Сказка лета и зимы

Шшах, шшах, — сероватые стебли легко подламывались под лезвием серпа и покорно укладывались рядком, поглаживая руки бархатом тонко изрезанных листочков. Лекарь с удовольствием вдыхал горьковато-пряный дух цветущего подбела, улыбался про себя и тихо напевал положенную Песню Трав. И не забывал оглядываться, в надежде заметить Рэлфа первым, уверенный, что тот обязательно его найдет где угодно. Тогда, в Араме, оборотень довел его до торговой площади за руку, помог собраться, но ехать с ними не стал. Обнял Ленни, обдав жарким родным запахом, прижался губами к макушке и со вздохом отстранился. — Я думал, ты поедешь с нами. Рэлф качнул головой: — Сам прибегу. Ты жди. И ушел, с улыбкой помахав издали рукой. А Ленни всю ночь, подремывая под мерную поступь привязанной к переднему возу кобылы, гадал, какие у оборотня могут быть дела в человеческом городе… Солнце уже перешагнуло полуденный рубеж и облегченно покатилось по длинной дороге к закату, а Рэлфа все не было. Лекарь разложил срезанный подбел под густой кроной деревьев, перевернул подсыхающие на берегу ручейка сладкие корневища лепехи, выкопанные еще ранним утром. Длинно зевнул, потянулся и на несколько мгновений застыл с запрокинутыми руками, прикрыв глаза, — выспаться ему не пришлось, почти созревшее сияющее яблоко Луны, нависавшее над дорогой всю ночь, не давало времени лениться, подбел и корни следовало собирать только до полнолуния. Кроме того, его ждало еще и подвешенное на ветку берестяное лукошко — лесные ягоды налились соком и тонким вкусом, настала та пора, когда над деревней сплошь плывут умопомрачительно-сладкие запахи томящихся на малых костерках варений. И Ленни, наскоро перекусив и решительно отбросив желание подремать в тени, подхватил корзинку и отправился к недалеким зарослям земляники, давно дразнившим его нежными ароматами. Где-то вдали трещали сороки, не поделив что-то. Парочка дроздов-черношеек порхнула над дальним краем полянки, подхватила по ягодке, утащила в едва шевелящуюся в безветрии крону. Сидящий на корточках лекарь проводил их глазами и засмеялся. Мелкие красные ягоды с тихим влажным звуком отрывались от родивших их стебельков, слегка холодя ладонь. Большая их часть попадала вовсе не в лукошко — Ленни любил землянику, и теперь довольно жмурился, чувствуя, как пахучий сок неповторимой сладостью растекается по языку. Появление оборотня он, конечно же, пропустил. Просто из-за спины протянулась большая рука и ссыпала в корзинку добрую горсть ягод. — Рэлф… Рэлф сидел позади него на коленях, солнце било прямо ему в лицо, желтые глаза смеялись. Ленни улыбнулся в ответ, протянул руку, скользнул пальцами по широкому подбородку и четко очерченному рту — и был рывком втянут в могучие, аж хрустнули кости, объятья. — Как ты пахнешь, Лекаренок мой… Густой голос посылал по телу волны горячей мелкой дрожи, и Ленни, слегка шалея от ставшего уже привычным счастливого головокружения, крепче прижался к твердой груди, потянулся к подрагивающим губам. Вконец задохнувшись от жадных долгих поцелуев, они откинулись друг от друга, но объятий не разомкнули. — Я уже все глаза иссмотрел, тебя выглядывая, — любуясь чуть раскрасневшимся лицом Рэлфа, неровным голосом выдохнул лекарь. — Как добрался? А почему с нами не поехал? Волк усмехнулся и прижал его к себе, коснулся губами медово-вербеновых волос. — Кое-что не успел сделать, пришлось остаться. Это была только часть правды, но он не собирался рассказывать Лекаренку всё. Да и не сумел бы описать, какие дикие, неутолимые желания поднимаются из темных глубин души в полнолуние, не знал, как объяснить человеку то, что может чувствовать лишь оборотень, когда жадные глаза Луны больно впиваются в душу, заставляя во стократ богаче ощущать окружающий мир — каждый малейший запах, любой тихий звук вдруг накатывают сумасшедшей, выкручивающей жилы волной, стоит лишь на мгновение отпустить себя. Как дрожат руки и тяжким молотом стучит сердце, грохотом отдаваясь в голове сейчас, в этот самый