CONTRA OMNES RES

Едва отец скрылся за дверью, Локи перестал бесноваться в железных тисках брата, обмяк и с тихим смешком произнёс: - Всё, можешь отпускать. - Точно? – на всякий случай переспросил Тор. - Точно. Царевич осторожно разомкнул объятия, младший брат повернулся лицом к старшему и, пристально глядя в глаза, спросил: - Почему ты не дал мне убить его? В первый момент вопрос показался Тору странным. Он пожал плечами, но, когда стандартное «он же наш отец» уже хотело сорваться с губ, царевич понял, что это было бы ложью. Прислушавшись к внутренним ощущениям, к борьбе между желаниями не дать Локи убить отца и сделать это собственноручно, Тор нашёл ответ: - Чтобы ты не совершил глупости, о которой потом пожалеешь. Маг кивнул с видом учителя, только что выслушавшего правильный ответ, и вдруг сказал: - А ты знаешь, он прав. Тор опешил. Речь, несомненно, шла об отце, но такая реакция брата на происходящее настораживала. Разумеется, нестись куда-то сломя голову на поиски неизвестных врагов не имело смысла, Контромния уже давно покинула Асгард. Но девочку следовало найти и вернуть как можно быстрее, а для этого стоило хотя бы набросать план действий. Между тем Локи, наиболее заинтересованный в возвращении дочери, решил не к месту выразить своё отношение к отцу? Тор сложил руки на груди и приготовился слушать. Деваться всё равно было некуда. Продолжения, увы, не последовало. Брату, видимо, захотелось поиграть в вопрос-ответ, он сверлил Тора выжидающим взглядом, а царевичу не пришло на ум ничего убедительнее, чем: - Ты же хотел его убить? - Поэтому и хотел, - с жаром возразил царь. Тор сжал ладонями пульсирующие виски и помотал головой. От брата за версту тянуло безумием. Подыгрывать ему сейчас – означало ухудшить его состояние, спорить – вызвать новую вспышку агрессии. - Локи, - осторожно начал ас. – Может, мы обсудим это как-нибудь в другой раз? Твоя дочь… Лицо мага на короткий миг исказила гримаса злобы, в глазах полыхнул гнев. - Выслушай меня, брат! – рявкнул Локи так, что задрожали оконные стёкла, и добавил тише: - Хоть раз в жизни. В словах брата не было упрёка, лишь констатация факта: Тор действительно никогда его не слушал. Сперва ему казалось, что он лучше всё знает сам, потом – что изменник и предатель не заслуживает объяснений, потом – что им с братом просто не о чем говорить. И теперь асу предоставлялась уникальная возможность исправить прежние ошибки. Или усугубить их. - Я слушаю тебя, брат. Вопреки собственному желанию, Локи продолжал молчать. Тору на миг показалось, что брат не может подобрать подходящих слов – но даже помыслить о таком было дико, кощунственно. Хотя, не менее дико было наблюдать за растерянным, загнанным в угол младшим братом. Локи по-прежнему гордо вздёргивал подбородок, до судорог выпрямлял спину и наблюдал за миром сквозь снисходительную усмешку, но кончики пальцев, которыми он провёл по столешнице, едва заметно подрагивали, а искры на золотом ошейнике пульсировали в такт с неровным биением сердца. - Я хотел убить его, потому что он прав, - медленно повторил Локи, пробуя слова на вкус. – Такому артефакту, как Контромния, не место в Асгарде. Тор хотел возразить, но брат нетерпеливым взмахом руки остановил его. - Моя гордость мешала мне признать это. Мешает и сейчас. Пользуясь её даром, я бы сотворил из неё оружие. Для защиты Асгарда. Такое же, как мы с тобой. – Слова падали глухо и тяжело, как камни на могильный холм. Тору не хотелось больше спрашивать, он начинал чувствовать то, что пытался передать ему брат. А за ощущением приходило понимание. – Или ты до сих пор наивно полагаешь, что отец против твоего брака со смертной только из-за разных социальных статусов? Один мудр, он знает, что, чем запретнее плод, тем он желаннее, так неужто он не мог дать своему наследнику