Двадцать пятый кадр

Кадр пятый Белая палата с чёрной окантовкой углов неотличима от тех, что расположены впереди и позади. В ней – точно такие же четырёхгранные вертикальные стояки и белый прямоугольник койки. Парень, хрипящий на ней от боли и ужаса – абсолютная копия своих соседей. Он тоже смуглый и черноволосый, нечеловечески правильно сложенный и голый. – Укольчик, Кин, – пытаясь его успокоить, нежно говорит вставшая рядом Лиола. – Натиль, почему вы ничего не делаете? Можно же что-нибудь придумать! Это неправда, что мы больше никогда… Я вам не верю! Никому не верю! – с ненавистью кричит он, и, заметив сбоку недомерка-куани, взвизгивает, – Уберите от меня эту зелёную жабу! Пальчики правой руки Лиолы давят на поршень поднятого шприца, рассыпающего струйку обезболивающего. Пальчики левой руки найвы прищипывают смуглую кожу на животе парня чуть ниже пупка и осторожно прокалывают её короткой иглой. – Сейчас же освободите мне руки! – он отчаянно бьётся в силовых ремнях, как муха, безнадёжно запутавшаяся в липкой паутине, – Пустите меня сейчас же! Пустите! Ожидать, когда мальчик перестанет биться, мучительно для обоих. Шприцы, иглы – достаточно примитивный способ введения лекарств, но другого нет. Конечно, совсем другое дело – йанилетты, принятые среди иллинов. Прижмёшь к коже кружочек ткани, пропитанной веществом – и оно уже действует, практически мгновенно. Но состава его О`Ку`Лехи не знал. Кто же из высокородных орангали соизволит посвятить пленного врага, бородавчатого недомерка, зелёного урода в последние достижения передовой имперской медицины? Вот и приходится закладывать в преобразователь молекулярную матрицу болеутоляющих, формулу которых отбарабанишь, не просыпаясь, – хрангиец берёт за руку засыпающего парня, уже зная, что в мозг сейчас хлынут искажённые отчаянием образы недавнего прошлого… …О`Ку`Лехи заставляет очнуться крик. Дикий человеческий крик вспарывает завесу небытия. Руки и ноги хрангийца связаны длиннющим поясом собственного уоро. Рот забит ободранной с него бахромой. Всё, что может подвешенный за шкирку на конце погнутой балки гуарри – мычать и слушать. Он всё-таки извивается… только для того, чтобы увидеть посреди зала вставшую дыбом гигантскую многоножку-гилзи. И человека, поднятого ею в воздух. Крик обрывается. Следует немилосердный тычок в живот хрангийца: – Не вякай, жаба толстопузая! – рычит пират. Со щёлканьем размыкаются в оглушительной тишине две пары ногочелюстей, и с трёхметровой высоты падает один из мальчиков. Кид, – узнаёт хрангиец. Это для других неразличимы окровавленные тела на полу. Прямо на них опускается многоножка. Рывок накинутой на один из сегментов цепи – и она разворачивается, шаря щупальцами, перетекает влево и протыкает жвалами спину следующего из уложенных в ряд парней. Хва`Тхару, кажется, слышен щелчок сомкнувшихся челюстей и хруст перекушенных позвонков. Снова вопль, исполненный боли и ужаса. Мотнув безглазой башкой, гилзи, будто пёс тряпку, отбрасывает к стене обвисшего Кина. Сейчас люди – не еда для многоножки, а средство увеличения популяции. Поэтому следующими кричат Ким… Кир… Киа… Кий… О`Ку`Лехи`Хва`Тхар откидывается в кресле и утирает мокрые от слёз щёки. Укус гилзи-самца смертельно опасен сам по себе. Но у выживших организм вырабатывает чужеродный фермент, вызывающий судорожные припадки, которые будут повторяться минимум дважды в день. Они с момента появления на свет были обречены, – думает хрангиец, пялясь в Проход, свивающий вдалеке рассеянные пелены лилового света, – Так же как и их одинаковые черноглазые невесты на Куталионе, не дождавшиеся партии женихов. Эстетическое чувство ингов пересилило практицизм. Будущие колонисты-работники – отнюдь не тупые горы мускулов. Они красивы, как полубоги. Клонированные кадры – метисы, помесь двух рас. Не совсем рабы, но всё равно второй сорт. Могу поклясться Тёплым Лоном Хранги, я видел раньше человеческое лицо, которым наделили моих ребяток! Ещё будучи простым ваки, незадолго до Излияния. В научном журнале, посвящённом… посвящённом… да, чудовищному эксперименту с командой одного из захваченных ингами фрегатов Конфедерации. Что, если инги не случайно расконсервировали генный материал людей, взятых в плен? От «человека разумного», исчезнувшего забытым за десятилетия мифом, у мальчиков цвет волос и глаз, смугловатая кожа. Не для того ли, чтоб отличать их от иллинов чистокровных после, когда полулюди превратят пустые, вычищенные вирусом тайайнваха до стерильности планеты Трансгалактики в уютные жилища новых господ?