Сказка лета и зимы

Как ни странно, из горшочков с вареньем разбился только один. Ленни собрал их, заново перевязал чистым полотном, перенес в погреб. А чуть погодя долго смотрел на пустой стол, спрашивая себя, куда они делись. Мысли ворочались в голове тяжело и неохотно, словно увязая в тягучей тине, — ночь он провел в душном тумане, не имея сил ни заснуть, ни проснуться. Тяжело дыша, прислушивался к далекому тоскливому волчьему вою, стискивал в кулаках горячие простыни, ерзал на скомканной постели, бормоча что-то, словно в бреду. И только в блеклых рассветных сумерках нашел в себе силы подняться на ноги, захлопнул окно и наконец забылся тяжелым, беспамятным сном, полным невнятных выкриков и темноты. А утром, с трудом разлепив запухшие глаза, долго водил ладонью по подушке, не понимая, почему она мокрая. Темнота так и не ушла окончательно, поселилась слабой жгучей болью под веками, прикрыла мир серой кисеей, и Ленни, смаргивая ее, начинал искать взглядом солнце, уверенный, что небо покрылось слоистыми грозовыми тучами, и вот-вот грянет дождь. Солнце светило по-летнему ярко, настойчиво, щедро даря свой свет всему живому, но лекарь, вытерев выступившие от слепящих лучей слезы, через время опять застывал посреди двора и поднимал лицо вверх, не понимая, отчего мир кажется таким тусклым. Встряхнулся он лишь к обеду, внезапно учуяв вонь горелого сала. Дернувшись, широко раскрытыми глазами обвел подворье, будто видел его в первый раз: густые тени от яблонь и вишни, чуть подрагивающие под дыханием ветерка синие колокольчики, деловитые пчелы, ныряющие в призывно раскрытые цветки вьющегося бобовника. И.. горящая дымным пламенем сковорода на печке, неведомо когда и зачем поставленная на огонь. Ленни швырнул сковороду на траву, плеснул в нее воды, увернувшись от горячего пара. Напился прямо из ведра, вылил остаток себе на голову, снова обвел взглядом пустой двор. — Хватит! В ленивой тишине летнего полудня собственный голос прозвучал так резко, что Ленни вздрогнул. Но упрямо повторил, хрипло и громко: — Хватит! Что бы ни случилось, всё к лучшему! Тут в калитку дробно застучали, и детский голосок позвал его по имени: — Ленни, Ленни! Это я, Ганка! Лекарь впустил сестренку Ильты во двор, с облегчением опустив защиту. Она, запрокинув лохматую голову, снизу вверх оглядела его, смешливо сморщила носик: — А почему ты мокрый? — Не скажу, — сделал большие глаза Ленни. — Что у тебя стряслось? — Ильта случайно кипятком плеснула на мою кошку, — сообщила девчонка и сердито оттопырила губу. — Мама просит у тебя мазь с огневицей, а то подорожник плохо помогает. Ленни откинул на спину кончик мокрой косы и присел перед ребенком. — Мазь хорошо помогает людям, а животным нужен свежий сок из листьев. Ты как раз вовремя, я собрался идти к ручью за лепехой. Там и соберем для твоей кошки самую лучшую огневицу. Сейчас найду корзинку, и пойдем. Пока Ганка выискивала и осторожно обрывала самые крупные и сочные листочки огневицы, Ленни торопливо складывал в мешок выкопанные вчера корневища. Они уже успели чуть подвянуть на солнцепеке, и лекарь то без остановки тихонько ругал себя за забывчивость, то громко рассказывал девчонке смешную историю про щенка и кошку, — лишь бы не молчать, не вспоминать, как счастлив был вчера на этом же месте. От запаха трав и земляники что-то нежное и мягкое из добрых прошлых дней поднималось у самого сердца, словно касаясь теплым крылом. Лекарь хмурился и кусал губы, пытаясь прогнать обманчивое чувство, но это плохо ему удавалось. И еще было ощущение