На краю кровати

Случаются дни, когда солнце на небе сияет ярче, а небо кажется выше. Бывают минуты, когда, подгоняемый попутным ветром, ты бежишь по совершенно пустой улице, слушая высокий свист в ушах, и не можешь сдержать улыбки. Иногда в череде обычных будней выпадают часы полной отрешённости от реалий времени, и тогда тело и душу охватывает чувство неимоверной свободы, чувство без рамок, чувство, когда ты готов просто растаять в согреваемом лучами влажном воздухе. Свобода... её ищет каждый, но не всякий находит. Кто, зачастую даже не знает, с чего начать поиски, а уж тот, кто находит, готов цепляться за неё до последнего. Кто-то ищет свободу в плавных изгибах масляного штриха на грубом холсте, высматривая её в дерзких и ровных штрихах, создаёт свои образы, оживающие на глазах обывателя. Кто-то готов вслушиваться в каждый звук, улавливать скрытые мелодии, часами пытаясь создать совершенную музыку, чтобы потом уйти в неё, обретя свою свободу. Кто-то терпит физические раны, потирая разбитые колени, пережидает месяцы, оправляясь от ушибов и переломов, ради того, чтобы покорить горную вершину. Мы стремимся в небеса, теряемся в формулах, переживаем войны минувшего прошлого, строчим поэмы в тетради, и всё ради того, чтобы почувствовать себя хоть на мгновение свободным в том, что делаем. Свен знал, что такое свобода, и мог похвастаться тем, что нашёл её в довольно раннем возрасте. Хотя, кто знает, может судьба уготовила ему такую свободу ещё до появления его самого на свет, для начала подарив свободу его отцу, который, в свою очередь, открыл её тайны совсем юному сыну. Так наследие Йепа Крамера вступило в силу: лёд стал для Свена его домом, воздухом, жизнью. Тем самым временем в Норвегии, в маленьком Хёнефоссе Ховард даже не подозревал о существовании бега на коньках. Родившись в обычной семье, он был уже вторым ребёнком, где родители едва задумывались о том, что их сын когда-нибудь станет самым прославленным конькобежцем Норвегии. Но одна случайно замеченная трансляция, одна искра интереса, одна брошенная на воздух фраза, и мальчишка уже не мыслил себя без коньков. Так шло время, и Ховард почувствовал свою свободу: скорость, от которой сердце замирало в бессилии справляться с внутренним трепетом, и холод ледяного трека отныне и навсегда стали всем, чего он хотел от жизни. Ничего не изменилось и в тот поистине знаменательный день, когда канадский конькобежный овал собрал в своих стенах не только тех, о ком кричат газетные статьи и говорят телевизионные эфиры, но и тех, кто добирался изо всех концов света, чтобы стать свидетелем спора со временем за право быть быстрее его границ. Ховард плохо спал в ту ночь. Мысли роились в голове, словно осы в улье, его мучила странная неопределённость, не покидавшая его уже столько времени, и от которой он вымотался морально так же сильно, как и от физической боли в колене. Надо признать, боль в колене накануне гонки пришлась совсем некстати и из-за того беспокоила его чуть больше всех остальных проблем, но даже она не спасала его от бесконечных скитаний по причинам всего, что происходило с ним. Что же он сделал не так, что на его долю выпала эта чёртова ситуация? Зачем он допустил в свою чистую от лишних сомнений голову мысли о том, что всегда обходило его стороной, зачем позволил себе... влюбиться? О да, он больше не видел причин сомневаться. После вчерашнего вечера все признаки, как и говорил Крис, теперь лежали на поверхности. Теперь он знал, что наутро будет не в нужной форме, а внутренние терзания не дадут откатать на нужном уровне. Если, конечно, колено не подведёт раньше чувств. Свен тоже уснул не сразу. Вечер, проведённый в непосредственной близости с Ховардом, не прошёл для него бесследно, и, к его безумному страху, он осознал, что где-то в его идеальной стене появилась крошечная брешь. Совсем незаметная, больше похожая на трещину, но которая могла в будущем разрастись, пойти в длину, в ширину и, в конце концов, заставить рухнуть всё то, что он так старательно оберегал от наихудшего сценария развития действий. Свен тихо застонал, уткнувшись лицом в подушку. Ему хотелось поскорее уснуть, чтобы