На краю кровати

Сквозь мутную пелену дремоты до сознания Ховарда доносились неясные звуки. Они появились очень резко, чересчур внезапно, оттого раздражая мирно спящие чувства и мысли, заставляя пробудиться от долгого сна, несмотря на странную силу, изо всех сил отталкивавшую назойливый шум. Еще несколько минут назад Ховард видел лишь расплывчатые образы сновидений, но когда глаза за полузакрытыми веками вдруг ослепил яркий свет, шум стал невыносимо громким, и норвежец понял, что проснулся окончательно. На ощупь шаря рукой по прикроватной тумбочке, он автоматически, даже не глядя, провёл пальцем по экрану смартфона, отключая будильник, и назойливый звон тут же прекратился, позволяя Ховарду спокойно вздохнуть и дать себе несколько минут, чтобы протереть глаза и хотя бы привыкнуть ко свету, не говоря уже о сбившихся в какую-то сумбурную кучу мыслях. Неудивительно, что уже с утра всё казалось настолько необычным и словно поменявшим цвета. Ховард смутно осознавал эти переменившиеся детали, ещё не прогнав сонное состояние окончательно, но уже понимал — всё вокруг словно преобразилось. Вот только причина тому скрывалась вовсе не в солнечной улыбке утра, выдавшегося на радость тёплым, а лежала в самом сокровенном уголке его пробудившейся ото сна и скитаний душе. Ховард тихо рассмеялся, закрывая лицо руками. Кровать по ту сторону комнаты пустовала, значит, Кристоффер нашёл другое место для прошедший ночёвки, что, конечно же, было хорошо, учитывая события ушедшей ночи. Случившееся всё ещё казалось Ховарду сном, и он не мог решить, кошмаром ли или всё же самой прекрасной сказкой. Впрочем, принять окончательное решение он сможет только после того, как перешагнёт за порог номера, и тогда все карты точно раскроются. Кошмаром окажется полный отказ Свена от всего, что произошло, а также новый виток игнорирования и сложностей, которых, надо сказать, Ховард опасался больше всего, а если удача снова повернётся лицом к норвежцу, то, пожалуй, даже решать ничего не придётся. Все события казались каким-то странным калейдоскопом, в котором картинки сменялись друг другом с бешеной скоростью и не оставляли времени на раздумья. Ховард размыто помнил то, как оказался на кровати, ещё пять минут назад прижимаясь к окну, как решился поменять позиции, как дошёл до конца и после этого пытался отдышаться, но в противовес этому некоторые воспоминания оставались до боли чёткими и такими яркими, что живот снова сводило в мучительном напряжении. Ясным, как сегодняшнее утреннее солнце, было внезапно нахлынувшее чувство страсти, всё набиравшей и набиравшей обороты, словно все остальные чувства испарились, оставляя место только этому всепоглощающему влечению, которое он испытывал так долго, а потому не мог замедлить темпов его разрастания, наконец чувствуя под собой желанное тело. Ховард прекрасно помнил, как его сердце дико билось о рёбра, заставляя действовать наперекор мыслям, всё твердившим какие-то протесты и аргументы против того, что происходило, но именно вчера он знал наверняка, что мыслям пора было отойти в сторону. Он вспоминал, как неистово и чувственно целовал его Свен, и несколько минут спустя он сам вздрагивал и выгибался под чуткими касаниями Ховарда, потерявшего голову от созерцания впервые такого доступного и несопротивляющегося тела Свена, вспоминал его редкие, но оттого такие желанные стоны, внезапный испуг в его глазах, когда настало время перешагнуть черту, и сильные руки за своей спиной, цепляющиеся за неё в отчаянной попытке ухватиться за что-то. Этой ночью всё впервые казалось настолько простым, все вопросы канули в лету, и Ховард оказался не в силах отпустить голландца, ещё полночи нашёптывая ему на ухо всякие глупости и просто наслаждаясь его безумно близким теплом и касаниями губ. А потом в его памяти наступил провал, полнейшее забытье, после которого случилось пробуждение, и теперь Ховард пытался вспомнить, как и когда он всё-таки уснул. Их секс и последующие ласки безумно напоминали действие сильного наркотика, а потому сон казался следствием окончания эффекта принятой дозы, вот только это волновало Ховарда не так сильно. Гораздо важнее было знать: куда подевался Свен и когда он успел слинять? Даже будучи опьянённым чувствами, Ховард прекрасно помнил, что заснул под боком голландца, но наутро занятое им место вновь пустовало, словно ничего не произошло. Лишь только едва заметное углубление в подушке напоминало о том, что Ховард впервые за долгое время уснул не в одиночестве. Ховард принудил себя сесть и собраться с мыслями. Чувства снова разделились на два фронта. Конечно, сегодня, в отличие от предыдущих дней, им овладевало странного рода облегчение и даже счастье, но что-то внутри тревожно подавало сигнал SOS. Подсознательно норвежец проводил параллели, рассчитывая все поступки и взвешивая их, и приходя к мнению, что, возможно, случившееся вчера как раз и было следствием странного допинга, и Свен, случайно проснувшись утром, испугался и сбежал? Что значило очередную дыру в душе Ховарда? В итоге, Ховард пришёл к выводу, что, сидя на кровати и размышляя в одиночестве, он никогда не узнает ответа, а потому стоило поднять задницу и поторопиться увидеть свет. К тому же, стоило найти Кристоффера и постараться объясниться за столько своевольное распоряжение по праву принадлежащим ему пространством. Коротко вздохнув, Ховард спустился с кровати, и его ступни вновь утонули в густом, длинном ворсе ковра, по которому бесшумными шагами приближалась к нему его черта невозврата. Быстро умывшись и приведя себя в порядок, Ховард с удивлением осознал, что, оказывается, в его мыслях друг за другом проскальзывали думы о сегодняшнем расписании, меню в кафетерии на первом этаже и беспокойство за готовность новеньких лезвий для клапов, которые он получил по спецзаказу ровно перед началом Кубка мира. Впервые за столько времени — а эту неделю и предшествующие ей неспокойные дни никак нельзя было окрестить просто ушедшей чередой часов и минут — он понимал, что снова в состоянии думать о таких простых и ежедневных вещах, ещё недавно заполонявших его сознание ровно до того момента, когда первые признаки его новых чувств не ступили на путь войны с