Сказки чужого леса

– Сто лет уже как куря нетоптаны, жрать нечего совсем, уу, старый, чего с соседом не договорился? Подохнем же с голодухи! – А ты зарежь пару, глядишь, не подохнем! – А-а, окаянный, несушек резать удумал? Совсем, пень, из ума выжил! Старуха привычно и занудно ругалась. Кляла жизнь, судьбу, которая пятьдесят лет назад свела ее со стариком, и больше всего убивалась по курам, что не несутся, оттого как топтать их некому. Архип мрачно водил оселком по лезвию выщербленной косы и думал, что Маланья права. Зря он полвека назад позарился на груди наливные и бедра неохватные. Была красота, да сплыла, а вот нрав-то мерзкий остался. От такого нрава все дети их по селам другим разбежались, подальше от мамаши языкастой да ядовитой. Оставили стариков куковать. – Чтоб тебя лихоманка забрала! Рука дрогнула, оселок соскользнул, и Архип на мгновение вообразил, как берет и косой сносит голову склочной старухе. Словно курице топором. Только, небось, старуха не курица, долго по двору не побегает. Представив Маланью, машущую руками и мечущуюся без головы, Архип развеселился и кашлянул суховатым смешком. – Чего хохочешь, старый?! – завопила Маланья. – Думаешь, глухая я? А я все слышу! А ну пошел со двора! Иди на курей посмотри, пока не перемерли все, тьфу, напасть божья! Кряхтя, Архип поднялся с солнечной завалинки и похромал к сараю. Курятник он не любил. Мрачно там было, пыльно, да и воняли куры изрядно. А еще орали и гадили. Но на этот раз в курьем царстве стояла тишина. Архип удивленно повертел головой, пытаясь найти хоть одну наседку, и ясно понял, что теперь бабка его со свету точно сживет. Куры-то пропали все! Поминая бога и черта, Архип потащился вдоль гнезд, с надеждой заглядывая в каждое. Пусто было везде, а в углу сараюшки он еще и в лепешку какую-то вляпался. Пахучую – аж страсть. Напрягая глаза, Архип вгляделся в темноту. Там было что-то странное. Бочком-бочком дед подобрался к странному. Долго смотрел, тер глаза кулаками, пока не поверил. Яйцо! Зело огромное, как у басурманской птицы страуса. Говорят, такое яйцо, если на свинюшку упадет, зашибет сразу же. Правда, страусы яйца все ж в скорлупе нести должны, а тут... Яйцо треснуло. Дед Архип отшатнулся. Верхушка раскрылась, и оттуда, быстро-быстро шевеля лапками, полез звереныш. Не куренок, но мерзость многоногая. Фу ты! Архип попятился. Ножки шевелились, щупали воздух, хвост мотался, и диво мерзкое будто смотрело по сторонам, ища мамку. Или пищу. Архип быстро-быстро поковылял к выходу. За спиной раздался шорох. Архип прибавил ходу и, наконец, выскочил из сараюшки в белый свет. И едва не натолкнулся на Маланью. – Ну что там? – визгливо спросила она, уперев руки в бока. – Чего руки-то пустые? "Задрала, карга", – с ненавистью подумал Архип. – Ох, старая, – медовым голосом сказал он. – Ты глянь, какое наша курочка яичко снесла! Не простое! – Какое такое яичко? – заворчала Маланья, но все-таки отпихнула деда Архипа и потянула за ручку двери, кряхтя и держась за бок. Ух, ведьма. – Да золотое, – захихикал Архип, позволяя ей ступить внутрь. – Сама глянь, вон в уголочке расположилося! Тварь многоногая, должно быть, порадуется жирной пище. – Ах ты господи! Бабка в сарае взвизгнула, тут же забулькала, будто подавившись чем-то, и вслед вовсе умолкла. Мягко грохнуло, будто куль с мукой уронили. Дед Архип улыбнулся, подслеповато щурясь на осеннее солнышко, и аккуратно закрыл дверь на засов.