землю между нами и главарем бандитов маленький круглый прибор, похожий на плеер. Откуда он у него?       Между тем брат всунул мне второй наушник с фразой:       — Ну вот что бы ты без меня делал?       И, еще покопавшись, вытащил из аппарата микрофон на длинном гибком шнуре.       — Раз… раз… раз, два, три…       Невыразительный женский голос из машинки отчетливо произнес:       «Ин… ин… ин… дыд… хуэа».       Мы с разбойником одинаково вылупились на чудо техники, а потом на довольного, аки сытый кошак, Микеланджело. Я подумал еще и вставил капельку в ухо.       «О Боже мой. Он заколдовал эту женщину и засунул ее в коробочку», — невыразительно прозвучало из наушника одновременно с восклицательной тирадой нашего подопытного.       — Майки, ты гений!       — Дони гений, я нормальный, это ты — тупой.       Я серьезно подумал отвесить ему подзатыльник, но ограничился нецензурным словом и, проигнорировав «a грубость это только подтверждает!», отобрал у младшего микрофон. Наконец можно получить информацию.       — Говори, что это за место? И который сейчас год?       Я пропустил непонятную болтовню на французском, динамик в ухе выдал мне ответ:       «Я не говорю с тобой, нечисть. Возвращайся в преисподнюю».       О, как у нас все запущенно…       — Лучше тебе ответить, придурок!       «Конец мира, он грядет. Правы были монахи Святого Города. Врата Ада открылись, и Демоны ходят среди людей. Демоны вырвались из чертогов преисподней. Pater noster, qui es in caelis, sanctificetur nomen tuum. Adveniat regnum tuum…»       Надпись на дисплее переводчика переключилась, высветив «латынь», и в наших ушах зазвучало:        «…Твоё; да будет воля Твоя и на земле, как на небе…»       Епт… че ж разбойник нам такой религиозный попался.       — Раф, нельзя так, ты его только пугаешь. Давай я попробую.       Микеланджело, у которого по-прежнему оставался второй наушник, утянул микрофон обратно:       — Эй, парень, не бойся нас, мы не сделаем тебе плохого. И мы не демоны. Ты только расскажи все, что нужно, и мы тебя отпустим.       «Нахуй. Думаешь, я такой дебил. Я не куплюсь на твою ложь, богомерзкая ты тварь. Вы только и ждете, чтобы сожрать мою печень…»       — Но мы правда не демоны… — вновь попробовал Майки.       «Не верю. Господи. Я всё понял. Я всё искуплю. Я в монахи пойду. Только сейчас спаси раба своего. Пожалуйста».       — Эй, ты же меня совсем не слушаешь! — возмутился Майки. В ответ человек снова заизвивался и завопил истошно, явно скатываясь всё ближе к истерике:       «Люди. Люди, помогите. Здесь порождения Сатаны. Колдуны. Они сожрут меня…»       Парочка соратников, уже очухавшихся под кустом, тоже подали голос, подвывая в аккомпанемент концерту: один матерился, второй расплакался и просил о пощаде. Меня подташнивало. Микеланджело что-то еще лепетал, пытаясь переубедить их.       Знаете, я ведь правда очень терпеливый… бываю… иногда… редко… но в последнее время в моей жизни случилось слишком много дерьма, чтобы нянчиться с каждым подонком. Ненависть ко всем и вся вскипела во мне, подобно волне вдохновения. Я резко поднялся и одним движением сбросил плащ, отобрал у моего добросердечного братика микрофон, схватил руками бандита за горло и, для эффекта его встряхнув, прорычал, брызгая слюной в лицо:       — О ДА! Ты разгадал меня, жалкий смертный человечишка! Я — Порождение Зла! Я, сука, ДЕМОН! Я такой охуенный, блядь, Демон, что гавняный Люцифер для меня за пивом гоняет… Думаешь, Бог в реале потужится ради ебаного пидора вроде тебя? Знай свое место, выебыш, ты — кусочек говна на подошве Вселенной! Клал на тебя Всевышний большой и толстый Божественный Хуй! А вот Я здесь… я сожру твою печень, наебашу себе садомазо-трусы из твоей кожи и сыграю твоими яйцами в крикет! А сейчас ты, сын дырявой резинки Адама, будешь пипец каким послушным, иначе — начинаю с крикета…       Конечно, убогая на эмоциональный окрас параллельная озвучка приятным женским голосом подпортила впечатление, но общий смысл плюс выражение моей перекошенной и уже слегка синеющей от фингалов хари в переводе не нуждались. Вы бы видели эффект: ЗАТКНУЛИСЬ ВСЕ! Заткнулся главарь, позатыкались его приспешники, мой младший брат, птички в кустах щебетать перестали и тоже в немом ужасе воззрились на меня. В овражке воцарилась благодатная тишина, а я впервые за утро насладился минутой внутренней гармонии…       Выпустил свою жертву и грозно воззрился на его сложившуюся в низком поклоне спину, скрестив на груди руки.       — Как тебя зовут, ничтожество? — войдя в образ, максимально презрительно поинтересовался я.       «Сэр Барнэйб-Джозеф*, синьор Демон…»       — Оверлорд… — подсказал Майки сбоку шепотом.       «Синьор Оверлорд».       Ну вот, видите, какой прогресс! На вопросы отвечает четко, внятно — любо-дорого смотреть. Побелел, правда, от ужаса (или от кровопотери), зато обращается с уважением. И в глаза заглядывает жалостливо так. А вы мне: «Нельзя так выражаться, Рафаэль! Материться — это плохо… Посмотри на Леонардо: надо быть как зануда-пай-мальчик–старший брат…» Зачем? Я вполне себе коммуникабелен. Когда мне надо — собеседник меня прекрасно понимает. Не мытьем, так катаньем…       — А чего сэр Барнаёб, ты че, рыцарь, что ли?       «Да, Синьор Демон, я — рыцарь его Величества Людовика Девятого Благочестивого. Эм. Участвовал в крестовом походе в защиту Святого Города Рима от орд варваров».       Вспомнив, что он, собственно, из благородных, человек у моих ног даже постарался подняться из грязи. Хотя бы встать на колени. Я уложил его обратно, наступив ногой на плечо.       — Дезертир, значит…       «Синьор, моё имя…»       — Не зазнавайся, БарнаЁб, это я так, название для своей серии кожаного белья выбираю.       — Так почему ты не в походе? — вставился Майки.       «Нас разбили».       — А потом ты дезертировал…       «Отступал в произвольном порядке».       — А что за варвары нападали на Рим? — подозрительно задал главный вопрос я, усиленно откапывая те жалкие крохи сведений по всемирной истории, которые какими-то окольными путями попали в мою голову из телика и лекций Дона.       «Конные варвары с востока, моголы… их предводитель — нечисть. Посланник Ада. Чингисхан*. Они несут с собой палки, извергающие гром и пламя. Эм. Сеньор Оверлорд, должно быть, знает об этом больше…»       Ну, этого отрицать я не стал, дабы не вызывать вопросов по поводу своей нечестивой сверхъестественной сути.       — Да, конечно, это я знаю, хотя послан Адом сюда по… м-м-м… другому важному делу… Какой сейчас год, Барнаёб?       «Двадцать первый год от воцарения Людовика, храни Бог Короля».       — А от нашей эры… м-м-м… рождения Христова?       Тут Сэр Барнэйб-Джозеф посмотрел на меня с сомнением, впрочем, смотреть с сомнением из позиции лежа лицом в грязи проблемно, потому мой авторитет остался неприкасаем.       «Нынче тысяча двести сорок седьмой год* от Рождества Христова…»       — А страна, где мы находимся?       «Земли Короля Арагона* Хайме первого».       — Куда ведет эта дорога?       «Эта дорога ведет в Сен-Кристоль* и дальше на Монспессуланус*».       Я убрал ногу.       — А что ты, рыцарь Барнаёб, дезертир крестового похода, на дороге грабишь?       Рыцарь, подобравшись, сел, скрестив ноги, и посмотрел на меня — всё еще со страхом, но и с ненавистью.       «Я изымаю средства, я рыцарь — смерды обязаны платить благородным, а те плебеи посмели возражать. К тому же я — рыцарь Короля Французского, и здесь не земля моего Сюзерена».       Вот видите, вроде как мы суемся со своими прогрессивными демократическими понятиями в их средний век, когда убивать походя простолюдинов только потому, что папаша, обрюхативший твою мамашу, был рыцарем, — это нормально. Вот только мне все равно тех двух мужиков жалко, у них, наверное, жены были и детишки… по десятку у каждого.       — Ясно. Майки, ты ж хотел рыцаря? Смотри — самый взаправдашний, только без лошади.       Я посмотрел на младшего «демона», сейчас сидевшего с печальными глазами у потухшего костерка, обняв колени.       — Он — не настоящий рыцарь… — упрямо сказал Рыжик.       — Прощай же, детство, привет, жестокий мир. Ну и что будем делать с тобой, сэр Барнаёб? Могу застрелить из лука или вспороть живот твоим мечом и бросить под телегу…

***

      Спустя какое-то время мы с братом наблюдали, как мои первые человеческие рабы хоронят троих погибших у обочины дороги. В мерзлую землю. И мне было абсолютно насрать, как успешно — точнее, неуспешно, — у них это получается без лопаты. Сидя на телеге, мы попробовали перекусить из съестных запасов разбойников и покойных крестьян.       Точнее, я впихнул в себя пару кусков, хотя есть не хотелось, ибо усталый и злобный, а Микеланджело сослался на плохой аппетит и вместо этого гладил мула, скармливая скотине свою долю отрубного хлеба. За попытками жевать последовала боль. Вытащил изо рта осколок собственного зуба. От вида еды меня опять затошнило. Черт. Черепахам ведь не оказывают услуги дантиста. Душевно помянул нехорошим словом того урода, заехавшего мне прикладом по лицу. Такими темпами я не смогу широко и кровожадно улыбаться, дырами в оскале не блистая. Обидно…       — Как, думаешь, его зовут? — поинтересовался Микеланджело, расчесывая пальцами гриву копытного.       Как они вообще так быстро подружились? Мы же жили в Нью-Йорке, у Рыжика не могло быть опыта общения с ослами. Вот меня этот черт попробовал лягнуть, когда я к нему приблизился. Это что-то неестественное.       — Ты не тем вопросом задаешься.       — А что?       — Ты помнишь, чтобы монголы завоевывали Рим? Тем более, с ружьями?       Он нахмурился — мыслительный процесс включил.       — Думаешь, это те самые типы?       — Думаю, что кто-то перекраивает человеческую историю. Кто-то с машиной времени… А таких совпадений не бывает.       — Но как? Они должны были сбежать с той базы прямо перед нами…       — А какая, нахрен, разница, с машиной времени? Хоть прямо перед нами, хоть одновременно. Мы прыгнули из разных порталов, мы могли попасть в это время тысяча двести сорок седьмой, а они — на десять или двадцать лет раньше.       — Да, плохо.       — На самом деле — нормально. Теперь мы хотя бы знаем, куда идти.       — И куда мы пойдем?       — Сначала в этот город Сен-чего-то, а оттуда пойдем бить узкоглазые монгольские морды.       — Ну, ты — гений тактики, как обычно.       — Всегда пожалуйста.       Я закутался в свой плащ, поджал ноги и почувствовал, что сознание куда-то ускользает…

***

      — Раф? Раф!       Я потряс брата за плечо, тем не менее очнулся он оклика с пятого.       — Ты чего?       Вечерело. В меркнущем свете я разглядел лицо самого нервного из нашей команды. Левый глаз закрылся окончательно, губы разбиты, на голове уже явно проступили припухлости и фиолетово-бордовые пятна.       — Чего вылупился? — мрачно поинтересовался он.       — Выглядишь не очень.       — Ага, одолжи косметичку, марафет навести…       — С тобой всё в порядке? Я слышал какие-то крики на базе… Сильно досталось?       — Майки, займись чем-нибудь полезным. И найди себе тарантула или ядовитого гада, чтобы его мучиить.       — Да ладно, Раф, зачем мне второй? Но паучка тебе могу поймать, если хочешь.       Он фыркнул и вместо меня обругал «своих жалких смертных рабов», чтобы они убрали бревно с дороги. Я взял вожжи, и попробовав с мулом «Но» и «Пошел», мы сошлись на громком цоканье языком, по которому Шоколадка неспеша двинулся с места. По какой команде современное транспортное средство останавливается и зачем ему нужны вожжи — я ещё не определился. Оружие разбойников мы забрали с собой, двое бандитов угрюмо стояли молча, а на робкие возражения от главаря Рафаэль ответил, что будущим монахам, которыми они собираются стать во искупление грехов, мечи и копья ни к чему. Он милостиво оставляет им их жалкие невкусные от прогнилости душонки, остаток еды и жизни.       