ними. Ховард мог поклясться, что даже колено не болело так сильно, как до вчерашнего дня, а душа... что уж греха таить. Она была спокойна. Спокойна, как никогда, как и было заложено в его уравновешенном и потому таком привычном характере и от этого вновь возвратившегося к нему баланса спокойствия, внутренней уверенности и повседневных мыслей Ховард почувствовал невероятное облегчение. Он даже не мог подумать, не мог и представить себе, что когда-нибудь мысли о заточке лезвий принесут в его душу столько умиротворения. По-другому, как умиротворением, это чувство назвать было нельзя. Моральная боль и бесконечные угрызения совести словно отошли на второй план, а то и испарились вовсе, насколько Ховард был уверен. Конечно, время от времени мысли о прошедшей ночи и реакции Свена заставляли его сердце тревожно сжаться, но отчего-то на этом всё беспокойство и кончалось. Ответ лежал на поверхности, и если бы Ховард не трепетал так сильно, то наверняка бы воспользовался своим врождённым чутьём и нашёл бы его, а заключался он в простой истине: его тело, наконец получив ответный позыв от того, кого оно желало, тем самым успокоило и весь внутренний мир норвежца. И как бы мысли ни бегали по кругу, как бы сердце ни стучало при одном упоминании возможной неудачи или отказа, тело словно знало наперёд: всё это лишь домыслы, возникающие в его голове по чистой привычке. Ведь если бы Ховард всё же был чуть внимательней, он бы наверняка заметил, насколько уверенными стали его шаги с этого нового утра в Солт-Лейк-Сити. Ховард нажал на дверную ручку, потянув дверь на себя, и был уверен, что по ту сторону его ждёт лишь пустой коридор или, в крайнем случае, парочка друзей, которые, конечно, что-то да заподозрят и начнут свои ехидные расспросы, но даже не знал, насколько ошибался. И, надо сказать, от этого его сердце вновь ушло в пятки.Стоило норвежцу появиться на пороге, как, появившись неизвестно откуда, его тут же подхватили под локти налетевшие ни с того ни с сего Сверре с Ховаром, и в следующий момент коридор взорвался оглушающими аплодисментами, одобряющим свистом и криками поддержки. Не имея понятия, что происходит, а также будучи здорово сбитым с толку, Ховард только и мог, что озираться по сторонам, оглядывая развесёлую толпу, в которой он в ту же секунду узнал всю норвежскую делегацию, без зазрения совести столпившуюся вокруг него и выкрикивающую его имя, не забывая время от времени похлопать его по плечу. Энтузиазм компании явно зашкаливал, но, что самое главное, безо всякого повода. Или же Ховарду так только казалось. — Что... что происходит? — как спросонья спросил Ховард, стараясь твёрдо встать на ноги и оглядываясь на буквально сияющего от счастья Кристоффера. — Крис? Кристоффер, казалось, плевал на вопрос Ховарда с высокой башни, или с высоты его собственного роста, которому можно было только позавидовать, и продолжал глупо и широко улыбаться ещё с несколько секунд. Толпа окружала бедного норвежца всё плотнее, и в какой-то момент ему показалось, что всё-таки что-то здесь нечисто... ведь будь это по причине его победы, он бы точно знал, что это так. Но за этот сезон, к огромному сожалению, он ещё ничего не выиграл. Значит... По спине Ховарда пробежал холодок, и, глядя на очумевшего от радости Кристоффера, он внезапно всё понял. — Я тебя... — Да здравствуют наши голубки! — перекричал Крис, даже не дав Ховарду закончить фразу. Казалось, что это шоу приносит ему ещё больше удовольствия, чем вчерашняя ночь принесла Ховарду, но это обстоятельство совсем не радовало. Уж что-что, а позволить сделать многосерийный фильм из их со Свеном отношений (ещё даже не известно, на чём сошедшихся!) он не позволит никому. Будь он тысячу раз его лучший друг. Ховард нервно вырвался из цепкой хватки друзей, хмуро глядя на Кристоффера. — Я убью тебя, — прошипел он. — Да когда это кончится? Кристоффер пропустил его бешенство мимо ушей. — Я же говорил, что всё будет отлично! — подмигнул он, наблюдая, как Ховард отмахивается от надоедливых младших друзей. — Ну и что теперь? — Ховард недовольно скрестил руки на груди. — Кричать об этом на весь этаж? Может ещё с балкона об этом крикнешь? Кристоффер внезапно умолк, смотря на Ховарда в упор... — Держите меня, я сейчас придушу его, — низко проговорил Ховард, едва сдерживая опрометчивое желание исполосовать Криса своими новенькими лезвиями. О да, кажется, мысль об их заточке пришлась как раз кстати, словно по воле предвидящих всё высших сил. Словно вторя заливистому смеху Криса, к его своеобразным поздравлениям тут же присоединились и остальные, наперебой советуя, где провести следующую ночь и, конечно же, не забывая спрашивать, каково это — быть с самим Свеном Крамером в такой близости. Впрочем, Ховарда эта ситуация выводила из себя ровно настолько же, насколько будоражила мысль о удовольствии, овладевшим всем его телом и сознанием прошедшей ночью. Где-то на задворках памяти всплывали эпизоды из Калгари, и чем дольше раззадоренный происходящим Ховард смотрел на Криса, увлечённо подмигивающего ему и даже не пытающегося скрывать откровенности причины такого буйства эмоций у всей норвежской команды, тем лучше понимал, что всё это время, пока он пытался разобраться в своих чувствах, пока взвешивал все за и против и боялся сделать первый шаг, в голове младшего друга выстраивался чёткий и, как теперь видно, идеальный, беспроигрышный план. Господи, весь мир видел, что должно было произойти, и теперь Ховард чувствовал себя до безумия глупым лишь за то, что все эти поздравления он мог бы получить днями, неделями, месяцами раньше! В этот момент от злости Ховарда не осталось и следа. Со странным облегчением он почувствовал, что, возможно, хоть раз в жизни ему стоило изменить своему спокойному нраву и чувству ситуации. У него получилось, он достиг того, чего желал, он дошёл до конца, за которым следовало не менее прекрасное, а то и более сладкое начало, и Ховард, внезапно расплывшись в гордой и широкой улыбке, распрямил плечи, смело задрав голову. — Да, ребята, — твёрдо и на подъёме заявил он, скрестив руки на груди. — Я сделал это. Кто-то сзади по-дружески толкнул Ховарда в плечо, и отчего-то он не сомневался, кто именно.