наутро забыть обо всём, что могло пойти не так, забыть этот по-северному холодный взгляд и наутро снова проснуться тем Свеном Крамером, каким его привыкли видеть. Прежним Свеном Крамером. Впрочем, Свен в тот день мог ни о чём не волноваться. Его время ещё не наступило, а вот Ховарду стоило бы задуматься над целью. Восьмое ноября — день первой гонки для специализирующихся на коротких дистанциях, и от норвежской команды выставлялось немало спортсменов, впрочем, как и от голландской, однако главная разница между двумя конькобежными державами заключалась в их главных козырях: все знали, что Король трека слыл мастером на длинных дистанциях. Ховард же проявлял себя в качестве спринтера, и потому Кубок мира начался для него немногим раньше Свена. Этим утром пришлось завтракать в два раза быстрее обычного, но даже в таких условиях он не избежал встречи со Свеном. Голландец нашёл его возле одного из столов, когда Ховард наливал молоко в миску, наполненную чем-то, по форме напоминающим хлопья. — Утра, Тень. Ховард не сразу заметил Свена рядом, но коротко улыбнулся ему, чувствуя, как что-то внутри снова предательски щекочет грудь. — Утра, — ответил он, следя за тем, чтобы не перелить молоко через край. — Хотел пожелать удачи... погоди, сейчас перельёшь, давай мне, — Свен поставил свою миску рядом, чтобы залить её содержимое, и Ховард протянул ему графин с молоком. — Я в тебе уверен. — Спасибо. Но тебя там будет ох как не хватать, — ответил Ховард, хитро глядя на друга. — Сидишь тут, задницу греешь, как старушка. Свен фыркнул. — Неправда. Согревать-то некому, — ехидно ответил Свен, и Ховард с трудом удержался от того, чтобы не покраснеть. — Чем займёмся после гонки? — спросил он вместо этого. — Даже не знаю, — развёл руками Свен так, словно извинялся за что-то. — Я остаюсь сам на себя, у остальных сегодня забеги. Так что после завтрака — тренировка, это однозначно. Может, даже не смогу посмотреть, как ты катаешь. А потом... кто знает, у тебя даже времени не будет на меня. — В каком смысле? — удивился Ховард. — Ну, кто знает, может, тебя на части порвут журналисты после твоей победы. Или устроят банкет в твою честь. — Странно слышать такое от тебя, Свен, — усмехнулся Ховард. — Обычно ты признаёшь только банкеты в свою честь. Но так и быть, я достану для тебя пригласительный, раз ты так настаиваешь. Свен закатил глаза, похлопав друга по плечу. — Не льсти себе только. — Вообще-то это была твоя идея. Свен удалился за стол к парням из своей команды, оставив Ховарда наедине с миской хлопьев, смехом обсуждавших что-то норвежцев и узлом внизу живота. Когда норвежская команда прибыла в ледовый центр, внутри него уже вовсю кипела жизнь. Множество промоутеров и работников обслуживания центра крутилось вокруг да около, охрана оцепила все входы и выходы, организаторы с фирменными бейджами на груди постоянно проверяли подчинённых на готовность — сегодняшняя гонка открывала сезон, а потому каждая мелочь обязана была произвести неизгладимое впечатление, все неровности льда заглажены, все места на трибунах очищены, мультимедийное оборудование настроено, проще говоря — всё следовало быть идеальным. Их нельзя не понять: случись чего, заглаживание инцидента влетело бы руководству в круглую сумму, а репутация оказалась бы здорово испорченной, чего меньше всего хотелось как организационным верхам вплоть до правительства, так и самим спортсменам и болельщикам. Норвежцев встретили у входа и, ещё раз обговорив что-то, провели внутрь по запутанным коридорам, где чередой тянулись окрашенные в синий двери. Ховард уже потерял счёт этим дверям, как вдруг заметил норвежский флаг на одной из них — своего рода пометка, что помещение за этой дверью закреплено за норвежской делегацией. Нетрудно было догадаться, что из комнаты они выйдут в форменных комбинезонах, оставив лишнее за дверями. В том числе сомнения и страх. Холодные стены комнаты разогрева мгновенно наполнились низкими громкими голосами переговаривающихся между собой парней. Времени оставалось не так уж и много: максимум на то, чтобы снять одежду и влезть по пояс в комбинезон, наспех вставляя ноги в кроссовки и