жалкие полсотни лет? Перебеситься, поиграть в любовь и вернуться, благодарным и покорным, под отеческое крыло? К чему ограничения, запреты? Чего он боялся, Тор? Теперь ты знаешь. - Того, что я поставлю интересы иного мира выше интересов Асгарда. - Того, что его совершенное оружие станет выбирать цель независимо от желаний стрелка, - кивнул Локи. – И это ты убедительно доказал, устраивая мне побег. - Я защищал наш мир. - Ты защищал свою леди Джейн, в первую очередь! Не лги сам себе, Тор. - Тогда зачем он отпустил меня? - Не он. Это был я. Я подарил тебе заслуженную свободу, брат, за которую заплатил своей. - Ты оказался в темнице второй раз не из-за меня. - Верно, - кивнул Локи. – А вот рабское клеймо я получил потому, что ты оказался для отца недосягаем. И он выбрал себе новое оружие. Цепного пса, которого посадил охранять свой мир. - Наш мир, - поправил Тор. - Свой. В нашем мире моя дочь осталась бы рядом со мной и с рождения воспитывалась бы, как оружие. Отец же хотел избавиться от неё с самого начала. – Локи выдержал паузу и ответил на невысказанный вопрос брата: - Потому что любой артефакт, превосходящий по силе своего творца, может рано или поздно выступить против создателя. И чем слаще будет ложь, с которой он рос, тем яростнее станет обрушенный на творца гнев. Один боялся того дня, когда Контромния обрушила бы свой гнев на Асгард. - Откуда уверенность, что она не сделает этого теперь? - Из-за меня, - усмехнулся царь. – Она любит своего отца и никогда не выступит во вред ему. Из-за неё самой: этого ребёнка невозможно обмануть или заставить что-то делать силой. Если Золотой чертог до сих пор стоит, значит, с псами она ушла добровольно. Значит, они предложили ей то, чего не смог я. - И что же? - Спросишь у неё сам, когда она вернётся. - И ты не собираешься её искать? - Полагаю, она не позволит себя найти, пока сама этого не захочет. Но это не значит, что мы не будем пытаться. А пока поищем Дору. Тор призвал подпиравший закрытую дверь молот, и маг, одарив его нечитаемым взглядом, вышел в коридор, слыша позади тяжёлые шаги брата. Локи безошибочно выбирал дорогу, которую несколько минут назад прошла дочь. Нет, магия по-прежнему была ему недоступна, и интуиция не подсказывала путь – его вёл запах. Терпкий, чуть пряный аромат духов жены, в который вплетались уже привычные нотки жасмина. Запах перемен. Выйдя в ночной сад, маг поискал глазами знакомый силуэт: демон стояла у розового куста и старательно обдирала пальцы о колючки. Погружённая в собственные мысли, она не видела приближающихся мужчин, не слышала хруста гравия под ногами и лязга торовых доспехов. Только когда царевич, поравнявшись с суккубом, сжал её запястье, она вздрогнула, подняла глаза на мужа – Локи увидел в них отражение Бездны. Дориан медленно опустилась на колени, склонила голову и проговорила: - Мой господин, прости меня. Она ушла с ними. Я не смогла её остановить. Она ждала, что он скажет ей что-нибудь унизительное. О том, что она никчёмная мать, о том, что не в состоянии выполнить простой приказ – быть рядом – да о чём угодно! Или ударит, это было бы лучше, для покорённого демона наказание – это шаг к прощению. Он не сделал ничего. Посмотрел сквозь, не слыша её слов, не замечая её присутствия, и прошёл мимо. Сердце суккуба рухнуло вниз и разбилось: она только что потеряла их обоих. *** У славного своими речами царя впервые не нашлось слов. Да и что он мог сказать ей? Что она не виновата? Что дочь приняла единственно правильное решение, сбежав от них обоих? Что ему жаль? Локи настолько был отравлен собственным проигрышем, что утешать бьющегося в истерике демона у него не было ни малейшего желания. Да и времени. Асгард по-прежнему находился на грани дворцового переворота, с исчезновением Контромнии остановка только накалилась. Если он