***

Луч света, пробивающийся сквозь незанавешенное окно, слегка щекотил нос Свена назойливым теплом, и голландец, рефлекторно поморщившись, раскрыл глаза. В голове было на удивление пусто, и даже намёки на мысли канули в лету, словно не желая больше вмешиваться в размеренный ход событий или, по крайней мере, заставлять голову болеть уже с утра. Наглый луч тем временем ловко перескочил на стену, и Свен повернул голову, следуя взглядом за его перемещением по комнате, очертания которой казались ему настолько непривычными. Впрочем, успел заметить Свен, не только стены и обстановка вокруг заставляли в недоумении выгнуть бровь. То странное тепло у бока, что он чувствовал теперь уже отчётливо, словно оно было реальным, никак не давало покоя. Он мог поклясться, что чувствовал его своей кожей, вот только... Он прекрасно знал, что может значить такое чувство. Знал, а потому сомневался, стоит ли обернуться, чтобы встретиться лицом к лицу с источником его тепла, которое, к удивлению и одновременно тайному блаженству Свена распространилось и где-то глубоко внутри. И всё же, что бы ни происходило, характер Свена оставался непоколебимо прежним, и врождённое чувство жажды чего-то нового пересилило все его сомнения. Скользнув взглядом по стене вслед за убегающим отблеском света — виновником его раннего пробуждения — голландец вновь наклонил голову туда, где тепло словно обретало материальную форму и тяжелой массой давило на его предплечье. Тысячи воспоминаний промелькнули в голове в сей же момент, и Свен мог поклясться, что его сердце начнёт паническую гонку, руки задрожат, а внутренний голос подаст тревожный сигнал всему ему существу, вот только жестоко прогадал. Он не мог и подумать, что его реакция может быть настолько неожиданной даже для него самого, а уж если бы её увидел кто-то ещё... впрочем, если бы сейчас его вообще увидел кто-либо ещё, то он бы в наверняка потерял дар речи от шока. Свену сейчас тоже совсем не хотелось разговаривать, возможно потому, что просто не с кем, а может быть, от возникших чувств, что заставили его вмиг позабыть обо всём и не сводить глаз с того, что он увидел. Ховард спал рядом со Свеном, прижимаясь к нему настолько, что тепло его полуобнажённого тела отдавало настоящим жаром, разливающимся, в свою очередь, по телу голландца. Своей щекой норвежец упирался ему в плечо, а рука покоилась на укрытом одеялом животе Свена, согревая его. Светлые волосы беспорядочно разметались: пара белёсых прядок на макушке смешно торчала вверх, а чёлка спадала на бок, касаясь кончиками плеча Свена, и от падающих на лицо норвежца солнечных лучей его волосы казались по-особенному светлыми. Ховард, казалось, спал по-настоящему крепко, возможно, впервые настолько крепко за все эти дни, и его расслабленные плечи чуть поднимались, когда он делал спокойный, размеренный вдох. «Таким я тебя знаю, таким ты и должен быть...» — пронеслось в голове Свена, и он неволей вздрогнул от этой спонтанной мысли. Впрочем, сейчас по-настоящему он уже ничему не удивлялся. Даже этой открывшейся перед ним картине. Наоборот, она казалась такой обыкновенной, что Свен не стал сдерживаться, осторожно протянув руку и тихо смахнув светлые пряди со лба Ховарда, который даже не шевельнулся. Не удивительно, ведь он отдал почти все силы, когда... Что заставило его дойти до такого? Почему сейчас, созерцая этого норвежца даже не просто в непосредственной близости с собой, а намного ближе, его, как обычно, не посещала мысль отвязаться от нежелательного продолжения и обозначить это? Как вообще их дружба могла, в итоге, превратиться в то, чем вчера они упивались, не в силах оторваться, а теперь и сам Свен не мог заставить себя просто встать и уж тем более потревожить Ховарда, который спал так спокойно. Время от времени Свен останавливался на моменте, когда в его голову взбрело задавить его спокойствие, всегда очаровывавшее его, в прямом смысле слова найдя его болевые точки, безжалостно причиняя ему боль, чтобы посмотреть, насколько он может выйти из себя. Ради чего? Разве не в этом умиротворении заключалось то существо его друга (Свен, однако, не мог определиться с точным названием), которое заставляло его задерживать на нём взгляд и оказываться рядом каждый раз? В конце концов, он всё для себя решил, и отрицать что-то было бесполезно. Случилось то, что должно было случиться, и пусть это пугало его не меньше, чем до сегодняшнего дня, пусть это заставляло его думать о том, к чему приведёт их решение и чем оно может обернуться, он предельно ясно понимал — будь иначе, было бы в разы хуже. В конце концов, сколько можно бегать, когда этот бег в своём сознании оборачивается лишь гонкой по кругу, от конца возвращая его к началу, точно так же, как бежит сам Свен по грани соприкосновения льда и воздуха. И его метафора имела вполне живое объяснение, покоившееся теперь около него на краю кровати и созерцающее, возможно, свои норвежские сны. Ховард, никогда не отличавшийся идеально модельной внешностью и повадками персоны из элиты, предпочитая естественность и простоту характера и этим заставляя Свена начинать долгий самоанализ его собственного поведения, а то и предпочтений, сейчас был умиротворён и спокоен