хватая клапы по пути. Сегодня от них зависит не меньше, чем от личного состояния и усердия, с которым ты тренировался. Многие молились на то, чтобы лёд оказался гладким, а лезвия достаточно острыми. Ховарду нравилось туго шнуровать ботинки своих клапов прямо перед гонкой. Иногда, идеально сшитые по личным меркам, они напоминали ему всю суть спорта, в который он когда-то ушёл с головой и с тех пор навсегда остался в нём. Бег на коньках представлялся ему чем-то так же идеально вылитым из скорости, прекрасной физической формы, адреналина, щёлкающего звука пружины коньков и гладкой кромки льда. И для каждого эти составляющие, как и в создании собственных клапов, оставались неизменными, лишь только каждый собирал свой бег из этих «кусочков» по своим меркам. — Ховард, о чём задумался? — послышалось сбоку, и Ховард оглянулся. — Ни о чём особо, — улыбнулся Ховард, складывая свои вещи на скамью. — Сколько ни катайся, всё равно остаётся лёгкое волнение. Но ты, смотрю, совершенно спокоен, Сверре. Педерсен-младший улыбнулся в ответ, слегка щуря глаза. — Сондре сказал, что волноваться не о чём. Мы делали это миллион раз дома, сделаем и в миллион первый, я же прав? Ховард коротко вздохнул, распрямляя плечи и разминая слегка затёкшую шею. Несомненно, он был прав. Это даже не самый важный старт сезона, хотя этапы Кубка мира обычно не принято расставлять по приоритетам, самое страшное ещё только подбиралось день за днём, готовясь обрушиться на них в феврале в южном городе в России, но отчего-то Ховард не мог найти успокоение в своей мысли. Травма колена давала о себе знать всё чаще, и он всё серьёзнее задумывался о том, что из-за неё может пропустить важнейший старт в жизни. Нет, внезапно мысленно отрезал Ховард, поднимаясь со скамьи. Он сделает это сейчас. Сделает и докажет всем, что норвежская звезда готова сиять ещё очень долго. Конькобежный овал постепенно стал заполняться зрителями. Трибуны тут же чётко разделились по цветам: по форме и отличительным знакам не составляло труда определить, где уселась на удивление самая многочисленная голландская диаспора, где расположились не менее многочисленные канадцы, где устроились американцы, русские, японцы и прочие нации, чьи представители уже приготовились разогреть лёд до предела. Спустя некоторое время прозвучал призыв к старту, и первая пара спринтеров на пятьсот метров приняла стартовую позу у линии. Но в тот момент прохлаждаться внутри овала Ховард не видел смысла. На лёд едва вышли представители дивизиона «B», а, значит, ему предстояло провести ещё несколько часов в ожидании окончания нынешней гонки, после которой настанет час показать себя. Он знал, что первым из всей команды эта честь выпала Ховарду. Он нарезал очередной круг по дорожке для разогрева около зоны ожидания, изредка ловя на себе фокус многочисленных камер. Неудивительно: многие на стадионе ожидали от него скоростного бега и запредельных результатов, ожидали возвращение норвежской звезды на идеально гладкий трек, а он... он думал лишь о том, чтобы добраться до финиша и не разбить и без того подводившую ногу окончательно. Каждый поворот, каждая новая нагрузка отзывались новыми болями в колене, но он просто не имел права выдать себя. Никто не должен знать о его травме, чтобы не счесть её за слабость, потому что в противном случае он станет просто ещё одним представителем ещё одной страны на внутренней дорожке трека. Ховард подумал о том, что ему бы пошло на пользу поучиться самоуверенности у Свена. Именно самоуверенности, которая помогала ему, даже если тот переживал самые позорные падения. И, как все убедились, выходил из них победителем. Пора. Его имя звучит чётким и ясным звуком из мощных динамиков по всему стадиону, но Ховард не слышал ни его, ни того, как трибуны взорвались от ликования. Сейчас существовала только залитый льдом трек, его ровное дыхание и дикое напряжение во всех мышцах, которое сыграет в его пользу, если сохранить его до самого конца. Он не должен дать обойти себя. Потому что вперёд Тени не убежишь. Тень прекрасно знает своё место. И он сорвался с места под стартовый выстрел, чувствуя себя свободным, как никогда.