пристального взгляда, словно легонько чесалось между лопаток, и он передергивал плечами, исподтишка косясь на заросли орешника. — Я уже набрала полную корзинку, — подбежала Ганка. — Как здесь земляникой пахнет. — Она потянула носом воздух, посмотрела вдаль, на земляничную поляну на опушке, и решительно нахмурилась: — Ягоды никуда не денутся, а меня кошка ждет. Ты все собрал? А то давай помогу. Ленни, усмехаясь, разогнулся, вытер лоб тыльной стороной ладони. — Я тоже справился. Можем идти. — Я еще колокольчиков нарву по дороге. Догоняй! — выкрикнула девочка и убежала вперед. Ощущение жгучего взгляда стало почти нестерпимым. Ленни вгляделся в густую шелестящую листву и, не выдержав, сказал наобум: — Ты до сих пор здесь? Лучше тебе убраться побыстрее откуда пришел. Не то расплатишься за все, что натворил. Повернулся, встряхнул мешок, уплотняя корневища, и что-то толкнуло его добавить: — Охотники облаву на тебя затевают. Уходи! Смотри, без причандалов останешься! — Лэн… — мучительно родной голос прозвучал совсем не оттуда, куда вглядывался лекарь, и он вздрогнул, завертел головой, отыскивая оборотня. Большая тень легко отделилась от прятавшего ее дерева. — Давай поговорим. Ленни стиснул губы, вспыхнул и неожиданно для самого себя вдруг зашелся в приступе злого, издевательского хохота. Сердито дернул мешок, взвалил на плечо и зашагал к махающей ему издалека Ганке, все еще хрипло смеясь. Полускрытый кустами оборотень, сжимая кулаки, хмуро смотрел им вслед сузившимися желтыми глазами. Затем насторожился и отступил в тень листвы, вновь став невидимым. Уже у самого дома, рассказав в подробностях, как лечить кошку, Ленни напоследок спросил: — Ганка, а овец своих вы нашли? — Не, — помотала головой она. — Нету. Папа говорит, плохо, без мяса остались. — А когда они пропали? — Да третьего дня. Лекарь вскинулся и недоверчиво переспросил: — Точно третьего? — Ага, Ильта с дедом как раз на ярмарке были. Скотину младшие пасли, заигрались, видно, да и не доглядели. А когда с ревом домой прибежали, мы все в поиски бросились. Только даром, так и не отыскали. Она горестно, как взрослая, вздохнула и развела руками. Ленни тоже вздохнул, поправил ей съехавшую на ухо красную ленточку в волосах и пожелал кошке счастливого выздоровления. — Что же это получается? — бормотал он, бродя по двору. — Ведь он был со мной… Занять себя работой не получалось, он просто замирал с чем-нибудь в руках, перебирая в памяти события последних дней. Лепеха так и осталась лежать горой на земле, не выложенная до конца на сушилки. Вода в корыте бесполезно согревалась на солнцепеке, не дождавшись щелока и стирки. Пчелы раздраженно ворчали на хозяина, раскрывшего улей и глупо глядящего на ровные ряды рамок внутри. — Или сначала примчался сюда, а потом уже в Араму?.. Под вечер Ленни не выдержал, сгреб в кучу смятенные мысли и пошел в деревню. Пожалуй, самым разумным выходом было поговорить с Санди. Но к Санди его не пустили. — Он спит, — замахала руками тетушка Мирта. — Не надо его будить, пусть сил набирается. Да и Рин… — она притишила голос. — Сердится на тебя, думает, ты во всем виноват. Завтра приходи, сынок, хорошо? Ленни отдал ей склянку с укрепляющим настоем своего собственного изобретения и разочарованно побрел назад. — Что-то ты не видишь ничего вокруг, лекарь! — окликнул его Кряж уже у последних домов. Устало сощурился на святящее в глаза вечернее солнце и дернул за поводок обнюхивающего Ленни Горна. — За Санди переживаешь? Как он? — Переживаю, — тихо сказал Ленни. — Но ему уже лучше. Рука не