ровно настолько же, насколько был таким при их новой встрече в Калгари. Впрочем, Свену всегда казалось, а теперь он даже не сомневался в том, что именно в тот момент, при их простом рукопожатии, он впервые почувствовал странную перемену в его обычно прямом и спокойном взгляде, но тогда он не стал обращать внимания на свои домыслы, свалив всё на усталость как свою, так и друга после многих часов пути. Но каждый раз, как из взгляды пересекались с того момента, Свен убеждался всё больше, что, возможно, упустить из вида эти перемены было не самой лучшей из всех его идей. Ведь когда, в конце концов, исступление Ховарда достигло пика, он имел шанс в этом убедиться. И всё в существе норвежца в тот момент встало с ног на голову, убив былое спокойствие и размеренность, вместо этого поселив в его сердце боль и отчаяние из-за несбывшихся желаний. И видеть это было по-настоящему страшно. По-своему страшно, ведь Свен в прямом смысле слова наблюдал, как раскалывается на части всё то, что он называл одним именем Ховарда, а тот человек, что пытался отбиться от разъярённого Свена там, на лестничной площадке... это был не тот Ховард, которого он всегда знал, не тот Ховард, который заставлял его чувствовать странную чечётку в груди. И тот Ховард, что тогда стоял, прислонившись к окну, тоже не был тем обычным Ховардом, вот только эта стадия его эмоционального поворота привела Свена к совсем другим мыслям. Впервые он смог почувствовать то, что, наверное, не чувствовал ещё ни с кем до вчерашней ночи, и то, с каким нескрываемым чувством взаимопонимания и обоюдного желания смотрел на него его норвежский друг, он не мог описать. Тело сказало всё за него, и всё, что он помнил после этого — горячее, невероятно горячее дыхание Ховарда, абсолютно противоположное его, казалось бы, северному нраву, чуткие касания губ по всему телу, жаркий шёпот на языке, слова которого так и остались для Свена тайной, и моменты, когда он срывался на откровенный стон в невозможности сдерживать то, что он пытался скрывать так долго. И круг замкнулся. Снова перед ним воплощение того спокойствия и нордической сдержанности, что он знал и часть которого всегда хотел иметь где-то в самой глубине души, где его тайное желание не сможет отыскать никто, кроме него самого. В этот момент Ховард едва заметно заворочался во сне, откидывая руку с живота Свена куда-то в сторону, и голландец не мог не дрогнуть от того, каким разочарованием откликнулось всё его нутро на отсутствие того тепла, что он чувствовал от касания Ховарда. Странно, но ему едва ли хотелось бежать. Напротив, прогоняя в голове мысли обо всём случившемся и чувства от трепета до сожаления, он с удивлением осознал, что мог мы остаться прямо здесь, прямо на этой кровати, рядом с тем, подобную близость с кем он не мог представить даже в самом страшном сне, настолько долго, насколько только возможно.Вот только как бы ни хотелось порой жить в своих мыслях, всегда наступает момент вернуться в реальность. Внезапно осознание того, что он даже не знает, который сейчас час, ударило с невероятной силой, и Свен буквально вскочил с кровати, позабыв про беспечный сон норвежца у него под боком. Если сейчас окажется, что он пропустил тренировку, то возникнет немало вопросов, ну а если его ещё умудрятся застукать выходящим ранним утром из комнаты другого конькобежца... Свен даже боялся представить на мгновение, что может начаться в таком случае. Негромко ругаясь вслух, Свен даже не обратил внимания на тот факт, что он, оказывается, всё это время провел абсолютно без одежды, а потому судорожно бегал по комнате, собирая сброшенные в страстном порыве предметы его обыкновенно спортивного комплекта. Вперемежку со странным, но вполне обоснованным страхом быть замученным расспросами о его возможном прогуле, голландец не думал, что в такую минуту его могут посетить какие-либо другие мысли, но стоило ему заслышать шорох позади себя, как он рефлекторно обернулся на внезапно раздавшийся за спиной звук. Ховард на кровати перевернулся на другой бок, совершенно не подозревая ни о буре эмоций внутри сознания Свена, ни о его гипотетических проблемах, устраиваясь поудобнее на опустевшей ровно на одного человека кровати, и Свен не смог не поймать себя на мысли о том, что, возможно, именно сейчас поступает неправильно, оставляя Ховарда одного. Ведь поступи он так, оставь его одного на кровати после настолько переворачивающей сознание ночи, после всего, что они пережили за эти ночные часы, что ему останется подумать? Свен не сомневался, что первой же мыслью Ховарда в этой ситуации будет полнейший провал, он снова начнёт винить себя, снова начнёт докапываться до сути... Быть может, в жизни есть что-то поважнее медалей и тренировок, и сейчас он наблюдает, как это что-то в очередной раз очаровывает его своим спокойствием, так, может, стоит остаться? Свен опустил глаза, замечая лежащую у кровати белую футболку, смятую его же руками в отчаянной попытке поскорее стянуть её с горячего тела норвежца, и хитрая улыбка скользнула на его лице. Нет, подумал голландец, наклоняясь, чтобы взять её в руки. Сегодня они ещё увидятся, но на этот раз Свен был уверен в этом намного больше, чем когда-либо прежде.