Телега тряско катилась по ухабистой дороге, и вскоре оставшиеся позади люди скрылись за поворотом.       — Когда ты научился править лошадью? — хмуро поинтересовались за моей спиной.       — А я не умею, я в процессе, — оптимистично ответил я. Несмотря на все злоключения, обретение Шоколадки было самым приятным событием. Я люблю животных. У меня дома кот остался (и надеюсь, Лео его кормит), а мул — это первый питомец больше меня размером. Разве можно было бросить его в лесу или отдать этим живодерам?       — То есть сейчас эта повозка практически не управляется? Изумительно.       — Раф, эту «неуправляемую» повозку можно догнать быстрым шагом. И вообще, Шоколадка — умный. Мне кажется, он не впервые идет по этому маршруту и сам знает дорогу.       — Шоколадка?       — Он же коричневый.       — Ну, хорошо, если он умный. Должны быть мозги хоть у одного из вас…       За сим мой мрачный спутник завернулся в свой плащ, как в кокон, и, кажись, отключился. Если честно, я начинаю немного беспокоиться за Рафаэля. Он сегодня даже раздражительней, чем обычно. Хотя да, по Рафу разницу сложно определить, грань между «особенно злобный» и «повседневно злобный» у Рафаэля тонка, как оберточная бумага на дне коробки из-под пиццы. Знающим наше семейство также может показаться, что для близнецов, которыми мы являемся, у Рафа и Лео мало общего. Вы бы видели этих двоих, когда им плохо. Оба нихрена ведь не сознаются! Не пойму, что там у них при этом чешется: мужество или нежелание обременять, но старшие будут отрицать симптомы, воспринимать попытки им помочь, как будто над ними издеваются, а потом замкнутся и постараются героически страдать в одиночестве, пока не сделают какую-нибудь глупость или не свалятся лапками кверху. Только у Лео при этом будут печальные карие глаза, устремленные в закат, а Рафаэль огрызается и насмехается над твоей убогостью. И потом говорят, что я ребенок.       Ещё, если подумать, он сегодня кидался в драку меньше обычного. Он пропустил, по крайней мере, три раза, когда мог дать мне пинка. И в нападении на разбойников это Раф должен был пронестись мимо меня, стрелу в полете поймав, а потом, пока я добрался бы до лучника, он уже азартно топтал бы остальных поверженных бандитов. О нет, Рафаэль не бросается на всё, что движется! Кажется, ему действительно плохо! Хуже может стать, только если он скажет, что всех нас любит.       Я с беспокойством оглянулся:       — Раф?.. Раф, ты как?       — Свали нахуй!       А, нет, пока что все о’кей. Может, я даже зря себя накручиваю, это же Раф! Он злобен, непробиваем, и если ты, не дай Бог, поднимешь на него руку, он выдернет тебе эту руку и запихнет её тебе в… Что с ним станется?       В темноте уже мы выбрались из леса. Вовремя, кстати, а то я вой слышал. Сильно подозреваю, что волчий. Будет что рассказать потом. Шоколадка как волков услышал — даже уши прижал и ходу прибавил. По бокам потянулись голые поля, и на фоне неба, в основном густым белым дымом, обозначились постройки.       Назвать Сен-Кристоль городом было бы слишком громко. Вокруг него даже не было красивой каменной стены, с которой я непременно представлял себе все средневековые города. Скорее это смахивало на разросшуюся деревню. С обеих сторон улицы нас встретил собачий лай. Я попробовал управлять Шоколадкой при помощи вожжей, в результате моих бестолковых дерганий мул встал и только с явным сомнением косился на меня. Пришлось сдаться, спрыгнуть с телеги и повести его под уздцы.

***

      Постоялый двор на окраине мы нашли благодаря моей удаче и светлому наитию. К тому же это было единственное здание, в крохотных окошках которого маячил тусклый желтый свет. Кстати, самый большой дом из примерещившихся мне в потемках, у большинства окраинных изб даже печных труб* видно не было. Название заведения я не разглядел, но здание было крепким, обладало собственным забором и воротами и, судя по всему, могло выдержать небольшой штурм при необходимости. Встретил нас мальчик лет тринадцати, в традиционной здесь хламиде вроде туники, босиком. Босиком — в такую погоду! Кто так ребенка выпускает? Ребенок посмотрел исподлобья, и когда я сказал ему, что мы — мирные странники, открыл ворота и придержал для нас громадную псину.       Изнутри постоялый двор оказался очень колоритным местом! От него прямо-таки веяло натуральным средневековьем, как в хороших исторических фильмах. Прикиньте, там почти весь интерьер из натурального дерева! Пол устилал тростник, скудное освещение обеспечивали несколько немного чадящих заправленных жиром плошек. Зато они все освещали таким красивым желтым светом, из-за которого окружающие предметы и лица даже казались немножко загадочными. Камина, как это представляется во всех фильмах, не было. Увы. В комнате с низким потолком стояло несколько столов и лавок, но ещё прямо под стенами разложены матрацы. Некоторые были заняты. Я надеюсь, что эти люди были мертвецки пьяны, а не просто мертвецки… Ещё в фильмах не показывалось, что очень самобытное напольное покрытие не так уж часто меняют. Туда же бросают кости и объедки, плюют, блюют, и судя по всему, там еще кто-то живет. В общем, под ноги лучше не смотреть. За столом в дальнем углу сидели трое мужиков, сразу воровато покосившихся на меня. Они мне тоже не понравились, но выбора у нас не было. Я подошел к «бару» — длинному столу, закрытому с внешней стороны, за которым находился хмурый бородатый полнотелый мужик лет от тридцати до сорока.       — Здравствуйте, добрый человек, у вас можно снять комнату?       Дядя странно уставился на меня. В извечной традиции всех трактирщиков он протирал тряпицей стакан… кружку… прибор, который в ходе эволюции и прогресса превратится в стакан. Пока что это больше напоминало деревянную чашку без ручки.        «Ты что… э-э-э. Женщина?» — подозрительно поинтересовался трактирщик. Да, дубляж у меня по-прежнему женский. Наверное, то, что «плеер» сам распознает язык, переводит туда и обратно в режиме живой речи — уже круто, но, признаюсь, какое-нибудь голосовое подражание тоже не помешало бы. Эх… я, наверное, губу раскатал… в тех условиях, в которых Донни собирал для нас вещи, он и так предусмотрел почти все. Теперь придется соответствовать.        Я оправил юбку, стыбреную с веревки в одном из дворов, и сделал шаги более мелкими, а движения — суетливыми.        — Да, сынок, я — странствующая монахиня из ордена святой Магдалины…        А что? Это первая святая, которую я вообще вспомнил… Приборчик Дона я повесил на грудь, вставив наушник в уши, а микрофон закрепил на воротнике. И успел немного натренироваться за время монотонного качания в телеге очень тихо шептать в микрофон, поставив на максимальную громкость воспроизведение перевода, идущего почти одновременно. Что никак не добавляло электронному голосу ни натуральности, ни выразительности.        «Иисусе, не знал даже, что бывают такие страшные женщины».        Я полуобернулся на голос одного из сидевших за столом мужчин и, уязвленный в лучших чувствах, картинно прижал одну руку к груди, второй игриво отмахнувшись от собеседника:        — Ой, да ладно, милок, ты не знаешь, какой заводной тетенька была в юности…       Комментатора передернуло, и дальнейшее желание меня рассматривать у большинства пропало.       «А что… у тебя с голосом… матушка?» — хозяин заведения тоже как-то неуверенно отодвинулся.       — А я пророчествую чревовещанием, — без запинки сымпровизировал я и, не дав собеседнику времени усомниться, продолжил: — Прямо сейчас я предвещаю, что если ты найдешь пожилой беспомощной женщине и её глухонемому спутнику свободную комнату, то можешь получить за богоугодное дело телегу и мула. Вон они, на дворе стоят.       Трактирщик оглянулся в крохотное окошко, затянутое какой-то органической пленкой вроде высушенного пузыря животного. Остальные окна в помещении также не то что не имели стекол, но по зимнему времени вовсе были забиты тряпками.       «Так к какому, говоришь, монастырю ты принадлежишь?»       — Мул с телегой и грузом на ней за несколько дней проживания в твоём замечательном заведении и, может, корзинку еды. Тебе так уж важно знать мой монастырь?       Трактирщик пожевал губами, разглядывая меня, а я сильно понадеялся, что в полутемном помещении меня в плаще можно принять за ОЧЕНЬ толстую, приземистую, горбатую леди. В коротком поединке между жадностью и вполне обоснованной, надо признать, недоверчивостью в хозяине победила всё же жадность. Так же задумчиво он смачно плюнул в кружку и тщательно ее протер, а затем кликнул уже виденного раньше мальчонку. Мы вышли во двор, а между тем я для себя твердо решил, что не буду пользоваться местной посудой.        Рафаэль ждал нас, прислонившись спиной к телеге, оставшись под предлогом ее охранять. Переводчик был только один, и на людях пользоваться им вместе не с руки, так что в вопросе, кто из нас пойдет договариваться насчет жилья, решающей стала готовность примерить юбку. Да и в общем Раф не слишком стремился проявить инициативу. Нас он встретил молча, дабы свое незнание языка не выдавать. Переводчик, кстати, работал сейчас даже не на французском, но на арагонском. Я до этого даже не знал, что такой язык есть!        Трактирщик, по-прежнему не спеша проникаться искренним доверием к нам, осмотрел предложенные ему телегу и мула так, словно они, чуть что, могут растаять в воздухе. Прости, Шоколадка, но, думаю, тебе так будет лучше. Конечно, наше непродолжительное знакомство было большим плюсом, но Раф прав — таскать с собой мула нам сейчас не с руки. Я даже не говорю о кормлении и уходе, но мы можем и в драку попасть. Вернее, зная цели и специфику нашего похода — обязательно в неё попадем. А ты же не боевой конь, мулу в драке не место, даже такому замечательному. Так что я особо не настаивал.        В результате нам предложили один из матрасов на первом этаже — я, естественно, отказался, сославшись на вероятно заразную болезнь своего спутника. Глухонемой Рафаэль, очевидно, догадавшись о содержании последних фраз по взглядам, проходя мимо, наступил мне на ноги. На обе по очереди. Бука. Наше новое обиталище представляет из себя нечто вроде чердачной комнаты, по совместительству — второй этаж здания с видом на довольно унылый сарай по соседству всего в паре метров от окна. С балок, поддерживающих двускатную крышу, в изобилии свисала паутина, а в углах стояли две лавки, под одну из которых при моем появлении с горящей сальной свечой в руке юркнула мышь. Ну, мыши нашим канализационным крысам не чета, и вообще — не мне жаловаться… Надеюсь, мы здесь задержимся на сутки, максимум двое, пока осмотримся и сориентируемся на местности.

***

       Не то чтобы я дремал. Правильнее сказать, что меня урывками отрубало. Такое бывает после сильных перегрузок. Я знал, что это не пройдет бесследно, когда перешагивал себя, чтобы победить врагов и слабость тела. И теперь мысли текли медленно, как в тумане, под равномерный шум в голове. Мы приближались к городу, младший что-то болтал, я воспринимая его как шумовой фон, уставился в густеющие сумерки прямо перед собой, боковым зрением любуясь разноцветными пятнами, плавающими перед глазами.        Остальное действие как-то само собой представилось Микеланджело, в результате мы остановились в какой-то дыре — нечто среднее между пивной и ночлежкой. Главный зал был засрат до неприличия. Большая часть посетителей выглядела как пьяницы, вторая — как явное жулье, какое я на улицах Нью-Йорка бил. Причем хозяин милого заведения относился ко второй. Хотя, кто знает, будь трактирщик чистым на руку, у нас бы возникло гораздо больше проблем со вселением. История, выложенная Майки, шита белыми нитками, а монахиня с раздвоением голоса и ее спутник, оба скрывающие свои лица и прибывшие явно на чужой телеге… Это слишком подозрительно. А, ну его! Под крышей, куда нас поселили, была лавка. И печная труба, проходившая через низкое треугольное в срезе помещение.        