сейчас потеряет власть, трон Асгарда достанется Тиндалосу и его своре. Локи едва сдержал усмешку. Мысль, конечно, забавная: лишить Одина всего, но, помимо Всеотца, в мире ещё несколько миллионов жителей. А разрушить целую планету в угоду личной мести – было уже, проходили. Не то, чтобы он сожалел о содеянном с Ётунхеймом, но повторять прежних ошибок не хотелось. Пройдя мимо по-прежнему стоящей на коленях жены, не удостоив её ни единым взглядом – дочь была слишком похожа на Дору, чтобы при виде демона разум не захлёстывали ненужные сейчас эмоции – Локи направился в глубь сада, сделав знак брату следовать за ним. Изготовленный, несомненно, псами ошейник, сжимавший горло, работал выборочно: он не отсекал всю имеющуюся у царя магию, скорее, фильтровал её. Анализируя на ходу собственные ощущения, Локи отметил, что полноценные иллюзии ему по-прежнему доступны, помимо этого – взгляд Видящего и силы Хранителя. То, что было заимствовано извне и могло использоваться лишь при особых условиях. Мало, но лучше, чем ничего. Пользуясь глазами Хеймдалля, Локи узнал, в каком именно месте псы проникли в Асгард и покинули его вместе с его дочерью. Это был искусственный грот, вход в который закрывали привычно омерзительные кусты цветущего жасмина. Место, несомненно, пользовалось популярностью для любовных утех и тайных переговоров, но сейчас на нём ещё держались отталкивающие чары. Преодолевая нахлынувшее отвращение вкупе с животным инстинктом сбежать как можно дальше, и делая глубокий вдох, чтобы усмирить бешено бьющееся сердце, маг обернулся к брату. Тор ответил ему тревожным взглядом, утвердительным кивком головы и медленно сжал пальцы на рукояти молота. Локи бесшумно раздвинул кусты и проскользнул вглубь. Грот освещало несколько факелов, в неверном пламени которой согнувшаяся над неподвижно лежащим на земле телом фигура Одина казалась ещё более монументальной. Отец поднял голову, удовлетворённо кивнул, не спеша, с трудом поднялся с колен. Понаблюдал, как профессионально огладывают сыновья помещение, входя, и как облегчение отразилось в их взглядах, едва они миновали защитный барьер. - Однонаправленный излучатель, - фыркнул младший сын, с интересом рассматривая небольшую коробку из неизвестного металла, стоящую у входа в пещеру. – Очередная игрушка псов? - Источник инфразвука, - согласился Тор, получил в ответ удивлённо приподнятую бровь брата и пояснил: - Пообщайся с моё с Джейн, и не такое скажешь. Царевич протянул руку к кнопке выключения, но пальцы замерли в дюйме от прикосновения от оклика отца: - Стой. Тор словно только сейчас заметил его присутствие, нехотя обернулся, но прибор оставил работающим. - Асы не должны видеть это, - тем временем пояснил отец. Снял со стены факел и поднёс его ближе к лежащему телу, освещая пустые глаза и удивлённо приоткрытые губы Форсети. Тор остался у входа, а Локи подошёл ближе, брезгливо пнул мёртвое тело ногой. От удара голова Форсети завалилась на бок, чёлка упала со лба, открывая металлическую черепную коробку и сожжённые микросхемы. - Тонкая работа, - снисходительно процедил маг. – И зачем ты мне это показал? Чтобы я усомнился в твоём происхождении, отец? Локи выплюнул слово «отец», как величайшее оскорбление, но Один без упрёка и осуждения продолжал взирать на младшего отпрыска. Первым отвёл взгляд, прижал ладонь к боку и затем поднял на уровень глаз: - Тебе всё же удалось ранить меня. Эта кровь, Локи, настоящая. Я могу дать тебе на ней клятву, какую захочешь. Сын молчал долго, в тишине было слышно лишь потрескивание факела в руке старого царя. Предложение, которое только что сделал Один, бывают раз в жизни, и теперь и он сам, и Тор, затаив дыхание, ждали, что же ответит маг. Ждали бесконечно долго. Наконец, Локи разомкнул губы и проговорил: - Как царь Асгарда, я вправе изгнать