сломана, только вывихнута, укусы я подлечил. А ты… — голос его против воли дрогнул, — из леса? Нашли, кто на него напал? — Сидеть! — приказал Кряж беспокойно переступающему псу и зло усмехнулся. — Никого не нашли пока. Ничего толкового, веришь? Отец сказал, впервые не понимает следов, настолько всё запутано, следы так заметены, словно и зверя-то никакого не было. Такой хитромудрой напасти еще никто не знал, похоже. А старики поговаривают, — он оглянулся и, как Мирта, заговорил тише, — уж не оборотень ли это? Словно ледяное дуновение коснулось затылка лекаря, и разом похолодели руки. — Может, из людей кто? — выдавил он, глядя в землю. — Из наших? Помнишь Горушку, что собак по ночам убивал, а потом с топором за детьми гоняться начал, пока мужчины не избили его так, что он больше не встал никогда? — Помню, — кивнул Кряж. — Мы тогда малыми были, и мать еще долго меня от себя не отпускала, так испугалась безумца. — Он помолчал. — Что ж, может, и из людей кто так одурел. Но только на Санди звериные укусы были, навроде волчьих или собачьих, но никак не человеческие. Зверь это был, Ленни, безумный и кровавый. И мы отыщем его, хоть весь лес обойти придется. А сейчас пойдем-ка, Горн, доведем до дома нашего лекаря. И не спорь, — буркнул он раскрывшему рот Ленни. — Живешь на отшибе, мало ли. Лечить тебя некому будет, если что. Санди пришел сам на следующий день, когда Ленни, снова уснувший на рассвете и проспавший до полудня, как раз умывался у колодца, пытаясь ледяной водой прогнать сонную болезненную одурь. — С ума сошел! — напустился на друга лекарь. — Тебе лежать нужно, а ты пришел аж сюда. Санди лишь отмахнулся покрытой побледневшими синяками рукой. Вторая рука покоилась в нашейной колыбели из полотна. — Ты что, один? А где твой… Рэлф? Ленни сжал губы, и Санди, прозорливый Санди, все понял и, вздохнув, опустил глаза. — Все из-за меня, дурака. Прости. С этим амулетом по-дурацки вышло… Я ведь думал, ты ни о чем не догадываешься. Ну почему я просто не поговорил с тобой? И потом, когда ушел, по глупости потащился в лес. — Он вскинул голову, не скрывая больного взгляда. — Не помню, как мы встретились, у меня в глазах темно было от… Неважно. А тут он! Бешеный, глаза горят, скалится злобно… И рычит, мол, не мне, сопляку белобрысому, лапы тянуть к его мальчишке! Ленни угрюмо засопел. — И я ему кричал что-то обидное… Что он грязный дикарь из чащи, что ничего не сможет тебе дать, а у тебя такой дар… Что загубит тебя в вонючей волчьей норе, потому что все его племя — полуживотные, а люди никогда не примут таких к себе, — Санди задохнулся, дернул гайтан своего оберега, словно тот стискивал горло. — Дурак, какой же я дурак! Он стоял как каменный, только кулаки сжимал. Да улыбался в ответ… Скверно так улыбался, меня эта его улыбка бесила до белых глаз. И я ему врезал… кулаком… и ногой куда-то, и еще раз, и еще… кажется… — голос его сник окончательно. — Это не повод избивать тебя до полусмерти, — наконец разлепил губы лекарь. — Тем более, ты слабее. Не вини только себя. Санди прижал ладонь к голове, словно унимая боль. — У него кровь текла из разбитого рта, а он… он просто отшвырнул меня. И снова, когда я опять полез, уже так, что я отлетел на пару шагов и ударился о дерево. И… не помню, в голове совсем помутилось… он вроде гаркнул что-то, свирепое, лютое… А потом я отдышался и увидел, что его нет, он просто ушел. И я от злости заорал на весь лес: «Проклятый трус!», и только повернулся, как меня свалил удар в спину… Помню лишь, мелькнула шерсть, оскаленная пасть, и