Мне уже плевать, здесь тепло. А если ты — рептилия, то последнее очень важно. Надо сказать, что, в отличие от оригинальных черепах, мы не полностью хладнокровные, мы способны поддерживать постоянную температуру тела, хотя она ниже человеческой. И ещё Дон говорит, что у нас четырехкамерное сердце и полностью разделенные два круга кровообращения, так что артериальная и венозная кровь у нас не смешиваются, как у обычной черепахи. Я не знаю подробностей, хотя лекция Дона на тему нашей собственной начинки была на порядок интереснее всего прочего. Он ещё сказал, что именно внутренние изменения в дыхании, кровообращении, функционировании и положении ряда органов сделало нас такими жизнеспособными. Достаточно быстрыми, чтобы соревноваться с млекопитающими, в отличие от холоднокровного и медлительного изначального состояния.       Спустя какое-то время хозяева расщедрились еще на одеяла и ужин, поднос с которым принесла заморенного вида женщина. Очевидно, супруга, поднятая по такому случаю, несмотря на поздний час. Она с нами не общалась, быстро забито глянула исподлобья, отдала поднос и исчезла.        Микеланджело, заперев дверь за ней, прислонился к стене и, сняв и спрятав переводчик, облегченно рассмеялся:       — Прикинь, Раф, ведь проканало! Они реально приняли ЭТО за мой голос.       — Не обольщайся. Сейчас просто нет таких гаджетов, чтоб голос имитировать, так что им пришлось поверить, что он твой. Любой из века девятнадцатого, когда хоть граммофоны появились, тебя бы спалил, а у средневекового пипла фантазии на другие варианты не хватило.       — Ну если это такое плевое дело, в следующий раз юбка твоя!       — О-о. Ты талантлив, куда мне, — сразу пошел на попятную я.        Сбросив плащ, попробовали обработать свои раны. Младшему досталось гораздо меньше, чем мне. Если там наверху кто-то есть — спасибо. Царапины, оставшиеся еще после единоборства с тигром, открылись и успели снова запечься, измарав мою одежду кровью и местами присохнув к ткани. Кровоподтеки под темно-зеленой кожей придавали мне очень интересный оттенок. Всякие ссадины и содранная кожа — фигня, упоминания не заслужившая. Самым противным было выдергивать иглы от транквилизаторов, застрявшие в коже, но от них я избавился, ещё сидя в телеге.        Выпил воду, жрать не хотелось, зато попробовал местного пива. Отвратительнейшая дрянь, смахивающая на вкус поленьев, отмоченных в моче, причем в какой-то момент туда упала крыса. От питья губы и десны защипало. Прекрасно, говорят, что алкоголь — это первая изобретенная анестезия. Хотя до сих пор я не особо пробовал спиртное в свои семнадцать. Что ж, битву я просрал, главгад сбежал, лидер я хреновый, и теперь мы застряли неизвестно где, в голове шумит, всё болит, а во рту стойкий привкус собственной крови… А ещё, я не думал об этом раньше, да и в процессе было не до того, но на той базе я жестоко перебил кучу народа. Эти люди были выходцы из тех доисторических племен, да, они… словно чем-то одержимы. Но таки это были люди.        Я убивал раньше. Мы уже убивали, когда прорывались наверх в небоскребе Шреддера. И потом, когда выхода не было. Я не помню первого убитого мной человека. В этом нет особого драматизма, однажды… не знаю, притерпелось. Наступает мгновение, когда ты делаешь выбор между собственной жизнью и жизнью кого-то другого. В какой-то момент побеждает твое эго — себя самого ты ценишь сильнее, чем жизнь другого разумного существа с осмысленным взглядом и, вероятно, собственным уникальным внутренним миром. И это нормально. Сознание твоего противника угасает, человек превращается в коченеющий кусок мяса, а ты остаешься живой и в кураже схватки испытываешь подъем, толчки бегущей по жилам крови и кайф от победы, от прошедшей мимо близкой смерти. И это тоже нормально. В том, как общество боится казней, боится убийств, как супергерои в популярной культуре не убивают своих врагов, лежит защитный социальный рефлекс. В сознании людей выстраивается стена, запрещающая убийство, эти мысли о том, что твой противник тоже боль чувствует. Сострадание. И это очень правильно. Потому что есть один секрет: на самом деле убивать легко.       Живой организм — хрупкая штука, из него вытекает какое-то количество крови, что-то ломается или рвется внутри — и, собственно, все. Главное — не воспринимать врагов в момент боя как личностей. Живые кровоточащие тела, объекты, которые представляют угрозу, — и только. Ты их ломаешь, не страдая от совести и сомнений. И да, ещё я люблю схватки, люблю упоение боем. Потому что, черт, это лучшее, что у меня выходит! Но в том, чтобы умышленно потрошить человеков, удовольствия мало. Очень хорошо, что большинство людей живут в мире, в котором убийство — это преступление, совершенное, в основном, случайно, спьяну или в состоянии аффекта. А насильственная смерть окружена ореолом чего-то случающегося не с ними, ужасного и неправильного… Это счастливый мир.       Я дернулся, когда брат выдернул осколок, застрявший в карапаксе. Знаете ли вы, что панцирь черепахи чувствителен? В нем есть нервные окончания. Это, конечно, не так, как чувствовать нажатие, прикосновение, тепло или боль кожей. Человеку, наверное, было бы легче всего представить, как если зубы потрогают — это тоже живая кость. Примерно так же я чувствую грудь и спину. Я посмотрел на моего младшего брата, который дообрабатывал несколько моих ран, и с плывущим сознанием подумал, что за него, за них — я убью кого угодно, столько, сколько нужно. Потому что лично для меня их жизни важнее.        Я мрачно выхлебал остаток из кувшина, на середине перестав чувствовать вкус. Подозреваю, мои вкусовые рецепторы попросту вырубились в нокауте от такого насилия. В голове зашумело, и мне действительно постепенно стало… не легче, но похрен.