тебя, отец. Но я этого не сделаю. Тебе позволено остаться в нашем мире и жить здесь, пока на это будет воля норн. Но, если ты хоть раз попадёшься мне на глаза, клянусь корнями Иггдрасиля, я тебя убью. Кровь на ладони Одина с шипением испарилась, и вместе с ней разорвалась та тесная связь, что соединяла старого царя с младшим сыном. Рука повисла безжизненной плетью, сердце кольнуло так, словно в него вонзили кинжал. Один мгновенно ощутил себя старше на тысячу лет, пошатнулся – но устоял на ногах. Магия сына больше не питала его. Локи тоже это почувствовал: как рвётся соединяющая их нить, как выгорает дотла клеймо между лопаток. Свободен. Локи, как будто ставший на голову выше ростом, развёл в стороны кончики напряжённых пальцев, и сотворил материальную иллюзию. Призрачный Форсети отделился от стены пещеры, обрёл плоть, небрежным движением головы откинул чёлку с глаз. И замер, с неодобрением взирая на присутствующих. - Что ты намерен делать? Тор подошёл к брату сзади и встал за правым плечом. Локи удовлетворённо улыбнулся: роли поменялись. - Восстановить незыблемость царской власти, - ответил маг. – Предатель, - он кивнул в сторону иллюзорного Форсети, который прогулочным шагом приблизился к Одину, - завтра предстанет перед судом, ты вернёшься на Землю. Для начала помоги мне уничтожить эту механическую куклу. Тор подкинул в руке молот, удобнее перехватил рукоять. - Ты уверен, что справишься, брат? Что твоя иллюзия продержится до суда? - Хоть до Рагнарёка, - усмехнулся маг, ощущая небывалый прилив сил. – Бей. Спустя несколько ударов и десяток выпущенных в продолжающую работать электронику молний от механической куклы остался только хрустящий под ногами пепел. Ещё через минуту инфразвуковой излучатель был выключен, и на громкий крик Тора: «Стража!» - в грот вбежало несколько эйнхериев. Глазам асов предстали царевич, с хладнокровием профессионального убийцы сдавливающий горло верховного судьи, и оба Всеотца, с разных сторон наблюдавшие эту картину. При появлении воинов Тор бросил тело Форсети им под ноги, сам приблизился к брату, придал кулак к сердцу и преклонил колено со словами: - Мой царь, благодаря вам предатель изобличён. Один на колени опускаться не стал, но почтительно склонил голову перед сыном и предложил: - Приказывайте, Всеотец. Локи величественно кивнул, обернулся к стражникам: - Заковать предателя в кандалы и бросить в темницу. Найдите мне Сигурда и Тюра. Немедленно. - Да, ваше величество, - поклонился один из эйнхериев и направился выполнять поручения. Имена двух участников Совета маг выбрал исходя только из их максимальной удалённости друг от друга. Пока оба предстанут пред светлые очи царя, слухи о том, что Форсети оказался ставленником Тиндалоса и его своры, расползутся по всему городу. Солдаты – сплетники хуже женщин. *** Следующие несколько дней вымотали Локи до предела. Отец внял пожеланию и больше не попадался царю на глаза, а брат не отходил ни на шаг, но ни то, ни другое не приносило удовлетворения. Состоявшийся утром суд полностью признал авторитет своего царя и вынес приговор предателю без всякого участия мага: Локи потребовалось лишь иногда подсказывать лже-Форсети фразы, которыми он прерывал своё гордое молчание. Публичная казнь прошла на следующий день; предусмотрительно расставленные на площади излучатель инфразвука, усилитель, ретранслятор и несколько приёмников создали эффект не меньший, чем Камень разума: народ чувствовал тревогу, неприятие и отчуждение, которые сменились облегчением, едва тело преступника предали огню. Локи на казни не присутствовал: кто-то же должен был вовремя выключить прибор – да и поддержание иллюзии третий день без перерыва требовало много сил. Маг с облегчением вздохнул, когда всё закончилось, с трудом добрался до собственных покоев, и до утра