***

Пару часов, шумный обеденный зал и несколько косых взглядов Кристоффера спустя, на катке в Солт-Лейк-Сити уже кипела ещё не официальная, но не лишённая азарта борьба, словно заранее расставляющая силы и дающая понять, с кем не стоит связываться в битве за медали. Ховард прибыл на лёд вместе с командой и теперь разминался на внутреннем круге овала, стараясь не обращать внимания на происходившее вокруг и просто спокойно подготовиться к тренировочным забегам. Надо сказать, будь он иного мнения в тот момент, он бы заметил, насколько поменялось всё вокруг за какую-то ночь, причём не только в окружавшем его мире, но и внутри него самого, и сейчас, слушая ритмичную музыку в наушниках, он наконец имел возможность думать о ритме дыхания и считать приседания, не беспокоясь о чувствах и угрызениях совести, которые могут нахлынуть в любой момент и испортить всё. Впрочем, за всё это время ему так и не удалось пересечься со Свеном, не говоря уже о том, чтобы просто подойти к нему и удостовериться в том, что всё хорошо. Ховард долго искал его глазами по всему этажу еще там, в отеле, стоя у занятого норвежцами стола с тарелкой в руках и стараясь игнорировать остроумные замечания Кристоффера на этот счёт, но, в итоге, решил отпустить ситуацию на самотёк. Уж если им предстоит встретиться сегодня, это случится: теперь эта мысль была доказанной теоремой, стоившей ему стольких дней ожидания и решённой совместно с голландцем, который так и не появился ни через час, ни через два, ни здесь, на катке, что было очень странно. В этот момент Ховард было начал подумывать, что всё это неспроста, и Свен просто-напросто специально рассчитывает пути обхода,чтобы не попадаться на глаза норвежцу, но разум резко отвергал эти предположения. В конце концов, несмотря на всё случившееся, они всё ещё оставались величайшими конькобежцами современности, и существовал строгий распорядок дня, пренебречь которым значило почти что совершить преступление простив собственного успеха, а в случае Свена ещё и против штаба спонсоров, вкладывавших в него миллионы евро каждый божий год. Жаль, подумал Ховард, если желание Свена покинуть команду станет реальностью, то она рискует отдать свои миллионы какой-нибудь более удачливой организации, которая, конечно, примет живую легенду с распростёртыми объятиями, зная, что вслед за этим к ним придут слава, медали и звание «команды, где тренируется сам Свен Крамер». Неплохая перспектива, правда? С норвежским катанием в последние годы творилось нечто странное и даже разочаровывающее. Спад успехов и отсутствие конкурентоспособности сделали своё дело: конькобежная ассоциация готова была прекратить финансировать ряд клубов, ссылаясь на безуспешность. И в этом, конечно же, не было ничего хорошего. Ховард знал, что начавшийся сезон целиком и полностью является синонимом не только его личного успеха, но и судьбы Норвегии как ведущей конькобежной державы вообще. В случае провала национальная команда не получит ни кроны на душу, не говоря уже про клубы в целом. Но, к сожалению, от него самого зависело и всё, и ничего. Подсознательно Ховард винил во всем происходящем очень странную систему подготовки к соревнованиям, существовавшую в Норвегии в течение многих лет. Хорошо жить, зная, что в команде есть такие легенды, как Йохан Улаф Косс или Эскил Эрвик... но время не стоит на месте. Оно течёт с невероятной скоростью, которая не покорится ни одному конькобежцу никогда, и вот легенды уступают место новому поколению, вешая клапы на гвоздь и с ностальгией вспоминая свои первые гонки. А в местных командах тем временем появляются новые потенциальные звёзды, в прямом смысле слова разрывающие кромку льда новенькими лезвиями на крошечные осколки, вот только заниматься ими — слишком много мороки. Потому «правящие круги» норвежского конькобежного спорта избрали другой путь. Из всего разнообразия они избирали одного счастливчика, об особенной роли которого они, конечно же, не сообщали никому и начинали очень скрытую политику превращения юниора в нового Косса. Нет, никто не запрещал остальным заниматься делом своей жизни и натягивать клапы на стёртые ступни, но кто-то один обязательно получал больше внимания, чем остальные. И Ховард имел право рассуждать подобным образом, потому что сам был таким «избранным». Эпоха Эрвика еще была в разгаре, но Норвегии уже требовался новый конькобежный герой, поскольку все понимали — так не может продолжаться вечно. И, как по счастливому стечению обстоятельств, в одном из конькобежных клубов Хола находится юный пятнадцатилетний конькобежец, за сезон успевший взять все золотые медали из возможных.Разве не знак? Так Норвегия узнала имя малыша Ховарда, которого спустя несколько лет включили в состав национальной сборной, а то, что было дальше, может рассказать каждый норвежец. «Ховард Бёкко — новая надежда», «Ховард Бёкко в пятый раз стал чемпионом Норвегии», «Ховард Бёкко стал чемпионом мира на дистанции 1500 метров», «Ховард Бёкко — победитель Best Av De Beste» — заголовки кричали его имя, иностранная пресса взрывалась от шока, голландские команды заведомо вербовали его на случай острой необходимости. Ховард Бёкко стал новым Эскилом Эрвиком, новой надеждой... а ещё «Тенью» самого Свена Крамера, имя которого фигурировало в каждый статье о Ховарде (как и имя Ховарда умудрялись вклинить в новости о Свене), тем самым объявляя, что он и только он способен стать сильнейшим. Вот только теперь, в один из самых тяжёлых для него периодов, когда