Чужое небо

      Это их самый счастливый день. Они запомнят его навсегда, и потом будут рассказывать своим детям и внукам, как было весело и здорово, глядя на пожелтевшие фотографии, а на губах будет играть улыбка. Такая искренняя, естественная, как сейчас, в этот самый момент, когда она смотрит на него, в его карие глаза, что светятся безграничной любовью к ней. Он бережно обнимает ее за талию, прижимая к себе еще ближе, чтобы чувствовать биение ее сердца и тепло ее тела. Они кружатся по огромному залу под медленную музыку, не обращая внимания ни на кого вокруг. Это их день. Только их и ничего в этом мире уже не важно.       На нем идеально сидит черный смокинг, бабочка на шее, а волосы, его светлые короткие волосы, как всегда, немного растрепаны. Но это ничего, ей нравится. Она улыбается, глядя на него, и понимает: теперь он принадлежит ей. Целиком и полностью, без остатка — принадлежит только ей одной. Сейчас, в этот самым момент, когда музыка течет рекой, и они кружатся в этом огромном помещении нет никого, кроме них. На всей земле больше никого нет, кроме них двоих. Он и она. Отныне и навсегда вместе. Он и она.       Девушка прижимается к нему ближе и шепчет прямо в губы «люблю» ожидая услышать в ответ ровно то же самое. Но не слышит. Она чуть отстраняется, заглядывая в глаза: его лучистые карие глаза теперь выглядят безжизненно. Розовые губы вдруг окрашиваются алым цветом, и густая кровь тонкой струйкой сбегает по подбородку. Она кричит, прижимая бледные руки ко рту, но ни единого звука. Лишь жуткая, звенящая тишина и падающий на колени, истекающий кровью возлюбленный. Сквозь застилающую пелену слез, она видит тусклый блеск в свете электрических ламп, а потом… боль. Вспышка адской боли пронзает ее тело, и она вновь кричит, прикладывая руки к месту ранения. Чувствует, как сквозь пальцы сочится что-то горячее, липкое. Опускает взгляд на живот — кровь быстро расползается по белому кружеву свадебного платья. Весь мир вокруг окрашивается в бордовые тона, ноги подкашиваются, она падает на каменный пол рядом с ним. Он уже не дышит, его глаза безжизненно смотрят в расписной потолок. Не обращая внимания на боль, она сжимает его руку, беззвучно шевеля губами — молясь.       Гулкие шаги эхом разлетаются по помещению, заставляя ее вздрагивать. Она видит черные мысы ботинок, а потом ее голову резко поворачивают, вынуждая смотреть в глаза своего убийцы. Его лица не видно за маской, все тело скрывает белый комбинезон, в каких ходят работники атомных станций. Но его внимательные серо-голубые глаза — единственное, что проступает из-под маски — долго смотрят на нее. В них нет ни сострадания, ни милосердия, лишь интерес.       — Ты, — шелестит голос убийцы над ухом, — моя, — он склоняет голову на бок, ведя указательным пальцем по ее щеке, и от этого прикосновения по телу разливается обжигающий холод. Все пространство начинает медленно погружаться в алую дымку, которая обволакивает девушку, проникая в легкие, причиняя колоссальную боль. Дышать становится все труднее, в глазах темнеет, холод завладевает ей и она начинает проваливаться в бездну. Закрывает глаза, не в силах бороться с этим ощущением, с неминуемой гибелью. Последний вдох и выдох…       Кира резко распахнула глаза, втягивая носом воздух. Живот скрутило от боли, шатенка закашлялась, садясь. Что это была за чертовщина? Никогда в жизни ей не снились подобного рода сны. Даже кошмары никогда не мучили. А тут… так все реалистично, ярко, красочно и боль была настоящей. М-да, сказывается влияние Зоны. Выбираться надо отсюда. Да как можно быстрее, пока еще чего не приключилось… В ноги ударил тонкий луч света, и девушка подняла глаза на светившего: Паша обеспокоенно смотрел на нее.       — Все нормально, — прошептала Самойлова. — Сон хреновый. Пойду, покурю.       — Ты же не куришь? — полу спросил, полу констатировал Вершинин, выгибая одну бровь.       — Значит, воздухом подышу. Спи! — она поднялась на ноги, направляясь в сторону мерцающей полоски света.       С высоты, с безоблачного голубого неба, пригревая землю и растапливая снег, светит яркое солнце. По дорогам бегут ручейки, мерцая в полуденном свете, звенит капель, ветер разносит по округе звонкое чириканье птиц. На деревьях уже завязываются почки, кое-где пробивается зеленая трава. В воздухе витает аромат весенней свежести, наполненной жизнью пробуждающейся от зимней спячки природы. Так хорошо, комфортно, слегка прохладно. Налетевший ледяной порыв заставляет застегнуть до этого распахнутую куртку и немного поежиться от холода, ускоряя шаг, крепче сжимая в руках обернутый в газету букет алых роз. Для нее. Для той единственной, что после всех приключившихся бед, стала для него спасением, лучом света в этой непростой, погруженной во мрак, жизни.       Он быстро поднимается по ступенькам подъезда на шестой этаж. Вот уже показывается дверь квартиры. Настроение приподнятое, на губах сияет улыбка. Звонок. Но нет ответа. Не слышно вечно работающего радио, звука ее голоса. Она должна быть дома. Может, выбежала в магазин? Он еще раз надавливает на черную круглую кнопку, слышит переливистый звон по ту сторону двери, который затихает через пару секунд и снова наступает тишина. Он запускает руку в карман куртки, вытаскивая связку, но стоит поднести ключ к замочной скважине, как он замечает царапины. Множество царапин на замке, ручке, железном косяке. Что за чертовщина? Сердце начинает стучать быстрее, появляется недоброе предчувствие. Быстро распахнув дверь, он влетает в квартиру: перевернутая мебель, пух из разорванных подушек медленно опускается на пол, где отчетливо виднеются крупные капли крови. Взгляд метается по узкому коридору, натыкаясь на воткнутый в дверь ванной охотничий нож, держащий измятый лист бумаги, на котором впопыхах написано: «Авторемонтный завод, блок Д». Этих слов хватает, чтобы все понять. Розы, словно в замедленной съемке, падают на пол, поднимая в воздух перья и пыль. Руки сжимаются в кулаки, злость разрывает на части. Ну, Стас. Ну, гнида, — проносится в голове, когда он сбегает по ступенькам. — Увижу, убью.       Ее мольбу отпустить, не причинять ей боли, он слышит еще до того, как успевает переступить порог нужного здания. Они где-то внутри этого пустого, заброшенного корпуса. Хорошее место для расправы. Нет ни посторонних глаз, ни ушей. Никто ничего не узнает. Шаги эхом разлетаются по помещению, под ногами хрустит песок, пыль, железная стружка, осколки битого стекла. Вдруг по зданию прокатывается громкий детский плач, и от этого звука его сердце уходит в пятки. До последнего он надеялся, что ее не тронут, ведь она всего лишь ребенок. Трехлетняя малышка, еще не понимающая ничего в этом мире. Но нет. Этот подонок не остановится не перед чем… Выйдя в относительно свободное помещение, видит: его жена с рассеченной губой, из которой на светлое платье капала кровь, сидит, прикованная к железному станку, а дочь… Стас стоит на коленях позади нее, его тяжелая мужская рука обхватывает ее хрупкие плечи, в другой он сжимает пистолет.       — Отпусти их, — гремит голос мужчины, обращаясь к захватчику.       — Смотри, кто это? — спрашивает у малышки Станислав. — Папочка приехал, — улыбнулся он, но в следующее мгновение взгляд его серых глаз становится жестким и холодным, а девочка в его руках хнычет вновь. — А папочка помнит, что западло кидать своих? Что не по понятиям это? Помнит, что за это на перо сажают?!       — Мы все решим. Только отпусти их, они здесь не причем.       — Решим. Вот прямо сейчас и порешаем, — соглашается уголовник, сверкая золотым зубом. — Скажем, сотка. И я все забуду.       — Э, брат, — раздается сбоку голос, привлекая к себе внимания. Мужик, шкаф два на два, поднимает изувеченную руку, на которую была наложена изрядно пропитанная кровью повязка.       — Ах, да, — словно бы вспоминая об этом инциденте, протягивает главарь. — Баба твоя парню моему руку продырявила, ножом кухонным. Так что, накидываем еще десятку за моральный ущерб, — он чешет дулом пистолета свой висок.       Несмотря на всю эту хреново сложившуюся ситуацию, от этого небольшого рассказа губы складываются в легкой ухмылке. Он всегда знал, что она не сдастся просто так. Тем более после всего того, что с ним, с его жизнью произошло. Она была готова драться за себя, за дочь, за мужа, и они, эти ублюдки, посмевшие втянуть их в эту разборку, почувствовали это на своей шкуре.       — Отпусти их, Стас, — вновь просит он, чувствуя, как внутри все закипает. — Мой косяк, мне и отвечать. Не им. Мне.       Хотя, по большому счету, они сами виноваты. Нужно было слушать его, когда он говорил, что выбрали не лучший момент для дела. Что это всего лишь уловка, капкан, в который они попадутся, стоит только высунуть нос из норы. Но кто будет слушать, когда впереди перспектива сорвать куш раза в три больше обычного? Вот и поплатились жизнями четверых своих, а еще шестерых замели менты. У него, как у КГБшника, хоть и лишенного своего звания и карьеры, обвиненного в измене Родине, осужденного условно, остались связи в милиции и комитете, которые были не прочь закрыть глаза на деяния некоторых преступных авторитетов и их подельников, разумеется за кругленькую сумму. Но в этот раз… чего греха таить, он даже пальцем не шевельнул, чтобы отмазать этих тупоголовых амбалов от тюрьмы. И вот к чему это привело…       — Так отвечай, родной! Сделай, что должен был, да бабки отдай и все будет в ажуре. Никто не пострадает, — Стас проводит дулом пистолета по бледной от страха и мокрой от непрерывно текущих слез щеке ребенка, отчего она дергается, вырываясь из ослабшей хватки и ураганом несясь к отцу.       Эффект неожиданности, сработавший на руку. Пока захватчики стоят в замешательстве, он быстро выхватывает из-за пояса два заряженных пистолета. Дочь, бегущая к отцу, только на середине помещения, а значит — на линии огня. Стрелять опасно, бездействовать опаснее вдвойне. Что же делать?.. Алая дымка, возникшая из ниоткуда, начинает стелиться по земле, заволакивая собой все пространство. Дышать становится тяжело, в глазах все меркнет. Но усилием воли он сохраняет норовившее ускользнуть сознание и ловит споткнувшуюся обо что-то дочь. Девочка падает в его крепкие руки и…       — Она должна умереть, — шелестит над ухом чей-то голос, но ему все равно: его дочь, его малышка, его маленькая непоседа — не двигается в его руках. Ее большие почему-то зеленые глаза быстро угасают, из уголка рта начинает струиться кровь, так ярко контрастируя с белой кожей. Он смотрит на свою жену, силуэт которой проступает сквозь плотную туманную завесу, но и она не шевелится, безжизненно опустив голову. Что-то не так… ведь глаза у его девочки — голубые, а любимая женщина выглядит иначе: волосы темнее, обводы фигуры гораздо тоньше, совсем как у юной девчонки… Что-то не так…       Капитан дернулся, больно ударяясь локтем о стену. Пелену сна мгновенно сняла разлившаяся по руке острая боль. Поморщившись, Костенко окинул взглядом место, в котором находился: все то же темное помещение бывшей кухни кафе, где они укрылись от непонятной грозы и этого странного Проводника. Девчонка, которую он взял в заложники, мирно спала на коленях у Вершинина, сам же парень вглядывался в проем, где минуту назад исчезла Самойлова.       