***

       Тяжелое дыхание. Шевеление рядом, в темноте. Я выбираюсь из завала в полуразрушенной лаборатории. Замершие в неестественных позах тела людей, искромсанные чем-то длинным и острым. Единственная уцелевшая неоновая лампа мигала тусклым голубоватым светом в дальнем конце комнаты, кратко вспыхивая, чтобы отбросить переменчивые тени и холодные блики в воду. В интервалы, когда лампа гаснет, в помещении воцаряется темнота. Ноги по щиколотку в воде. Медицинские инструменты, выглядящие как орудия пыток. Я иду к мигающему свету.       Нет, стой! Черт, это уже было, я уже был в этой комнате. Почему так сложно вспомнить? Голова раскалывается… Тяжелое уханье крови в висках. Я должен сразу найти выход. Здесь опасность. Он был там же — почти погребенное под кучей обломков бледное до синюшности тело, переплетения рельефных мускулов, обтянутых кожей, поблескивающий в голубоватых отсветах лысый череп. Он лежал практически на спине, придавленный опорной балкой, так что вся нижняя половина, скорее всего, была расплющена. Шея вывернута набок — он просто обязан быть мертвым, я видел его грудь и затылок одновременно.       Хруст. Мускулы на шее перекатились, труп дерганым движением повернул голову и уставился на меня. Безлицый. Свет погас. Я развернулся и в темноте постарался очень быстро найти дверь. Стена. Стена. Стена…       Тошнотворный хруст и мокрый такой треск разрываемой плоти. Сейчас он у меня за спиной, отрывает придавленную половину собственного тела. Плеск свалившегося в воду тела и быстрые приближающиеся шлепки. Я не отвлекался, я искал дверь. Свет включился — ах, да вот же она! Схватился за ручку, дернул. Её заклинило… Черт, я должен был в самом начале подобрать кусок арматуры, чтобы отжать дверь, а я этого не сделал! Шлепки за спиной. Я резко обернулся, чтобы увидеть эту мерзкую тварь, бегущую ко мне на руках, с волочащимися за ней внутренностями. У нее было моё собственное лицо, только без маски, с темными поблескивающими, как фасетчатые, глазами без радужки и зрачков. А потом он… я… распахнул влажно блестящую черную пасть от скулы до скулы с набором острых белых зубов.       Я дернулся, ударился челюстью, почувствовал, как куда-то проваливаюсь. Меня подхватили сильные руки и вернули на лавку.       — Раф… ты горишь…       Желтое пламя огарка, оставшегося от сальной свечи, желтые блики на нижней части лица и руках Майки. Он наклонился, и свет выхватил его глаза. Обеспокоенные.       — …у тебя жар… ты меня слышишь?       Огонь.       Всё вокруг охвачено пламенем. Широкая черная фигура на его фоне, в тускло отражающих огонь доспехах, чем-то смахивающая на Терминатора. Он что-то говорил мне. А я горел. Особенно горели бок и плечи.       — …ты уничтожил человечество… просто умри сейчас. ЭТО — СПРАВЕДЛИВОСТЬ…       — Пошел в жопу, гандон! Какого хера?! Свали нахуй из МОЕЙ ГОЛОВЫ!       И снова в каморке под крышей, жадно хватая ртом воздух. Как будто действительно горел. Брата в комнате не было. Что происходит? Деревянные балки, освещенные тусклым лунным светом, скудно пробивающимся в зазоры, и неплотно закупоренное окно. Моя постель стоит прямо под скатом, так что я могу крышу рукой достать. Мне холодно. Тело наполнила дикая слабость. В ночном освещении любуюсь выхваченным одним из лучей участком доски, щедро увешанной паутиной. В серебристом коконе, судорожно поджав лапки, слегка покачивается высохший паук. Что за гадость.        Город. Человеческий город, окруженный белой стеной из какого-то гладкого материала. Белый город, окруженный выжженной землей и колючей сеткой. На вышках орудия, направленные на стену зелёного леса. И тут лес задвигался. Из него полезли твари. Сотни, тысячи монстров, похожие на серо-коричневую многоногую волну.       Ноги тонут в слизи, пол облеплен большими влажными коконами, они же на стенах пещеры, в которую оборвался искусственный бетонированный коридор. Стена белой толстой пленки с сетью проступающих вен. Некоторые — толщиной в мою руку. Эта штука натянута изнутри какими-то шарообразными буграми. Колонны из арматуры, увешанные жгутами и подтеками бедно-красной, органического вида дряни. Колонна, похожая на огромный зуб, поднялась. Запрокинув голову, проследил за ней и увидел голову. Уродливую башку исполинского монстра без привычных нам двух челюстей, но с крепящимися сверху и снизу жвалами и целой уймой зубов. И всё сразу встало на свои места. Я просто не воспринимал ЕЁ цельно. Эта штука — одна колоссальная тварь, верхняя часть покрыта хитиновым панцирем. Колонны — её лапы, неспособные сдвинуть с места огромное раздутое белесое брюхо, наполненное тысячами яиц.        Я видел женщину. Я был ею. Я видел, как монстр, похожий на бронированную каракатицу, отгрызает человеку голову. Я был этим человеком. Мы одно целое, все погибающие здесь прямо сейчас. В лицо женщины бросилась другая летающая тварь.        — А-а-а!..       Усилием воли заставил себя успокоиться, тяжело перевел дыхание. Голова неподъемная и набита мокрым песком. Я снова нашел глазами клок паутины, поднял тяжелую руку, плечо свело. Да, определенно. Я всё-таки надорвал мышцы. Сел на лавке, и меня качнуло. Темно-бордовые с фиолетовыми вкраплениями полосы за ночь обозначились над ключицами — там, где крепятся мускулы с рук. На боках на моём теле проступили темные пятна гематом, там, где грубая кожа покрывала нечеловечески широкие плоские ребра, являющиеся карапаксом на спине, разделенные на боках и снова срастающиеся уже попарно в пластины пластрона на груди. Ладно, это заживет. Черепахи вообще твари довольно живучие, помню, когда Лео избили Элитные воины Шреддера, подкараулив его одного на крышах, он тоже неделю пластом лежал. А я ещё и сам ускакал с базы противника и свалился только к вечеру. Хуже, если во время побоев у меня что-нибудь порвалось в органах. Потому что внутреннее кровотечение не закроется само по себе, эта штука даже не проявится сразу, только как головокружение и слабость. Я буду терять кровь, пока рана не убьет меня. Только тут впервые я всерьёз испугался за собственное состояние. Подохнуть вот так, от какой-нибудь гребаной раны — это единственное, что действительно пугает меня. Даже не в драке. Я боец. Я всегда был сильным. И теперь мое собственное тело предало. Во рту господствовал отвратительнейший вкус дохлой крысы, за это время только усилившийся, словно живые ее товарки ещё и нагадили сверху.       