провалялся в постели, страдая от жуткой головной боли и кошмарных видений, расплаты за пользование силой Хранителя не по назначению. Брат неотлучно сидел у изголовья, менял холодный компресс на лбу, отпаивал целебными зельями, баюкал, прижимая к груди, когда Локи уже не мог отличить бред от реальности. Кричал и спорил до остервенения всё следующее утро, когда брату понадобилось создание новых иллюзий. Локи упрямился и ничего не желал слышать. - Для всех Контромния отправляется в Мидгард, а оттуда – в Альвхейм, для обучения. Мы сможем оправдать её долгое отсутствие, а также то, что псы потеряли к нам интерес. - Хорошо, - примирительно поднял руки Тор. – Пусть так, и ты создашь образ Контромнии. Но Дориан-то тебе зачем? Позови живую! Маг усмехнулся в ответ. - Тор, ты Дору живую видел? От её лица молоко скиснет! Актриса из неё никудышная, лучше иллюзия. - Брат, ты же губишь себя! Сколько ещё таких приступов ты выдержишь? Изумлённо вскинутые брови, выпрямленная до боли спина, насмешливый взгляд – Локи снова спрятался за маской, и тем страшнее прозвучали его слова, полные отрешённости и боли: - Немного. Поэтому прощание будет быстрым. Через час Радужный мост унёс царевича Тора и юную дочь царицы на Землю. Ещё через час раздираемое судорогами и фантомной болью тело царя корчилось на полу в его собственном чертоге. Никого не было рядом, чтобы помочь, или просто подать руку, в которую бы вцепились длинные тонкие пальцы. Стража у дверей получила прямой приказ никого не пускать, а та единственная, кто мог его обойти, упивалась собственным одиночеством и ненужностью. Дориан металась между попытками установить ментальную связь с дочерью и приступами апатии, не предполагая, что совсем рядом её ждёт тот, без кого она не может дышать. Она так боялась быть вновь отвергнутой, что предпочитала гордое отчуждение. Эйр, наоборот, желала быть отвергнутой. Пойманная в ловушку словами суккуба о собственной влюблённости, она стала полагать тесные отношения с государем тягостной повинностью. Она посмела нарушить приказ и войти в личные покои царя без приглашения и даже без стука, в надежде, что вызовет недостойным поведением государев гнев и отлучение. Богиня предпочла бы провести несколько лет в изгнании, чтобы усмирить некстати возникшие бестолковые эмоции, чем каждый день бороться с ними вблизи от их источника. - Мой царь, - с вызовом проговорила она, проходя вглубь чертога и щелчком зажигая свет. – Хель тебя забери… - выругалась богиня в следующий момент, увидев распростёртое на полу изломанное тело. Следующие полтора дня целительница не отходила от государя. Отпаивала зельями, гладила по волосам, целовала виски, держала за руку, позволяя оставлять синяки на своих запястьях. Прислушивалась к рваному дыханию и ловила устремлённый в другие миры взгляд, вытаскивала из приступов бреда, уговаривала, успокаивала, утешала. А в редкие минуты облегчения, когда Локи приходил в сознание, поджимала губы и ядовито сообщала: - Что я здесь делаю? – Или: - Всё асгардское войско доставляет мне меньше дел, чем ты. И, когда царь вяло огрызался в ответ, чувствовала себя совершенно счастливой. *** Жизнь в Асгарде возвращалась в привычное русло. Повседневные дела не требовали применения магии, а статус правителя с успехом заменял большинство бытовых чар, и Локи привык не пользоваться тем, чем обладал с рождения. И, если поначалу он чувствовал себя зрячим, который в стране слепых надел повязку на глаза, вскоре он стал зрячим в мире абсолютной тьмы. Антимагический ошейник не причинял неудобств: привычная для царя одежда надёжно скрывала его от любопытных глаз, но сам факт его существования давил на гордость и унижал чувство собственного достоинства. Снять его у Локи так и не получилось: техническая игрушка псов оказалась неподвластной повелителю