миг, когда родной мальчишка, оглушающе пахнущий земляникой, совсем близко, у самой груди, и его быстрое дыхание обжигает шею. Как непомерно трудно, каких усилий стоит держать себя в лапах, чтобы не схватить, не утащить его на руках в лесную тень и там наброситься, до одурения вбиваясь в желанное податливое тело и крича от наслаждения… Но Ленни, похоже, что-то понял и сам. Поцеловав напоследок в шею, вздохнул, отодвинулся от Рэлфа, пробормотал, чуть запинаясь: — Нужно найти лук-синецветник, смажешь соком ноздри и перестанешь чувствовать запахи на полдня. И... я могу попробовать сделать особый отвар. Тебе станет легче. Волк закусил губу, сдержав мрачный недоверчивый смешок. — Согласен, мой хороший. — Он с силой согнул и разогнул руки, разминая плечи и огляделся с деловитым видом. — Приказывай, что нужно делать, о лекарь из лекарей, я готов к любым свершениям. — А ты не голоден? Я взял обед и на тебя, — озаботился Ленни. Волк с улыбкой качнул головой. — Тогда добираем лукошко, совсем мало осталось, и если пособишь с подбелом, то можем смело отправляться домой. И там уже все расскажешь начистоту. А то сдается мне, ты много чего скрываешь, будто я чужой. И еще, — он решительно вскинул голову, глядя в яркие желтые глаза, — я тоже хотел бы поговорить кое о чем… — Не надо, — тяжелый вздох прошелестел, как ветер. — Я понимаю. Буду держать себя в лапах, чего бы это не стоило, обещаю. Не беспокойся. Ягоды тихо ссыпались в лукошко из двух рук сразу, быстро заполняя его. — Хочешь, расскажу наши сказки про Луну, матерь солнца? — Разве не наоборот? — удивился Ленни, разгибаясь. — У нас Луна всегда считалась дочерью солнца. — Нет, — убежденно сказал волк и отправил пригоршню земляничин ему в рот. — Подумай… — Говор его стал напевным: — Луна бледнее солнца и крупнее. На небосклон выходит реже — она стара и слаба, и увядший лик ее морщинист не зря. И светит тускло, потому что мудра и не слепит до слез, как дитя ее солнце, а лишь освещает возможные пути, играя зыбкими тенями в предупрежденье путнику... — Красиво, — качнул головой лекарь, чувствуя, как что-то тонко дрожит внизу живота от звуков чуть хрипловатого голоса. — Как же хорошо, что я тебя узнал. А то так бы и думал, что оборотни — дикие бездушные звери из страшных сказок. Рэлф довольно усмехнулся и, не выдержав, все же схватил Лекаренка и коротко поцеловал. — Собирай траву в цветенье, скорит раны заживленье, порастертый стебелек и отвара внутрь глоток успокоят кровоток… — пробормотал оборотень, проводя пальцем по сероватому срезанному стеблю. — Растиральник цветом спел, девий гребень иль подбел,* — подхватил Ленни, улыбаясь. — Откуда знаешь наши лекарские сказания? — Все воины их знают, это обязательная часть обучения. Знахарей у нас мало. И не пристало воину надеяться на помощь в простых делах и не уметь излечивать легкие раны самому. — А ведь это доказывает, что когда-то оборотни и люди жили вместе, — задумчиво сказал целитель, — и знания у нас были общие. Волк нехотя кивнул и принялся с повышенным вниманием укладывать в холщовый мешок подбел. — Ты обещал как-нибудь рассказать о вас. — Расскажу, шаат ма-тэнн, обязательно. Но это… — он вдруг насторожился, прислушался, чуть повернув голову. Затем, улыбнувшись, приложил палец к губам и совершенно бесшумно, словно бесплотная тень, исчез в зарослях орешника. Ленни поворчал насчет зайцев и неугомонных охотников и принялся сам набивать мешок. Ильта осторожно раздвигала упругие непослушные ветки, тянулась повыше, поднималась на носочки, и с нетерпеливой досадой переминалась с ноги на ногу, словно никак не могла разглядеть что-то сквозь густую листву. — Подсматриваешь? Вежливый голос Рэлфа вспугнул девицу, как неожиданный удар плетью. Дернувшись, она круглыми глазами всполошенно уставилась на оборотня, но тут же справилась с испугом, пожала плечами и хмыкнула. — Больно надо за вами по лесу бегать. Я овец ищу, вчера еще запропали, — руки ее медленно оправили нитки бус на высокой груди, затем — сборчатый ворот рубашки. — Не