высокие результаты на время сменились мыслями о собственном здоровье, штаб команды, кажется, нашёл себе новую звезду... недаром имя Сверре Лунде Педерсена теперь всё чаще мелькает в первых строчках. А, может, когда-нибудь и его назовут «новой тенью Крамера»? Ховард мысленно усмехнулся. Нет, конечно, его важность не смеет недооценивать никто. Чего греха таить, на него молятся все, кому не безразлична судьба конькобежного спорта в Норвегии, и он отвечает взаимностью, выжимая из себя все силы. Только он достоин зваться Тенью. Тенью того, чьё имя давно уже стало приставкой к его собственному. Свен Крамер и Ховард Бёкко. Лучшие друзья, о дружбе которых известно на весь конькобежный и простой мир. Близкие души, которые любят проводить время вместе, зачастую не занимаясь ничем серьёзным, просто глупо смеясь, а когда и тренируясь вместе. Соперники, дуэлей между которыми с нетерпением ждут все поклонники. Объекты внимания журналистов и папарацци, вечно норовящих заснять их в пикантной позе и спросить, что же происходит между ними. Боже, если бы только они знали, насколько были близки к правде, они бы, наверное, не поверили сами себе! В этот момент Ховард закончил растяжку и поднялся с пола, разминая слегка затёкшую шею. Он уже собирался сменить спортивный костюм на обтягивающую тело лайкру, как вдруг встал на месте, не в силах даже спокойно вздохнуть. Его взгляд машинально устремился к другому концу внутренней зоны овала (и Ховард не смог не поймать себя на мысли, словно переживает дежавю), где, стоя наполовину в комбинезоне, на него в упор смотрел тот, из-за кого его сердце вновь забегало кругами. В горле моментально пересохло, и Ховард мог поклясться, что смотрел на Свена, наверное, битый час, не в силах сдвинуться с места и лелея отчаянное желание наплевать на всё и подойти ближе. Свен же смотрел на него в ответ, полностью игнорируя маячившие перед лицом фигуры и возню друзей под боком, и по тому, с какой пристальностью он глядел на норвежца, в голову того неволей закрались не самые позитивные мысли. Момент затянулся, и они, казалось, понимали это без лишних слов, вот только желания оторваться, вернуться к череде обычных дел не было вовсе, и по этому взгляду он мог поклясться, что Свен словно пытался сказать ему нечто важное. — Ховард! — позвали его по-норвежски. — Хов, на лёд! Ховард тяжело вздохнул, с силой заставляя себя оторваться от созерцания голландца, и зашагал прочь, как вдруг в его кармане что-то назойливо завибрировало. Он остановился, извлекая из кармана мобильный, и не смог сдержать невольной улыбки от того, что увидел. «Сегодня вечером у меня в номере. Кьельд куда-то собрался, я буду один. Мне кажется, нам есть что обсудить. — СК P.S. Ты просто светишься, Тень. :)» Ховард обернулся, выискивая в заполонённом спортсменами со всего света стадионе фигуру Свена, и ещё несколько секунд смотрел на то, как тот улыбается ему в ответ.

***

Первый, второй, третий, четвёртый... Ховард мысленно считал этажи, наблюдая, как ярко-красные цифры сменяют друг друга на электронном табло внутри лифта, в котором он, по иронии, находился в совершенном одиночестве. Что было на руку. Увидь его кто сейчас, начались бы совершенно не уместные в данный момент допросы, которые наверняка свелись бы ко всех волновавшей сейчас теме о резком повороте событий в его личной жизни. И, конечно же, любой бы догадался, почему на панели на стене лифта упрямо горел выбранный Ховардом номер, хотя бы потому, что все прекрасно знали, на каком этаже обосновались норвежцы, не говоря уже о голландцах, и цифра на табло уже давно перевалила за нынешнюю резиденцию норвежской сборной. А Ховарду было далеко не до разговоров. Гораздо важнее было обдумать момент новой встречи с тем, кого ещё совсем недавно он мог назвать своим лучшим другом, а теперь... ему вполне справедливо казалось, что протянуть руку будет не самым уместным приветствием в том положении, в котором они со Свеном оказались. «Успокойся, Ховард, ты же сам всё видел, он всё понял, так что веди себя спокойно... как всегда... вы же всего лишь...» — на этих словах его мысли прервались, словно сами не могли воспроизвести то, что собирались сказать. Ибо это была бы не самая мудрая из мыслей. Лифт плавно замедлил ход, и, сопровождаемые высоким звоном, двери разъехались в стороны. Ховард вышел в узкий коридор, попадая в новый поток чисел, которые едва успевало считывать его сознание с дверей по обе стороны. Первый, второй, третий... Норвежец нарочно не заострял внимание на первых двух цифрах номера комнаты, ведь они повторялись, а, значит, могли сбить его, а учитывая то, как разум с каждым шагом к заветной комнате отключался всё больше, исключать подобный случай не стоило. Наконец перед глазами промелькнула нужная комбинация, и Ховард замер перед дверью. В коридоре было пусто и тихо, словно, смывшись по каким-то одному ему известным делам, Кьельд захватил с собой и всю голландскую диаспору. Что ж, может, в этом заключался какой-то план,по крайней мере, Кристоффер не единственный в этом мире хитроумный смекалец. Не теряя больше ни минуты, Ховард негромко постучал в дверь, но этого оказалось достаточно, чтобы по ту сторону послышались шаги, и уже в следующую секунду его сердце замерло. Свен стоял перед ним, держась за ручку едва открытой двери, и норвежец наконец снова мог увидеть его вне назойливых объективов камер, тысяч свидетелей каждого его шага и прочих особо любопытных. Наверное поэтому он мог позволить себе стоять на пороге