Черт! Я уставился на табуретку в шагах пяти. На ней — поднос с кувшином и, похоже, завтраком. Его Майки оставил перед уходом. Куда его опять унесло одного? Идиот. А если он снова во что-нибудь вляпается? Я поднялся. Меня сильно повело направо, пол ощутимо качнулся. Я упал на одно колено и вовремя наклонился, чтобы сблевать желчью и кислым вчерашним пивом. Когда судороги прекратились, уставился в то, что из меня вышло, больше всего опасаясь увидеть там кровь. Да кто, нахрен, разберется? Я не доктор, я даже не Лео, Донни или Сенсей Сплинтер, которые обычно, чуть что, лепили на меня пластырь, поили чаем, и прочее из серии «подуть на раненую лапку». Я отодвинулся обратно, оперся панцирем на скамейку и уставился в противоположный темный угол. Перед глазами все плыло. Темнота надвинулась.       Нагая женщина. За её спиной что-то совершенно непонятное, воспринимающееся как когти и зубы. Отвратное органическое месиво, жадное, жрущее. Нечто, более всего похожее на разверстую пасть миноги… из этого торчали руки, ноги, головы полупоглощенных им людей, и они тоже шевелились и дергались. Женщина выделялась на этом фоне как черный силуэт без конкретной формы и черт. Её волосы — или что-то на её голове — текли вверх, словно мы находились в невесомости или под водой, отдельные пряди по собственной воле извивались, как змеи. Она медленно раскинула в стороны руки и подалась всем телом вперед, почти сладострастно. Словно собираясь обнять это… живое содрогающееся месиво… а потом погрузила запястья себе в живот и растянула в стороны края раны, выворачивая и раскрывая собственное чрево.       Темное помещение, также залитое водой и засыпанное обломками, в дальнем углу небольшая осыпь, а над ней — пролом в потолке, и — о чудо! Отблески пламени — там выход. На дверь за моей спиной обрушился удар. Я прибавил ходу. Но, как ни странно, чем быстрее я пытался двигаться, тем медленнее у меня это получалось. Скрежет металла. Удар и треск. А, оно уже вышибло дверь. Плеск за спиной. Взбежал по осыпи. На середине опора под ногами подалась, и упав на четвереньки, я почувствовал, что неодолимо вместе с землей скольжу вниз. Я пытался перебирать руками, чтобы остановить это.       На краю пролома в потолке на фоне пламени безмолвно стояла черная фигура Гребаного Глюка в неметаллических доспехах. Он смотрел на меня. Пальцы, твердые как железо и почему-то горячие, сомкнулись на моей лодыжке. Я обернулся, попробовал лягнуть вцепившуюся в мою ногу тварь. Но она увернулась и одним мощным рывком потащила меня по осыпи вниз. В темноту.       Сквозь сон я чувствовал, что брат снова здесь. Рядом. Он тормошил меня, чего-то хотел — кажется, переложить обратно на лавку.       Я лежу, завернутый сразу в несколько одеял, и пью из чашки в его руках. Он мне что-то говорит, а потом выкручивает и кладет на лоб мокрую холодную тряпку. Это облегчение. Я неожиданно испытываю очень сильную благодарность рукам, заботящимся обо мне. Мастер Сплинтер, мне так плохо, вы нужны мне.       Жалость. Она расслабляет, успокаивает, отодвигает мысль своей виновности, прикрываясь тем, что «это всё судьба». Посмотрите, я больной и слабый, пожалейте меня. Это прекрасное доброе чувство превращает волю в кисель, и сквозь неё в сознание легко прорываются страх, отчаяние, сомнения. Которые еще никому никогда пользы не приносили. Нет. Жалость вредоносна, особенно жалость к себе. Пожалеть и простить себя легче всего. Но если ты хочешь что-то изменить — нужно что-то делать. Особенно сейчас, когда воля нужна мне, потому что это — последнее, что у меня осталось…        Перед глазами опять все поплыло. Что это? Теряю сознание? Или слепну? Ха-ха, нет… куда банальней: я почувствовал, как по щеке вниз сползла обжигающе горячая капля… я дернулся, отвернулся к стене и испытал сильнейший приступ отвращения к себе, к безвольной тряпке, в которую превратилось тело. Да, правда, я не особо сострадателен к кому бы то ни было. И для себя выпрашивать сострадания не буду. Возьми себя в руки, сраный ты кусок дерьма!       Естественно, всё так не закончится. У меня осталось слишком много обязанностей, я не могу бросить младшего брата сражаться с этими хмырями одного. Он не справится.       Тяжелые черные облака, застилающие небо. Нет. Это клубы дыма, подсвеченные снизу багровыми отблесками. И в небо взвиваются в потоках горячего воздуха снопы искр. Горит город. Среди охваченных пламенем домов мечутся люди. Одни убегают, другие настигают и убивают их.       Стены комнаты сложены из крупных грубых каменных блоков. Комната освещена факелами в креплениях. Резким контрастом с интерьером — железный стол, очевидно, установленный здесь совсем недавно. Двое тащат к нему худого бледного человека со светлыми волосами. Он извивается в руках своих палачей, в какой-то момент запрокидывает голову; через дыру в гобелене неожиданно отчетливо я вижу его лицо с тонкими правильными чертами, изможденное болезнью и искаженное ужасом и страданием.       — …пойдя дорогой смертной тени, не убоюсь я зла… ибо Ты со мной… — кричит пленник, пока его приковывают к столу лицом вниз.       Улица горящего города. Труп совсем молодой женщины, ещё девочки, в разорванной юбке, не скрывающей белые безвольно раскинутые в стороны ноги. Её горло перерезано. Фигура в доспехах на фоне разрушенного дома, он снова смотрит на меня. Звука нет, если он что-то говорит — я его не слышу, он поднимает руку и безмолвно указывает на приземистую крепость на фоне затянутого багровым дымом неба.        Я очнулся, тяжело дыша, окончательно запутавшись в двух наброшенных на меня одеялах. Снова ночь? Или это всё ещё та, первая ночь? Какая часть моих пробуждений была болезненным бредом вроде того горящего города? Я повернул голову — табуретки с завтраком не было. Табуретка стояла под стеной — на ней сидел Майки, завернувшись в один из наших плащей. Второй плащ — на мне, поверх двух одеял. Кажется, в его понимании «укрыть» и «спеленать» — мало различимые понятия. Я пошевелился, снова чувствуя слабость и легкость в голове на грани с головокружением. Интересно, сколько я валялся здесь, как избитый пес?       Естественно, всё так не кончится. Конечно, я не сдохну — слишком большая роскошь. Не дождутся, падлы! Что случилось на той базе? Случилось, что все враги — суки. Что это за странные мистические видения, которые мне снились? Пророчества? Голос моего подсознания? Нет, это гребаная хуйня, и никакого глубинного смысла я в ней искать не собираюсь. Нажираться надо было меньше… вот что. Чтобы я еще раз хлебал ту отраву. А, да, все враги — суки. И первая сука — хмырь, что заведует этими сраными зомби. Поймаю — выдеру как суку!       