магии. - Он искажает твоё магическое поле, отравляет и медленно убивает тебя, - вынесла вердикт настоявшая на очередном обследовании Эйр. – Ты должен его снять! Обхватившая горло мага лента расплавленного золота не имела ни замка, ни каких-либо соединений, а любые попытки разрезать её механическим путём заставляли ошейник ожить и начать душить своего обладателя. И богине об этом было прекрасно известно. - Снять может только тот, кто надел, верно? – продолжала целительница, так и не получив реакции. – Кто это был? Тор? Дориан? Всеотец? – Локи полоснул по богине презрительным взглядом, Эйр поспешно исправилась: - Извини, Один? Маг отрицательно покачал головой. - Тогда… Форсети? – наугад предположила богиня. – Нет, он мёртв, значит, будь это его чары, они бы рассеялись. Кто же? - Я сам. Но я не могу его снять. Глаза целительницы встретились с глазами любовника. Эйр увидела в них вызов, за которым скрывалось отвращение – и понимающе улыбнулась. - Сказать тебе, мой царь, почему ты не можешь снять его? Озвучить то, в чём ты не готов признаться самому себе? – Она встала, приблизилась вплотную, приподняла голову и снизу вверх посмотрела на государя: - Ты полагаешь это наказанием. Не знаю, за что, и не горю желанием узнать, но пока ты не простишь себя за то, что ты сделал, ты не сможешь его снять. Локи понял это уже давно, но поделать ничего не мог – или не хотел. Во-первых, простить себя за потерю дочери означало смириться с её отсутствием, а этого он категорически не желал. Во-вторых, и это было не менее важным – он не хотел избавляться от ошейника из-за снов. Особенных снов, вариантов развития будущего, каждый из которых начинался с одной отправной точки. Видения Контромнии. Он стоит на коленях на полу своей бывшей камеры в подземелье. Колени затекли и нещадно болят, лодыжки прикручены к полу, скованные руки вздёрнуты над головой, так, что нет ни малейшей возможности пошевелиться. Тело стянуто судорогой. Нервы напряжены до предела – он в сознании, хотя находится здесь уже много часов. Обострившийся в совершенной тишине слух улавливает короткий разговор наверху, лёгкие женские шаги, затем с истошным скрипом открывается дверь в камеру. На пороге стоит дочь – взрослая, красивая, уверенная в себе. Лениво поигрывает сгустком чистой энергии в руках, хмурится и заставляет его исчезнуть. И вдруг её лицо преображается, на нём гамма эмоций: сострадание, любовь, радость, тоска, испуг, смятение. Дочь бросается к нему, протягивает руку, стремясь прикоснуться, и Локи с трудом отклоняется назад: - Нет. - Папа, папочка, - твердит в ужасе Контромния. – Что же я наделала? Как быть дальше? И Локи предлагает ей варианты, один за другим. Дочь выбирает то или иное, но всякий её выбор, и всякое предложение Локи приводит к одному: один из них двоих должен погибнуть. Когда выбор Контромнии неправильный, погибают оба. Локи ищет в снах алгоритм, единственно верное решение, и не готов отказаться от подсказки норн, не сейчас. - Есть другой способ стабилизировать мою магию? – спросил он Эйр, уже зная, каков будет ответ. - Говорила и повторю: для твоей силы более всего подходит любовная магия, - с отвращением сообщает богиня. – Рекомендую, как твой целитель, призвать суккуба в брачную постель, он поможет тебе на время удержать баланс. Локи ответил хищной улыбкой. - Я не желаю её видеть. - Что же, - усмехнулась Эйр, - для этого совершенно необязательно зажигать свет. - И совершенно необязательно беспокоить леди Дориан по этому поводу. Ты вполне подойдёшь. - Да, но, - попыталась возразить богиня, - эффект будет лучше, если женщина любит вас, мой царь. Бровь царя вопросительно поползла вверх, губы дрогнули и растянулись в усмешке. Целительница вздохнула и, проклиная себя, признала поражение: - Вы правы, мой царь. Я останусь. *** Золотой чертог был