Сказка лета и зимы

Ленни тяжело опустился на чурбак, оперся локтями о стол, крепко сжал гудящую голову ладонями. Исцарапанные ветками плечи и руки саднило, привлеченные запахом крови комары пронзительно зудели вокруг, но лекарь ничего не замечал — на душе было горько и темно, словно летняя ночь не только улеглась теплым мягким брюхом на уснувшую землю, но и тихой, незаметной струйкой тьмы вползла в него самого, заполняя до самой макушки. В голове беспрестанно стучал горячий молот, утомленные ноги подрагивали — плюнув на самолюбие Рэлфа, он допоздна бегал по лесу, разыскивая его, звал, уговаривал довериться и принять помощь. Но тщетно, оборотень не откликался. И теперь лекарь, устало потирая виски, вынужден был бессмысленно ждать, прогоняя мысли одну страшнее другой и надеясь вот-вот услышать за оградой двора знакомые легкие шаги. Шаги действительно послышались, но со стороны деревни, торопливые и неровные. Кто-то спешил к его обители — как всегда, когда требовалась лекарская помощь. Ленни, вздохнув, поспешил выйти за калитку и, узнав в тусклом свете фонаря тетушку Мирту, бросился к ней. — Что случилось? — Санди, — выдохнула женщина, опуская фонарь и вытирая пот со лба. — Он у тебя? Ночь уже, а ведь обещал тотчас вернуться. Что-то неприятно дрогнуло внутри Ленни, и наполнявшая его тьма потяжелела. — Он давно ушел, — чужим голосом сказали губы. — Очень давно. Фонарь задрожал в руке Мирты. — Я надеялась, он у тебя… Санди, где же ты, сыночек? — она вдруг тихо всхлипнула. — Мы с Рином уже все оббегали. Как в воду канул… — Вернется, куда денется, — попытался утешить ее лекарь, хмурясь. — Не надо плакать, не маленький он. — А вдруг он в лес пошел на ночь глядя? — Мирта поставила фонарь на землю, ее заметно трясло. — Ты разве не знаешь ничего? Ленни непонимающе дернул плечом. — Корову на той неделе нашли разорванную. Потом теленка, двух коз. Теперь вот у Ильты твоей овцы запропали, небось и их найдут мертвыми. И собака… овчарка Знающего, помнишь, огромная, злющая… Ее вообще на клочки разодрали… кишки на ветках, мужчины рассказывали… — не выдержав, она разрыдалась в голос. — Зверюга какая-то худобину рвет, не для еды, со злобы только. А вдруг и на человека бросится! Тьма внутри Ленни сгустилась, жесткой хваткой стискивая быстро забившееся сердце. Чувствуя, как холодеют пальцы, он схватил женщину за руки: — Слезами не поможешь. Отвязывайте Букета, сзывайте людей. Вы точно всю деревню осмотрели? Тогда будем искать в лесу, прямо от моего двора. Санди нашли уже за полночь, в том самом овраге, где попал в капкан маленький Мирэш. Лохматый пятнистый Букет, неизменный участник детских игр Санди и Ленни, сначала замер, затем завизжал и заметался вдоль почти отвесного склона, резко обрывающегося из-под самых корней покосившихся от старости двух берез. Санди лежал ничком, лицом в перепревшие прошлогодние листья, неловко изогнувшись, словно брошенная тряпичная кукла. Правая рука была вывернута в локте, и когда Ленни дотронулся до нее, осторожно переворачивая друга, тот дернулся, застонал и открыл глаза. — Живой, — выдохнул старший Торнер. — Живой, живой, слава Всесущему… — облегченно забормотала тетушка Мирта. — Сыночек мой! — Не мешай лекарю, — поймал ее за руку отец Кряжа, не давая броситься к Санди с причитаниями и ласками. Сам Кряж, стоя рядом, сурово кивнул, подтверждая слова родителя. — Давай-ка, сынок, пару ветвей покрепче срежем, для носилок. Сдается, сам он идти никак не сможет. А ты, Мирта, помогай, Ленни и сам справится. Даже в жидком свете фонаря на Санди было страшно смотреть. Изорванная на лоскуты рубаха ничего не скрывала: багрово-черные кровоподтеки, длинные рваные раны, следы острых зубов, запекшаяся кровь. И распухший посиневший вывернутый локоть. Но Санди упрямо тянулся здоровой рукой к лекарю, хватая слабыми пальцами за одежду и что-то шепча раздутыми синими губами. — Что? — склонился к самому его лицу Ленни. — Больно? Потерпи, сейчас уберу боль. — Рэлф… — едва слышно шевельнулись губы, — твой… Рэлф… — Санди дернулся, пытаясь привстать, вскрикнул от боли и снова впал в забытье, безвольно уронив голову. Что-то оборвалось в душе Ленни и, свернувшись в тугой узел, заледенело. Дрожащие пальцы перестали слушаться, тряслись, не желали складываться даже в самые простые знаки. Лекарь изо всех сил кусал губы, пытаясь подавить гнев, злость, разочарование, вскипающие из глубин души горькой черной волной. «Санди, сейчас главное — Санди», глубоко дыша, твердил про себя, пока наконец горячая волна не сошла и в голове посветлело. Быстро отвел боль на предусмотрительно захваченный ониксовый амулет, наскоро приживил края самых больших ран. Почти удовлетворенный, потер холодными ладонями немеющее лицо и кивком разрешил укладывать друга на носилки. — Завтра же начну выслеживать эту тварь, — мрачным голосом пообещал Кряж, вглядываясь в лицо Санди. — Не успокоюсь, пока самолично не вышибу из нее дух. Его отец согласно хмыкнул, похлопал сына по плечу: — Я с тобой. И Горна с Ладкой прихватим, тогда от нас никакая тварь живой не уйдет. А сейчас давай-ка, берись спереди. Нести далеко придется, до