видел? Рэлф покачал головой, окидывая ее откровенно насмешливым взглядом. Но Ильта, ничуть не обескуражившись, легко потянулась, покачивая тонким станом, и облизала губы. — Увидишь, дай знать, красавчик… — и прошествовала мимо, словно в танце переступая маленькими ножками и бросив напоследок лукавый длинный взгляд. — Еще раз поймаю за слежкой, пожалеешь, — негромко сказал волк ей вслед. Тягучий сладкий аромат уваривающихся в медном тазу ягод заполонил весь двор, перебивая запах распускающихся к вечеру цветов. Но Рэлф, хвала Сущему, едва чувствовал его — сок лука-синецветника, опалив на мгновения ноздри, даровал благословенную нечувствительность к запахам. Они вдвоем быстро справились с подбелом, разложив его на сушилках, перебрали ягоды, и теперь, когда смешанную с медом землянику можно было ненадолго оставить без присмотра, повеселевший волк сграбастал пробегающего мимо Лекаренка и усадил рядом с собой на траву. — Посиди немного, не хлопочи так. Я хочу тебе кое-что подарить. Руки Рэлфа извлекли из сумки завернутую в тряпицу вещь, осторожно развернули, и Ленни восхищенно присвистнул, разглядывая искусно вырезанную из ярко-красного дерева фигурку: два слившихся в объятии тела, крепкий мужчина с головой волка и гибкий тонкий юноша, в окружении высоких легких языков пламени, взвивающихся крыльями. Роскошного рисунка древесина из прихотливо скрученных волокон, с переливами от огненного до алого цвета, вспыхивала и сияла в лучах солнца, пробивающихся сквозь листву, и временами казалась настоящим живым пламенем. Ленни любовался и чувствовал, как в смятении загораются щеки. — Это жар-дерево. Оно растет в самом сердце горячих пустынь и, по слухам, не горит в огне, — волк пристально наблюдал за лицом своего Лекаренка. — Спасибо тебе. Как живые... У тебя золотые руки. И, кажется, я понял, откуда взялись те красные стружки, что я нашел на дерюге утром, там, на ярмарке. Ведь это ты был, признайся? — Наверное, из кармана просыпались, — хмыкнул Рэлф. — Ты так долго ворочался… переживал… Пришлось немного успокоить тебя, согреть. — Волчий зов? — Ленни только укоризненно глянул на него и прикрыл глаза. — Я бы тоже хотел тебе что-то подарить. Оборотень обнял его за плечи, притянул поближе, зарылся лицом в волосы. — Мне нужен только ты. Ничего больше. Знаешь? — Знаю… — Я не поехал с тобой не только из-за невыполненных дел, — решился на откровенность оборотень, поглаживая гладкое плечо. — Просто боялся… Ленни выпутался из его рук, заглянул в лицо. — Деревенских? Так они не знают, кто ты. Даже Санди не знает, я не говорил. Волк усмехнулся, не сводя с него как-то по-особенному горящих глаз. — Нет. Себя. Полнолуние скоро… Ленни кивнул, словно убедившись в чем-то, осторожно отстранился, но взгляд не отвел. Скулы рдели ярким румянцем. — Не нужно мучиться… Я и сам тоже хочу, — нерешительная улыбка задрожала на его губах. — Хочу тебе сделать, как ты мне тогда, в горах. И… еще… хочу узнать все до конца, по-настоящему, ну, как это бывает… Волк словно задохнулся чем-то, огромным, больно перекрывшим дыхание, зарычал и схватил руки Ленни, прижал к губам: — Все будет так, как ты захочешь, суэй шаат Лэн тоу! Лекарь, краснея еще сильней, быстро спрятал лицо на волчьей груди — такими собственническими, ласковыми и бесконечно близкими словами его никогда еще никто не звал. И чтобы унять захлестнувшую душу волну незамутненного сияющего счастья, показавшегося ему слишком детским, он сурово проворчал: — Тогда никакого отвара. И... сегодня, хорошо? И, не дав потрясенному оборотню сгрести себя в охапку, удрал к печке и пахнущему на весь двор тазу с земляникой. С виду спокойно и несуетно Рэлф помогал Ленни возиться с вареньем, готовить какую-то еду, улыбался ему, изредка позволял себе погладить узкие ладони, старался казаться как можно безмятежнее, но чувствовал, что силы его на исходе. Он боялся, больше всего боялся напугать неопытного родного человечка, показав то, что, обжигая, буйствовало в душе, отдавалось тягучей дрожащей болью в паху