***

Полторы тысячи метров для конькобежца — это чуть больше трёх кругов. Это напряжение, не сравнимое ни с чем, гонка на выносливость, на игру адреналина в крови, на скорость, которую ты выжимаешь из берущихся неизвестно откуда сил. Это гонка на доли секунды, где даже самое крохотное послабление оборачивается отставанием, потерей преимущества, позиции, места на пьедестале. Внутри овала, за его пределами, да где угодно ты можешь быть кем угодно. Но трек — не место для кого попало. На треке ты либо становишься идеальным созданием из скорости и силы, либо едешь домой. И Ховард прекрасно понимал это. Но ничто не могло объяснить того, как его имя оказалось в двенадцатой строчке зачёта. Нельзя сказать, что для Ховарда его результат стал ударом. Конечно, после того, как он увидел своё имя где-то внизу общего списка, сердце бешено заколотилось. В какой-то момент он даже боялся, что не сможет в адекватном состоянии вернуться в центр овала, и грудь сжало от жалости. Он не знал, к кому или к чему именно он ощущал эту высасывающую нутро сочувствие, но, вернувшись внутрь, взял себя в руки. Он, как спортсмен такого уровня, должен уметь проигрывать и делать выводы из ошибок. С такими мыслями Ховард покинул овал, вечером ни с кем не встречаясь и мысленно готовясь взять реванш. Но когда на следующий день в забеге на тысячу метров — дистанции, в которой ему много лет не находилось равных — история повторилась даже в худших масштабах, норвежец уже не смог скрывать эмоций. Он шёл в зону внутри трека, не различая фигур и вещей, в ярости срывая с руки повязку и с силой швыряя её куда-то в сторону. Он надеялся, что это облегчит его состояние хоть на малую долю, но ничего не помогало. Где-то поблизости крутились его друзья, но в тот момент для него перестал существовать весь мир вокруг. Осталась только холодная скамья, его дикое сердцебиение, пресловутое табло зачёта и ничем не оправданный гнев. Ховард обхватил голову руками, упираясь локтями в колени, и закрыл глаза. Мокрые волосы слипшимися прядями падали на лоб, с которого мелкими каплями стекал горячий пот. Казалось, напряжение после гонки должно было наконец сойти на нет, но мышцы словно сковало судорогой, и каждая клетка тела отзывалась дрожью. Уже второй раз за всё пребывание в Калгари ему захотелось исчезнуть. Чтобы больше никогда не иметь дело со всеми проблемами, что поджидают его после того, как стадион опустеет. При всём при этом завтра ему снова предстоит появиться на глазах тех, кто так верил в него, чтобы ещё раз показать, что он уже не тот? Задним чувством Ховард заметил, как Сондре утешающе обнял его за плечи, говоря что-то про отсутствие его вины, про его травму, но Ховард не мог найти себе оправдания. Или же нет. Мог. Внезапно Ховарда осенило. Нет, Сондре ошибался, когда говорил, что в провале Ховарда он совсем не виноват, наоборот — провал стал чистым результатом его непосредственной вины. Ховард почувствовал, как его тело вновь пробирает дрожь, но на этот раз не от ярости, а от осознания, что он не знал никого ничтожнее самого себя. Всему виной стали возникшие не пойми откуда странные чувства. Чувства, которых он так старательно пытался избегать, не обращать на них внимания, перекрыть для них границу и отобрать визу, но всё же тщетно. Так зачем впускать их в себя, зачем пытаться их понять, осмыслить? Ведь раньше же прекрасно получалось пресекать любые подозрения на корню, и жизнь текла своим чередом, успех шёл за успехом, и всё ней было ясно, как день. Не приходилось копаться в себе, выяснять, откуда появились эти чувства, к чему они ведут, не приходилось бороться с совершенно не нужным желанием получить что-то в ответ, волноваться за себя, за что-то ещё, и, самое главное, пытаться выкинуть объект этих чувств из головы. Потому что этого просто не может быть. И никогда не будет. Ховард разрывался между желанием найти Свена и хорошенько наорать на него так, чтобы больше он не подошёл к нему, и просто проигнорировать его, когда его фигура вновь мелькнёт перед глазами. По возвращении в отель Ховард первым делом ушёл в номер, стараясь скрыться как можно быстрее. Он отказывался видеть кого бы там ни было, пока его ярость не исчезнет. Позже этим же вечером в дверь постучали. Ховард, уже несколько часов неподвижно лежавший на кровати то ли в полудрёме, то ли в прострации, поначалу даже не обратил на звук ни малейшего внимания. Но когда стук повторился ещё несколько раз подряд более настойчиво, Ховард невольно приподнял голову с подушки. Кому он мог понадобиться? Разве что кому-то из своих, но они прекрасно знали, где и в каком состоянии он находился. Или обслуживание номеров подоспело так не вовремя? В дверь постучали в третий раз, и Ховард не выдержал. За несколько шагов оказавшись у двери, он