в какой-то совершенно домашней одежде из цветной футболки и спортивных брюк с бессменным логотипом его команды, чуть сминая босыми ногами коврик у порога, отчего снова казался тем Свеном, с которым он разделял бессонные ночи в интернет-разговорах, распивал пиво в холодные деньки, когда того по воле регламента заносило в Хамар на новый этап, и, наконец... Наверное, именно поэтому, как только стук захлопнувшейся за спиной Ховарда двери раздался в комнате, он вмиг позабыл всё, что обещал себе делать или не делать при встрече, и крепко обнял голландца до хруста в рёбрах, буквально пронзая пальцами его спину. Сердце благодарно и бешено стучало, чувствуя, как эти объятия награждаются ответными, не менее сильными, и Ховард поклялся себе никогда больше не планировать приветствий. По крайней мере со Свеном. От него пахло чем-то ненавязчиво душистым, и Ховард позволил себе уткнуться носом в его шею, незаметно втягивая грудью этот шлейф, смешанный с собственным запахом тела Свена. Тот, держа одну руку на затылке норвежца, лишь поглаживал его по голове, перебирая пальцами светлые волосы, и молчал, хотя Ховард мог поклясться, что чувствовал на себе его спокойную улыбку. Это было то самое приветствие, которое должно было состояться ещё неделями назад в Калгари, когда каждый из них желал того, но предпочёл отделаться чем-то нейтральным, чтобы не дать никому заподозрить неладное. Вот только никакого смысла скрываться не было. Всё, в итоге, пришло к логическому заключению, всё, что должно было случиться, случилось, и они стояли, прижимая друг друга к себе покрепче, зная, что так должно быть, и не говоря ни слова. Несколько минут спустя Свен отстранился, размыкая кольцо сжимавших торс Ховарда рук, и легонько взъерошивая и без того непослушные волосы норвежца, чтобы наконец дать ему пройти. Ховард же смотрел на него в ответ, словно ожидая официального приглашения, но понимал, что отныне ему позволено всё. — Всё хорошо? — спросил Свен, всё ещё держа руку на макушке норвежца. — Да, — коротко ответил он, не в силах избавиться от расползающейся по лицу улыбки, — всё хорошо. — Чудно, — заключил Свен, чуть отступая, чтобы Ховард смог немного осмотреться. Номер не сильно отличался от того, в котором обосновался сам Ховард, но он не смог не приметить раскрытого чемодана посреди комнаты, из которого цветными лоскутами свисала одежда — преимущественно сине-оранжевого цвета — и свалки вещей около него. Он тихонько присвистнул. — Я смотрю, ты ещё не освоился, — усмехнулся Ховард, окидывая комнату взглядом. — Да вот планировал ещё вчера вечером этим заняться, — подмигнул Свен, заставляя Ховарда незаметно сглотнуть. Краем глаза он всё же подметил, что сторона Кьельда уже была идеально убрана. — Даже не знаю, что тебе помешало, — поддержал шутку Ховард, чувствуя, как атмосфера между ними вновь становится на круги своя. Ярость, неопределённость, метания, бесконечное копание в себе и в окружающем — всё исчезло, дав волю былой лёгкости, остроумной шутливости и непринуждённости, вот только на этот раз ко всему прибавилось ещё одно чувство, более глубокое, более осознанное. Ховард отказывался давать ему определённое называние, по крайней мере, пока не убедится на все сто процентов, что чувство по ту сторону имеет точно такие же качества. Ховард искал место, где они смогли бы сесть и всё обсудить, стоя у кровати со слегка смятым покрывалом, как вдруг, словно вдогонку его мыслям, Свен уселся на её краю, подзывая его ближе. — Ну не на полу же нам сидеть, — сказал он, видя, как Ховард едва заметно краснеет. Матрас прогнулся под тяжестью двух тел, и Ховард задумался, с чего вообще можно начать разговор... и нужен ли он ещё? Свен с минуту молча смотрел куда-то в пол, изредка кидая взгляд на Ховарда, и, кажется, думал точно о том же. Ховард уже было собирался задать дурацкий вопрос, первым пришедший в голову,чисто ради того, чтобы хоть с чего-то начать, как Свен перебил его мысли. — Ты ведь давно собирался это сделать, я прав? Ховард негромко рассмеялся, ещё раз убеждаясь, что всё-таки его привязанность уже давно не была тайной ни для кого. — Можно и так сказать, — ответил он сквозь смешок. — Как ты понял? — Я думал, что не похож на подростка, — засмеялся Свен. — В каком смысле? — В том, что вроде бы не в первый раз в жизни прохожу этот этап. Я знаю, ка люди ведут себя, когда... — Свен запнулся, словно не знал, как точнее выразиться. — А тебя я знаю просто как пять пальцев. Свен сел глубже в кровати, подняв ноги с пола и согнув их в коленях. Назревал важный вопрос, и Ховард не желал затягивать с его озвучиванием. — У тебя была девушка, Свен, — сказал он, моментально обращая внимание Свена на себя. — И не одна. Я всегда думал, что ты... — И поэтому боялся перейти черту? — спросил Свен, опережая мысли Ховарда. — Думал, что я пошлю тебя куда подальше или что-то в этом роде? Ховард нервно протолкнул скопившийся в горле комок и заставил себя выдохнуть. — Ну... — протянул он, подбирая слова, — понимаешь, когда у тебя девушки армией к ногам падают, трудно думать иначе. И я никогда не видел тебя с парнями. — Точно как и я тебя, — улыбнулся Свен. — Но это же ничего не значит. Ты можешь встречаться с девушкой чисто для прикрытия, а на самом деле... — Это ты сейчас себя описывал? — моментально смекнул Ховард. Свен прыснул от смеха. — Не-е-ет, нет, я не это имею в виду! — замахал он руками. — Я просто знаю, что это не показатель. Ты никогда не узнаешь, пока не попробуешь. Ховард слегка нахмурился. — И