достаточно велик, а повседневных дел у государя – достаточно много, чтобы тактика игнорирования жены осуществлялась Локи без помех. В следующий раз после отъезда дочери Дориан увидела мужа только на собственной коронации. Сбылось пожелание старика Одина: она стала царицей. И потеряла своего ребёнка. За всё время торжеств Локи вёл себя безупречно: был вежлив, обходителен, следовал этикету, делал супруге комплименты и довольно улыбался, хотя глаза его при этом оставались холодными. Царь был образцовым мужем всякий раз, когда кто-нибудь смотрел в их сторону, а новоявленная царица привлекала внимание хотя бы одного из многотысячной толпы гостей постоянно. В редкие же мгновения, когда любопытные взгляды не ползали по телу Дориан, как назойливые мухи, она чувствовала обжигающий холод равнодушия, излучаемый её супругом. Ей хотелось сбежать как можно дальше – но она держала лицо, улыбалась, выглядела счастливой. Уже в конце пира Дориан улучила момент и задала мужу прямой вопрос: - Локи, за что ты так со мной? Я виновна не больше тебя. - Разве к себе я отношусь иначе? – прозвучал бесстрастный ответ. Демон взглянула на мужа другими глазами – и поняла. Равнодушие Локи было не наносным, оно шло изнутри. И избегал он жену не потому, что ненавидел или презирал её, а потому, что видел в ней отражение собственных чувств. В лице Дориан он винил себя. И демон последовала примеру царя: полностью посвятила себя повседневным делам. Организация быта огромного дворца, ремонт и перестройка разрушенных частей, восстановление города – всё это отнимало массу времени. Царица возвращалась в свой чертог далеко после заката, падала без сил, спала пару часов, затем поднималась и, под покровом ночи, вновь и вновь творила призыв демона времени. Иногда ей казалось, она в шаге от отклика. Иногда дочь обрывала связь, едва суккуб ощущала её присутствие. Иногда – крайне редко – она слышала сдавленный шёпот: «Мама!», который поглощала пустота. Всякий раз после попытки вызвать дочь демон лежала ничком на полу, в пентаграмме, и безжизненным взглядом смотрела в никуда. Дожидаясь утра, когда приходили служанки приготовить царицу к новому бесконечному бессмысленному дню. Всё изменилось с прибытием ванахеймского посольства. На официальной церемонии приветствия Локи вновь стоял рядом с женой, говорил цветастые речи ни о чём и сдержанно улыбался, но, едва начался пир, исчез. Дориан же пришлось провести с гостями весь вечер. Она тоже приветливо улыбалась, выслушивала комплименты и принимала пристойные ухаживания, но когда во время танцев посол шепнул ей на ушко интересующий царя Огуна вопрос о военной поддержке Асгарда, демон поняла, что не имеет ни малейшего представления о политике своего мужа. Она активировала чары прикосновений, нежно сжала запястье вана и проговорила многообещающе: - Сударь мой, мы непременно обсудим это завтра. Несколько раз за вечер почётные гости подходили к царице за протекцией в приватных переговорах, и всякий раз Дориан обещала то, о чём не имела ни малейшего представления. Дождавшись завершения пира, когда большинство участников начали расходиться, царица выскользнула через потайную дверь и, воспользовавшись коридором для слуг, пробралась к государеву чертогу. Её дверь, согласно этикету, была напротив, но ни разу за всё время супружества Дориан не делала этих несколько лишних шагов в покои мужа. Сейчас у неё был повод. Толкнув дверь без стука, на правах хозяйки, она вошла. Обоняние демона немедленно уловило запах, какой излучает женщина, готовая покориться мужчине, а её собственное обещание, данное накануне свадьбы Эйр, не позволяло сомневаться, кого суккуб увидит в объятиях мужа. Стиснув зубы и щёлкнув пальцами, зажигая магические шары, Дориан смогла не отвести взгляд от встрёпанной, раскрасневшейся богини, чью грудь