несколько резко повернул ручку и дёрнул её на себя. Он и предположить не мог, что работники сервиса в отеле так поразительно похожи на Свена. — Привет, Хов. Ещё вчера, подойдя к норвежскому другу во время завтрака, Свен почувствовал неладное. Он мог поклясться, что тяжёлые тренировки и строгий режим так сильно повлияли на его ощущения, но в тот день, глянув на лицо друга, как и миллионы раз много лет подряд, он почувствовал странный намёк на неуверенность в его глазах. В прошлом нордически уверенная и гордая фигура норвежца уже давала знать о серьёзных намерениях спортсмена, а, попав на трек, становилась совершенной машиной, но тогда... Ховард смотрел на него, улыбаясь краем губ, и отчего-то Свену захотелось его обнять. Но мысль казалась настолько чуждой, что он прогнал её в ту же секунду, впрочем, как и думы о странном состоянии друга, и вместо всего почти что пафосно пожелал ему удачи, словно хотел доказать сам себе — с ним всё в порядке. Весь день Свен провёл, посвятив себя абсолютно привычным ему тренировкам и подготовке, и лишь после обеда у него и у пары оставшихся в блоке парней появилось более-менее свободное время. Почти единогласно друзья договорились провести его в холле, наблюдая за первой гонкой сезона, где, конечно, все ставили на голландский подиум, а Свен втайне просто хотел убедиться в том, что сегодня утром он ошибся, и ничего не изменилось ни в нём, ни в Ховарде. Но уже после окончания трансляции он с тревогой понял, что надеялся тщетно. Тем вечером он, однако, быстро забыл о сомнениях, ведь голландцам действительно было, что отпраздновать: первые успехи оранжевой сборной в очередной раз сотрясли мир, и не отметить их казалось преступлением. На следующий день он лишь краем глаза заметил Ховарда где-то в толпе, и в голове пронеслась короткая мысль, что сегодня всё изменится. Последней каплей для Свена стал момент, когда камера на несколько секунд задержалась на пребывающем в отчаянии Ховарде. Голландец невольно вздрогнул экран... опыт того страшного провала на Играх в Ванкувере не прошёл для него бесследно. Он вспоминал, как ему хотелось разнести всё к чертям, как руки чесались забросить эти чёртовы клапы куда подальше, разбить ими камеры надоедливых операторов, фиксирующих моменты его позора. И вот он стоял на пороге номера Ховарда, наблюдая, как тот томно вздохнул и опустил глаза. — Свен, не сейчас, — промямлил он. — Мне нужно побыть... — Хов, что происходит? Ховард почувствовал, как его колено снова тупо заныло, очевидно, от чрезмерной перегрузки, но он строго-настрого запретил себе показывать слабости. — Может, мне надоела эта бешеная толпа, и они больше меня не увидят? — с грустной иронией сказал Ховард, поднимая глаза. Свен пристально смотрел на друга, не в силах ничего сказать, хоть он и заметил, как норвежец почти выдавливает из себя все эти слова не своего авторства. Ховард не знал, куда деться. Он мечтал захлопнуть дверь перед носом у Свена, чтобы тот больше не смел вмешиваться в его жизнь, хотя с другой стороны... В голове всплыло воспоминание, как после бессмысленного молчания они вновь встретились там, в душном холле, и как он желал хотя бы на мгновение ухватиться за широкие плечи Свена, вцепиться пальцами в спину и почувствовать, что он никуда не пропал, что он всё ещё оставался на связи, потому что полгода молчания казались для него адом. Но в ответ он получил лишь холодное, до мерзости формальное рукопожатие, и в тот момент он впервые почувствовал нечто, что могло значить всё, но только не обычное разочарование. Внезапно Ховард вновь почувствовал тот необычный узел внизу живота, который впервые застал его ещё день назад. Но сейчас он давил со страшной силой, и слова канули в лету. — Хов, такое бывает со всеми. — Да. — Просто чуть поднажми... — Да. Свен не знал, что ещё он мог сказать, чтобы хоть немного поднять дух отчаявшемуся норвежцу. С какой-то стороны всё это выглядело до безумия глупо, ведь как бы крепка ни была их дружба, на льду они всегда оставались соперниками, и Свен вряд ли бы променял золото Олимпиады и титулы на то, чтобы кто-то оказался выше него в турнирной таблице. Но отчего-то он всё-таки стоял перед ним, и где-то на задворках сознания он понимал, что, может быть, поступает правильно. Не ведая, что творит, он шагнул, заключая Ховарда в объятия, не слишком долгие, чтобы не показаться подозрительным, не слишком краткие, чтобы парень не почувствовал себя неловко, но настолько крепкие, насколько он мог себе вообще вообразить чисто дружеские объятия. — Трек — отличное место для ярости. Не теряй её завтра, — шепнул Свен, и по тому, как сомкнулись руки за его спиной, он понял, что всё в порядке. Он и представить не мог, что из соседних номеров за ними следил целый этаж любопытных норвежских глаз.