что, по-твоему, я должен был делать? Цветы с конфетами тебе под двери номера присылать? — Было бы неплохо, я люблю сладкое, — снова рассмеялся Свен, и Ховард едва сдерживал желание запустить в него чем-то тяжёлым. — И это, по-твоему, выглядело бы не глупо? — спросил Ховард, прекрасно зная, что тот лишь отшучивается, но разговор именно поэтому получался таким, каким он привык вести его именно со Свеном. Таким, по которому он так скучал. — Нет, целоваться на глазах у мира определённо более умное решение, — подмигнул Свен, и Ховард неволей отвёл глаза, вспоминая ту бурю чувств. На мгновение между ними повисла ненапряжённая, но выжидающая тишина. — То, что было вчера... — внезапно проговорил Свен полушёпотом, и Ховарда кольнул испуг, что голландец может объявить их секс ошибкой или чем-то в этом роде, но его опасения не подтвердились. — Хов, ты же понимаешь, что никто... — Это не обсуждается, Свен, — уверенно ответил он. — Хочешь знать, я не сторонник публичных обсуждений вещей такого рода. — Хорошо, — сказал Свен, глядя в глаза норвежцу, и тот заметил, как едва уловимый вздох облегчения покинул грудь Свена в тот момент. — Я буду рад, если это останется между нами... хотя бы пока. Мне надо привыкнуть к тому, что ты и я... Ховард одарил Свена толикой непонимающего взгляда. — Что ты хочешь сказать? — поинтересовался он, чуть прищурив глаза, и провёл рукой от себя к Свену, стараясь понять, что он имел в виду, говоря «ты и я». Свен в ответ изогнул бровь, чувствуя себя слегка неловко. — Хов, мы как бы... переспали вчера, — тихо проговорил он, и Ховард едва смог удержать взрыв смеха. — Я знаю, Свен! — Ты же не думаешь, что я смогу забыть об этом через день, два и тому подобное? — спросил он, заставляя Ховарда вновь замереть от двусмысленности вопроса. — В каком смысле... забыть, Свен? Только не говори, что всё, что было вчера... что ты просто... — слова застревали в горле, не желая озвучить того, чего так боялся Ховард. Но Свен в ответ лишь усмехнулся. — Хов, пойми меня правильно, — сказал Свен, особенно подчёркивая слово «правильно». — Я пока не совсем представляю, что делать с происходящим и со всеми этими чувствами, и мне нужно время. Чтобы рассуждать о чём-то здраво, надо, чтобы они улеглись. Потому я ещё не готов сказать миру о нас с тобой. Сердце Ховарда замерло, и он уставился на Свена, всё ещё слыша отголоски сказанной им только что фразы в голове. — О нас с тобой? — переспросил он, желая услышать это ещё раз, чтобы раз и навсегда угомонить переживания, чтобы дать себе дышать спокойно. — Хов, — понимающе улыбнулся Свен, — ты первым поцеловал меня тогда на овале, и ты ещё задаёшь мне этот вопрос? Ховард молча моргнул несколько раз подряд. — Ты и я... это, значит, вместе? — Только не говори, что ты передумал, негодник. Ховард ещё с несколько секунд глупо пялился на Свена, пытаясь осмыслить важность момента, и, кажется, пытался что-то сказать, как Свен внезапно толкнул его и прижал к подушке, моментально оказываясь над изумлённым норвежцем, всё ещё находящимся где-то в другом мире. Оказавшись вновь под теперь уже таким доступным и горячим телом, Ховард провёл первым пальцем по щеке голландца, не сводя с него глаз. Тот явно лелеял новый вопрос и не стал выжидать. — И всё же, тогда ты мне не ответил, но я хочу знать, Хов, — начал он, — почему ты поцеловал меня? Ховард дышал чуть прерывисто, ощущая присутствие Свена всем телом и даже намного больше того, и вопрос казался ему таким очевидным. Хотя ответ, на самом деле, звучал ещё более очевидно. — Зачем тебе это? — снова повторил свой прежний ответ Ховард, тысячу раз ругая себя за это увиливание от истины. — Разве не ясно? Свен коснулся щеки норвежца тыльной стороной ладони, всё ещё пристально глядя на него, и от силы этого тёмного взгляда Ховард потерял всякое желание уходить от ответа. — Хов, ты знаешь, — сказал Свен низким шёпотом, наклоняясь к уху, и его дыхание снова обожгло кожу и желания норвежца, — я хочу слышать. Просто ответь — почему? Он заметил, как они вдвоём снова оказались так близки на краю кровати, с которого Ховард уже не сможет уйти просто так. В глубине души он знал, что всегда будет возвращаться сюда снова и снова. И он не стал скрываться. — Потому что... — начал он, но в самый последний момент сорвался на норвежский, зная, что эти слова Свен наверняка поймёт без перевода, — fordi jeg elsker...

***

Ночь. Чёрные тени ложатся на подёрнутые мраком стены, по которым серо-сизыми разводами они растекаются, ничем не преграждаемые. Сквозь незанавешенное оно редко пробивается рассеянный от звёзд и фонарей свет — светил таких величественных и грандиозных и таких ничтожно малых, хоть свет их, здесь, на земле, кажется нам одинаковым. Ховард смотрит на причудливый узор на стене,кажется, бесконечно долго, стараясь разгадать его древний язык, напоминающий руническое письмо, но бесполезно. Черты меняются со стремительной скоростью, расползаясь по ровной поверхности, от ночной дымки ставшей иссиня-чёрной, отчего тени ещё больше походят на гребни спокойных волн в самом сердце огромного океана, в котором Ховард снова тонет, беспомощно хватая воздух руками... Ховард коротко улыбается в темноту, переворачиваясь на другой бок. Он не боится, ведь давно уже утонул в этом океане. Кто знает, может, именно поэтому сегодня он спит раскрытым, не чувствуя обёрнутой вокруг тела ткани, но согреваемый совсем иными объятиями, а вода океана кажется ему такой горячей. Tuapse — Tallinn 25.10.14 — 25.01.15