под корсажем небрежно сжимала мужская ладонь, и не закричать: «На её месте должна быть я!» - Прости, мой царь, за поздний визит, - официальным тоном произнесла демон. – У меня есть ряд вопросов касательно завтрашних переговоров. Боюсь, это не может ждать. Эйр высвободилась из объятий любовника, поправила шнуровку, откланялась: - Позвольте удалиться, ваше величество. Моя царица. Локи небрежно махнул рукой вслед богине – то ли хотел удержать, то ли отпускал – и повернулся к жене. В глазах – о чудо – впервые за много времени мелькнуло что-то помимо равнодушия. Это был гнев, но даже гневу Дориан была рада. - Решила устроить сцену ревности? Скучно? – презрительно бросил муж. Демон глубоко вздохнула, чтобы не огрызнуться в ответ, и возразила: - Я пришла, мой царь, по причине, которую уже назвала тебе. Объясни мне всё. С предвкушающей улыбкой, спрятавшейся в уголках губ, царица опустилась на край кресла, сложила руки на коленях, как прилежная ученица, и приготовилась внимать. Поначалу пытавшийся отделаться несколькими скупыми фразами, Локи постепенно оживился, расцветил свой рассказ подробностями, отвечал на многочисленные вопросы и даже ни разу не упрекнул жену в глупости или невежестве. Демону очень хотелось спросить и о личном, но она побоялась разрушить хрупкую связь, воцарившуюся между ними. Она простилась с мужем только под утро, с чёткой уверенностью, как ей быть дальше. Она станет правой рукой своего супруга. Заслужит его доверие. И тогда… Демон стала приходить за инструкциями каждый вечер. Выслушивала приказы и распоряжения, изредка – скупые похвалы, тем более ценные, что не предназначались для посторонних ушей. Зачастую она заставала мужа в компании любовницы, Эйр всякий раз пыталась немедленно уйти, а Дориан всякий раз просила её остаться. Унижение и боль, которую испытывала суккуб, видя на своём месте соперницу, доказывали ей, что она ещё жива. В тот вечер Локи сам велел Эйр удалиться. Был нежнее, с женой, чем обычно, на прощание не просто кивнул, а приблизился и, повинуясь безотчётному желанию, провёл рукой по её щеке. Дориан поймала ладонь мужа в свои, потёрлась по-кошачьи, ощутила искры магии, проскользнувшие между ними. Прикрыла глаза, боясь встретиться взглядами, спугнуть то мимолётное настроение, что было отголоском их прежней близости. Затаила дыхание. - На этом всё. Едкая фраза обожгла, как удар кнутом. Дориан вздрогнула, отшатнулась и выбежала прочь, чтобы больше никогда не преступить порог супружеских покоев. Ей удавалось избегать общения наедине почти пять лет. Это случилось на День всех богов. На закате Дориан, возвращавшаяся в свой чертог в одиночестве, глубоко задумавшаяся об организации завтрашнего праздника, не заметила, как преградила путь своему супругу. Только пристальный взгляд ярко-зелёных глаз из-под капюшона заставил её отвлечься от мыслей и уделить внимание настоящему. - Мой царь, - привычно кивнула она и посторонилась, но Локи не двинулся с места. – Коли так, - решилась демон, - прими мои дары. И дай мне свою милость. Она скинула платье прямо в коридоре. Почувствовала восхищённо-насмешливый взгляд, ощутила шорох призрачных крыльев за спиной. Сделала шаг вперёд и отдалась на волю сильных и нежных рук. Дар демона любви был принят: сгорая в пламени страсти, сливаясь каждой клеткой тела со своим возлюбленным, насыщаясь витавшей в воздухе магической силой, Дориан смогла сотворить чудо. В минуту высшего блаженства антимагический ошейник царя лопнул, стихийная энергия ударила в тело суккуба, призрачные крылья обрели плоть. И Дориан смогла дотянуться до дочери. - Она… - прошептала суккуб, но маг перебил её. - Я видел, - ответил он, перемежая слова поцелуями, - видел. Теперь мы вернём её. Контромния оборвала визуализацию связи и недоверчиво усмехнулась. А хочет ли она возвращаться?