самого Каменного ручья, только там сможем подняться. Мирта, иди с фонарем впереди, предупреждай о корнях и ямах. И помните все, ступать мягко и в ногу, как один. Вправив вывихнутую руку, Ленни неимоверным усилием воли затолкал подальше одолевающие его всю дорогу мысли, и принялся ткать магические потоки, укутывая ими друга с ног до головы. На белых простынях и при ярком свете избитое тело выглядело еще страшнее, и Ленни старался не всматриваться пристально, положившись лишь на магическое зрение, чтобы болезненные вспышки жалости не мешали лечению. Храмовая звезда согревала грудь ровным теплом, губы сами выговаривали привычную последовательность катренов, а в памяти чередой вставали яркие картинки-воспоминания их общего с Санди детства: вот они, совсем малявки, несмотря на запрет удрали кататься на едва затянувшуюся льдом реку, и он провалился в обжигающе холодную темную воду, тщетно пытаясь схватиться за ломкий, хрустящий край полыньи, глотая воду и льдинки вперемешку, а руки Санди упорно тащили его наверх, хотя лед вокруг угрожающе громко трещал и скрипел, и глаза друга были белыми от ужаса… А вот они прыгают с крыши сарая в копну умопомрачительно пахнущего сена, и Санди распарывает острой щепкой бедро, и магия впервые подчиняется семилетнему Ленни, позволяя остановить хлещущий поток крови и закрыть глубокую длинную рану… Вот бегут, взявшись за руки, по сизой от росы траве, усыпанной веселыми ромашками, и кричат от восторга, и дурачатся, и скачут, кто выше… Читают книгу, устроившись в кресле-качалке перед камином и поедая один кусок земляничного пирога на двоих; в доме пахнет сдобой и сушеными яблоками, а за окном тает зимний морозный день… Санди протягивает руку, поправляя висюльку в его волосах, и мокрые розовые губы улыбаются… Встает на пути вепря, замахиваясь бесполезным арбалетом, а глаза горят странной, невиданной доселе решимостью... Тетушка Мирта истово хлопотала вокруг постели Санди, таская то горячую воду, то чистые тряпки, то бросаясь обтирать грязную кожу сына. Тихие причитания застывали на ее губах, и она лишь безмолвно касалась волос Ленни, подсовывая кружку с теплым молоком, когда он, тяжело дыша, прикрывал горящие веки, набираясь сил. Рин Торнер же мрачно хмурился, ходил взад-вперед, и наконец заговорил, отрывисто, резко, не глядя в глаза. — Все от науки этой чрезмерной, оттого, что к тебе без конца бегает. Надышаться не может, все Ленни да Ленни. Думаешь, не вижу, какими глазами он на тебя смотрит? Ты наш лекарь, нам еще рядом жить. Но знай, ему я не позволю с тобой любовь крутить. Не для того я его растил. — Нам нужны наследники, Ленни, — извиняющимся голосом прошептала Мирта. Ее теплая ладонь примирительно погладила лекаря по плечу. — Ты еще поклонись ему в ножки! — вспылил Торнер и выскочил из комнаты, хлопнув дверью. Ленни спокойно, словно не слыша, закончил заговаривать самые большие синяки, выплел из волос зеленую ленту с рунами, обвязал запястье друга. Не спеша дочитал необходимые катрены, прикрыл Санди простыней и только потом тихо и тяжело сказал: — Я откажусь от нашей любви, только если позволите Санди поступить в университет. Иначе… Мы уедем вдвоем и станем жить, как считаем нужным. А вы больше никогда не увидите сына. От волнения он хрустнул пальцами — обманывать близких людей было крайне неприятно. — Чем скорее он покинет деревню, тем лучше. Ленту пусть не снимает еще две полных недели. И уже выходя не выдержал, осторожно коснулся локтя женщины: — Простите меня, тетушка. Мирта почти неслышно всхлипнула ему вслед. Ноги неумолимо наливались знакомой слабостью, Ленни мотало по всей тропе, но он упрямо брел домой, не желая пересидеть отдачу на обочине. Гнев и горечь, скрученные в тяжелый ледяной узел в душе, толкали его вперед, не давая остановиться и отдышаться и застилая глаза багровой пеленой злости. Большая темная тень шевельнулась в тени ворот его двора, шагнула навстречу. — Санди! — только и смог выплюнуть лекарь, едва разжав стиснутые зубы. И увидел в четком свете Луны, как оборотень покаянно опустил голову. Что-то с грохотом разорвалось в голове Ленни, ледяной узел рванулся к горлу и раскололся на тысячи осколков, плеснулся едким медным привкусом на язык. — Он мой друг, мой брат! Ты ударил меня, не его, слышишь? А я верил тебе, дурак! — неистово жгучий комок, казалось, никак невозможно было вытолкнуть из горла, и лекарь с трудом и сипом смог втянуть глоток воздуха. — Убирайся вон, не хочу тебя видеть! Лгун, мерзавец! Пошел прочь, к своим волчьим выродкам! Таким как ты, нельзя жить среди людей! И рванул калитку, срывающимся тонким голосом поднимая защиту до предела. Бессвязно что-то крича, пинал чурбаки у стола под вишней, с грохотом смел на траву горшочки с вареньем, швырнул в ворота медный таз. Наконец слабость одолела его, налив неподъемной тяжестью руки и ноги. Он рухнул в теплую траву и бессильно свернулся калачиком, давясь злыми пекучими слезами. И удивляясь, как до сих пор не разорвалось громыхающее сердце. Совсем близко, в кустиках раскрывшихся вечерних глазок, снова завел свою бесхитростную песенку вспугнутый было веселый сверчок...