Я поднялся с лавки, оперся на стену, чтобы не грохнуться снова, и, посмотрев на то место, где в предыдущий раз отключился, возненавидел и запрезирал свою слабость ещё сильнее. Это унизительно.       На этот раз не хлопнувшись по дороге, сам налил себе воды. После чего нашел свои саи и медленно, через слабость и головокружение, концентрируясь на каждом движении так, словно сейчас заново учу их, начал выполнять своё ката. Из стойки хейко-дачи, ноги на ширине плеч, медленно перехожу в дзенкуцу — носок впереди стоящей стопы смотрит вперед на противника, стопа сзади стоящей ноги развернута наружу на сорок пять градусов. Расстояние между передней и задней стопами — две ширины плеч, передняя нога согнута в колене. Одновременно делаю движения руками, я ловлю оружие воображаемого врага и отвожу его и бросаю. И второй выход из этого же положения — отвожу оружие и делаю встречный выпад левым саем в брюшную полость. Короткое помутнение сознания. Оступившись, завалился на одно колено. Ах ты ж блядь…       Была мысль, что это бесполезно, я лишь напрасно мучаю себя… Ну что ж, это всяко не бесполезней, чем эта мысль.       Знаете, подавлять свои страхи и сомнения — глупо. Это то, что никак не поймет один из моих братьев: чем больше согнешь пружину, тем сильнее она тебе врежет, стоит слегка расслабиться и отпустить. А сдерживать себя постоянно — это не дело. Эмоции нужно не подавлять, а замещать.       Что, урод? Крутой? Хочешь дальше валяться здесь, как мешок дерьма! Хнычешь, как баба! Тряпка! Больно? Тошно? Думаешь, что это худший момент в твоей жизни? Ха! Поверь, этот момент еще не настал! Так что двигайся, слабак, сопля, неудачник… ничтожество! Вставай! ВСТАВАЙ!        Меня снова накрыл приступ бешенства. И я с удовольствием отметил, как выброс адреналина в кровь уменьшил боль, а волна горячей удушающей ярости выжгла из сознания сомнения и страхи подобно тому, как раскаленное железо выжигает заразу из раны. Ну вот, я сконцентрировался на цели всецело, никакие левые мысли больше не отнимают силы и не ослабляют волю, пусть даже когда цель — вгрызться в горло врага, и она не слишком божественная… ну и что, можно долго рассуждать об источнике, откуда берешь силу, но по мне лучше больше думать о том, на что эту силу используешь.       Я тренировался, может, минут двадцать, но после этого почувствовал себя гораздо лучше. Так уж получилось, что у меня нет сейчас других методов лечения. Но во всех медицинских практиках говорится, что настрой очень важен. Говорят, что при сильном желании исцелиться, при сильной решимости и вере в своё выздоровление можно поправить зрение, перебороть рак, и какие там чудеса только ни приписывали. Я не собираюсь сомневаться в этом.       Как будто у меня есть выбор.       Закончив, я чувствовал себя более усталым, чем после ежедневной утренней двухчасовой тренировки с братьями. Кстати, Майки так и не проснулся. Я накрыл его вторым своим одеялом. Сам простудится, идиот. Мне, что ли, с него сопли вытирать? Он, наверное, действительно напарился со мной. Вернувшись в постель, я, похоже, вырубился почти сразу.        Черная комната и плеск воды. Снова мысль, что если я обернусь, белесая тварь точно меня догонит. Искать в этом сне тайный смысл? Разгадать его и найти ключ ко спасению или исцелению? Что за бред! Это просто тупой сон. Мой сон. Я сконцентрировался, и в руке появился дробовик. Разворот. Дуло уперлось в белую безлицую морду. Грохот выстрела — и ошметки черного мяса в воде.

***

      На лавке под скосом крыши, накрытый одеялом, лежал черепаха–мутант, и сейчас его дыхание впервые за двое суток успокоилось и выровнялось во сне. И он, посапывая, сладко улыбался. ---------------------------------- * «Димун! О, мун Дью!» — франц: «Демон! О, мой Бог!» — на самом деле в Арагоне говорили на арагонском и сардийском, ныне почти вымершие языки, относящиеся к итало-романской подгруппе, но ввиду того, что описанная местность постоянно переходила из рук в руки между Францией и Арагоном, простые крестьяне, скорее всего, говорили-таки на французском. * Крой в то время почти не развит. Верхняя одежда как мужчин, так и женщин — узкое блио с боковыми разрезами и длинными рукавами. Мужской костюм: нижние детали — брэ, шоссы и рубашка; верхние — пелиссон и блио, плащ (у путешественника), обувь и головной убор. Брэ — аналог современных трусов. Шьется из льна, в общем, натуральные ткани, в идеале белого цвета. На талии подвязываются поясом, куда крепят кошелек, ключи и проч. Шоссы — аналог современных чулок, подвязывались тесемками к брэ или, если не было последних, прямо к ноге чуть выше колена. Это исключительно мужская одежда. Женщинам носить нижнее белье не положено, только нижняя юбка, и в период менструации в церковь ходить запрещалось, дабы святой пол не загаживать. * Барнэйб-Джозеф — у французов существовала мода на двойные (и больше) имена. При том, что пользовались в основном первым. Но если человеку нужно было сменить имя, он просто назывался вторым или третьим из своего «полного» имени. * Арагон — упоминание об Арагоне относится к 828 году, королевство существовало в 1035–1707 годах на территории современной Испании и Франции (основная его часть), но в разные периоды, ввиду политических интриг и удачных и неудачных завоеваний, пополнялось островами Средиземноморья и участками территории на берегах. * Если дорогие читатели мне сейчас радостно выкрикнут, что Чингисхан-де благополучно скончался в 1227 г., т.е. за 20 лет до указанных событий, поверьте, я это знаю. Но спойлера не дождетесь. Х). Все в свое время. * Монспессуланус — нынешний Монпелье, город на юге Франции. В 13-м веке политическая картина несколько отличалась, с 1213 г. эта область перешла во владение Арагонских королей. * Название Сен-Кристоль я не меняла, и это современное название все же, думаю, лучше, чем откровенно вымышленное. По крайней мере, церковь Сен-Кристоль в то время уже существовала. * 1248 г. — время начала Седьмого крестового похода к Святой Земле через Египет. Но ввиду большой задницы, случившейся в Европе непосредственно, крестоносцы вместо Египта, очевидно, были развернуты примерно на 90 градусов в сторону Рима. * Да, во многих крестьянских домах того времени даже не было печных труб, они коптились в дыму в доме размером с вашу залу вместе с детьми и имевшейся домашней скотиной, а в остальном здесь описывается то самое прекрасное романтическое рыцарское средневековье, в которое многие мечтают попасть.