все словно красной пеленой заволокло… — Не вспоминай, не надо, — тихо сказал Ленни. — Нам с тобой не повезло, и всё. Как ты вообще догадался, что он… не совсем человек? Санди снова вздохнул. — Помнишь, в детстве я болел долго, и дядюшка Хонем посоветовал отправить меня к морю? Пришлось там все лето прожить, от скуки чуть не удрал домой, и тогда тетка начала приносить книги от соседа-тэнна. Тогда-то мне и попались сказки про оборотней, и в одной говорилось, что распознать их можно по заострившимся от ярости и гнева кончикам ушей. — Он покусал губы. — Я и забыл, а потом, когда смотрел на твоего… Рэлфа, когда тот здоровый борец-урод оскорблял нас на ярмарке, вдруг вспомнил. И еще зажим на косу, с волком… И слова «волки с крысами не сражаются». — И ты подумал… — Да, — вскинул голову Санди. Щеки его стали пунцовыми. — Я тогда не в университет бегал, а к одному скользкому человечку. Но он не обманул, продал именно то, что я искал… Прости меня, Ленни. — Что уж теперь, — глухим голосом сказал целитель. — Пойдем, проведу тебя до деревни, ты еле на ногах держишься. И как тебя только отпустила тетушка Мирта. — Хе, сбежал потихоньку, пока родители повозку грузят. — Куда-то собираются? — В Араму. Отец вдруг признал, что мне действительно нужно поступать в университет, а он был упрямым оромейским битюгом, когда не соглашался. Что на него нашло, понятия не имею. А мама боится теперь за меня, и здесь оставаться боится, вот мы и уезжаем, все вместе. — Санди скривился и отбросил с глаз светлую прядь. — Я, собственно, попрощаться пришел. И книги взять. — Это же хорошо, в университет, — лицо Ленни просветлело. — Очень рад за тебя. Санди дернул уголком рта: — И я бы прыгал от счастья до облаков, если бы отец сказал это просто так, не при таких обстоятельствах. Но сейчас… Признайся, это ты с ним поговорил? — Неважно, — бледно улыбнулся лекарь. — Главное, ты наконец схватил свою мечту за хвост. Они попрощались у околицы. Ленни осторожно обнял Санди напоследок и протянул ему связку книг. — Не хочу раздражать дядюшку Рина лишний раз. Донесешь сам? Санди кивнул и на мгновение нахмурился, будто решившись на что-то. — Я еще не все рассказал… — Не будем об этом, хорошо? Хватит с нас обоих. Но друг помотал головой, дергано, словно ему зажимали рот. — Я должен сказать. Пока лежал, всё думал… Знаешь, может, это был не он? Ну, там, в лесу. Не знаю, кто, но не он. Когда мы ссорились и когда… э-э… дрались, он был в человеческом обличье. И уходил, готов поклясться, человеком. Ну зачем потом было нападать на меня в обличье зверя? — А кто еще, если не он? — буркнул Ленни. — Другого оборотня тут никогда… — И запнулся, вдруг вспомнив: мрачный паренек рядом с Рэлфом, недобрые взгляды холодных серых глаз… «Но… зачем ему это? Почему? Нет, ерунда какая-то». — Не знаю, — выдохнул Санди. — Кто-то же рвет скотину… — Поймал горячими пальцами запястье друга, просительно заглянул в лицо. — Ты бы поговорил с ним, Ленни. Он всегда такими глазами на тебя смотрел, у меня душа переворачивалась, столько там было любви… Не хочу, чтобы вы расстались из-за меня. — Слова давались ему с трудом, словно ослабевшему от долгой болезни. — Иди домой, — вздохнул целитель. — На тебя смотреть больно. — Сначала обещай, что поговоришь! Иначе не уйду! Ленни смотрел в упор, стараясь не выдать своих чувств. Санди сверкал глазами и тоже не отводил взгляд. — Я подумаю, — наконец кивнул лекарь. — Обещай! — Обещаю, — сдался Ленни, высвободил руку и еще раз обнял друга, вдыхая родной запах. — И… Я буду скучать по тебе, знаешь?