Кира остановилась возле входа в кафе, не решаясь переступить порог и выйти на улицу. Было еще темно, но небо уже окрасилось красно-золотыми цветами рассвета. Ничто не нарушало идеальную тишину, не было даже ветра. Не будь она в этой Богом забытой дыре, наслаждалась бы видом, предрассветным безмолвием, красотой природы, когда она только-только начинает пробуждаться, сбрасывать с себя пелену ночи. Этой утренней прохладой и свежестью, дымкой легкого тумана, стелющегося по земле, едва слышным щебетанием просыпающихся птиц. Было так хорошо, комфортно, что на мгновение, на одно лишь мгновение, она забыла о зараженной радиацией местности, всех ужасах, творящихся в ней, и ощутила себя в загородном доме своей бабушки, где в детстве проводила каждое лето…       — Не спится? — голос Кости прервал ее размышления, возвращая в жестокую реальность.       — Сон дурацкий приснился, — кивнула шатенка. — А ты? Уже выспался или даже не ложился?       Парень усмехнулся, окидывая взглядом улицу и вспоминая свой собственный, специфичный для Зоны сон…       Все вокруг какое-то странное, неестественно зеленое и мерцающее. Где-то впереди слышится шум города, его работающие заводы и проезжающие машины, но он здесь. На краю какого-то обрыва. За его спиной возвышаются многовековые деревья, в свете звезд, луны и прожекторов летающих вертолетов отбрасывающие уродливые, пугающие тени. Там, в чаще этого жуткого леса, раздается какой-то шорох, шелест, тихий писк или скрип, злобное шипение. Надо перебраться на другую сторону и тогда… а, собственно, что тогда? Все это закончится? Ну да, как же. Все это закончится, стоит ему только захотеть. Стоит понять, что это — всего лишь глупый сон, как он проснется.       — Тебе меня не достать, — спокойно произносит он, опускаясь на край обрыва и свешивая ноги вниз. — И ты это знаешь, но все равно пытаешься. Не надоело, а?       — Глупый мальчишка! — от громыхнувшего вблизи голоса любой другой бы подпрыгнул на месте, но только не этот парень. Он продолжает сидеть на краю обрыва, разглядывая природу вокруг.       — Как скажешь, — пожимает плечами. — Что на этот раз? Апокалипсис? Полчище плотоядных тараканов, пожирающих город? Или снова покажешь мне смерть младшей сестры? — юноша вскидывает голову, смотря на нависшего над ним человека в белом комбинезоне.       Сторож смотрит на него своими ледяными серо-голубыми глазами. Наверное, это навсегда останется для него загадкой: как обычный пацан смог выдержать Его тяжелый взгляд? Как смог сопротивляться Ему, смог не подчиниться? Ведь такого никогда прежде не происходило. А этот юнец… он просто продолжал играть с ним в гляделки, и это в разгар ночи, когда даже сама Зона отступает назад, не в силах противостоять ему!       — Ничего, — вдруг спокойно произносит Проводник, — ничего, чтобы касалось твоих родных.       — Что, все-таки конец света? — сужая глаза, интересуется парнишка.       — Приведи ее ко мне, — звучит так, будто это приказ, а над пропастью из белесо-алого тумана медленно формируется силуэт человека. В воздухе зависает подобие куклы, но порыв ветра срывает пелену, представляя знакомые очертания.       — Нахрена? — выгибает бровь юноша. Казалось, такая просьба вовсе его не удивила, что на самом деле было абсолютно не так.       — Она должна умереть.       — Ну да, все просто и понятно, — ухмыляется он. — А если я откажусь? Постой, дай угадаю! Я умру? — с его губ не сходит улыбка. — Забавно, если учитывать то, что ты даже на мой разум воздействовать не можешь, — он поднимается на ноги, оказываясь лицом к лицу со своим собеседником. — Она не сдастся тебе просто так, знай это, — щелкает пальцами, будто гася свет. Все погружается в темноту и тишину. Он все еще в Зоне…       — Не ложился, — решил соврать он, дабы не вызывать кучу лишних вопросов, на которую едва ли сам себе может дать ответы. Он поджег очередную сигарету, предлагая и Кире, но та отказалась. Выпустив в воздух тонкую струйку сизого дыма, он вдруг усмехнулся: — О, это, кажется, за нами, — указывая на дорогу, по которой медленно вышагивала овчарка. — Пойду, разбужу всех.       Костя исчез в глубине здания, а Кира смотрела на приближающуюся собаку. Зона все же странно себя ведет. Как капризный ребенок: то пытается их всех убить, то спасает. И кто знает, что сейчас у нее на уме — загрызет ли их это чудо природы или выведет за границу? За спиной вдруг раздалось шуршание, и девушка резко обернулось. Перед ней стояла маленькая девочка, лет десяти, с косичками и в красном платье. Зона, — промелькнула мысль, оказавшаяся верной.       — Друзья ждут тебя, — произнесла девочка. — У них осталось мало времени. У вас у всех мало времени. Он выбрал жертву и придет за ней. Поторопитесь. Она, — Зона указала на собаку, — проводит вас.       Ребята живы, — облегченно подумала шатенка. Господи, неужели все это скоро закончится? И они наконец-таки смогут выбраться из этой дыры?! Но сможет ли выбраться она? Ведь до сих пор она даже не задумывалась над тем, что станет с ней там, за границей? Исчезнет ли она? Умрет? Или продолжит жить в этом мире? Неизвестность пугала гораздо больше смерти…       Собрав свои нехитрые пожитки, все вместе они двинулись по разбитой дороге. Во главе колонны — овчарка и Костя, который, казалось, не боялся животного, а даже наоборот иногда наклонялся, чтобы потрепать ее по голове. Этот жест, легкий и непринужденный шаг — будто он шел не по опасной местности, а гулял по парку. Сказывались годы, проведенные здесь. И что сподвигло его сюда влезть? Наверняка банальный интерес и жажда приключений, ведь тогда ему было всего семнадцать лет. Но, как бы там ни было, она не решилась спрашивать. Вероятно потому, что боялась узнать что-то о родителях. Вдруг здесь, в этом мире, они были нормальными, заботливыми мамой и папой, помогающими и поддерживающими своих детей во всех начинаниях, успокаивающими в сложные моменты жизни, а не сдвинутыми на исследованиях Арктики людьми, круглогодично просиживающими за полярным кругом в компании кучи оборудования и белых медведей, не удосуживаясь даже узнать, живо ли вообще их чадо. Занималась маленькой Кирой только бабушка по маминой линии — Тоня, с самого начала не одобряющая фанатическое увлечение своей дочери и ее мужа… Подавив вздох разочарования, девушка уставилась себе под ноги.       — Что-то не так? — тихо спросил Костя, отчего шатенка вздрогнула и подняла на него немного грустный взгляд.       — Да так, вспомнила тут… а, не важно, — она махнула рукой и, повернувшись к Костенко, поинтересовалась: — Где ты машину бросил?       — Возле небольшого магазинчика, — капитан указал куда-то в сторону, — не очень далеко отсюда.       — А бензина-то хватит, чтоб свалить? — Павла уже давно мучил этот вопрос, но ответа не услышал, что напрягало.       — Все хорошо, Паш, — Аня, до этого молча шедшая рядом, нежно коснулась его руки, искренне улыбаясь. — Все хорошо…