и сладко-сладко облизывало сердце. Он втихомолку проклинал солнце, приклеившееся к небосводу, земляничное варенье, никак не желающее увариваться до нужной густоты, пытался было что-то делать во дворе и тут же бросал, не в силах отойти далеко от Лекаренка. И, как ни старался, думал только об одном, покрываясь горячей испариной и сцепив до скрипа зубы… Но вот наконец Ленни обвязал полотном последний горшочек с вареньем и поднял на Рэлфа сияющие, какие-то чуть пьяные глаза. — Всё. До утра остынут, потом перенесем в погреб, — он нерешительно, словно боясь, протянул оборотню руку. — И… теперь… Пойдем искупаемся, мой волк? — Пойдем, — хрипло выдохнул Рэлф. Сжал протянутую ладонь, потянул Лекаренка, с силой прижал к себе, свалив что-то со стола. Жесткий рот его смял податливые губы Ленни, крепкие руки плотно обхватили ягодицы, и лекарь, вскрикнув от удовольствия, сам потерся пахом о бедра оборотня, чувствуя, как жарко и тесно стало в штанах. Широкая ладонь тронула поясницу, чуть царапая мозолями, сбивая дыхание, скользнула под безрукавку, невыносимо медленно и горячо оглаживая спину. Ленни задохнулся, застонал коротко и тонко, оттолкнул Рэлфа, рванул безрукавку, сдирая ее с себя. И вновь прильнул к мощному торсу, остро ощутив вдруг ставшими очень чувствительными сосками шероховатость теплой упругой кожи. Рэлф же, спустившись мелкими поцелуями по напряженной шее, прихватил зубами тонкую, сахарную косточку ключицы, лизнул ее длинно и плавно и, теряя голову, закрыл глаза и вжался лицом в гладкую шею, до слез сожалея, что запахи исчезли. Требовательный, резкий стук в калитку показался им громом с ясного неба. — Не открывай, — прохрипел волк. — Это Санди, — пробормотал Ленни. — Он никогда еще так не стучал. Не злись, я открою, вдруг что-то случилось? Санди выглядел расстроенным и еще более взлохмаченным, чем обычно. Увидев Рэлфа, словно споткнулся, по хмурому лицу поползли багровые пятна. Сердито повернувшись к волку спиной, он красными, припухшими глазами осмотрел полуголого, тяжело дышащего Ленни, болезненно сощурился и дерганным голосом сказал: — Извини, помешал. Пришел свои книги забрать. Нет смысла прятать их у тебя. Отец сегодня наорал на меня, чтобы я и мыслить забыл об университете. — Он отвернулся в сторону и зло добавил: — Чуть по шее не накостылял. Сказал, что еще одно мое слово, и он меня оженит на следующий же день. — Санди, — лекарь закусил губу. — Ты погоди... Может, давай, я и вправду с ним поговорю? Папины слова ему припомню, насчет твоих способностей. Попробую убедить, ну ведь не дурак же он, чтобы сыну зла желать. Друг горько скривился. — Не поможет. Давай книги, не буду больше бегать сюда, вам мешать миловаться. — Санди! — Ленни нахмурился. — Ты был, есть и всегда будешь мне другом. И я рад тебя видеть здесь в любое время. Но книги пока не отдам. Ты успокоишься, проглотишь обиду, и завтра мы поговорим с твоим отцом вдвоем. Но Санди упрямо мотнул головой и задышал сквозь зубы. — Нет уж. Не собираюсь никого обременять даже во имя старой дружбы. Да тебе и не до меня, гляжу. У вас теперь своя, особая жизнь, свои развлечения. — Он бросил пронзительный взгляд на Рэлфа. — Быстро же он стал тебе дороже меня! — Санди, ты лучше иди, — тихо попросил Ленни. Никогда он еще не видел друга таким взвинченным, и теперь не знал, как себя повести. — Завтра поговорим, хорошо? — Завтра… завтра… — голос Санди стал невнятным, глаза медленно стекленели, глядя сквозь лекаря. — А ты хоть знаешь, кто он на самом деле, твой драгоценный избранник? Знаешь, кого приютил в своем дворе? И в сердце! — Он вскинул руку. — Ну так гляди! Короткое, замысловатое слово, словно хриплый крик вороны, и в сжатой, высоко поднятой ладони что-то резко сверкнуло. Мутная, болотистая волна всколыхнулась внутри Ленни, выплеснулась наружу, стекла по рукам склизким холодом. А Рэлфа словно ударил огромный невидимый таран, он отлетел на несколько шагов и тяжело рухнул на землю. Невидимая неумолимая сила протащила его по траве, нещадно бросила спиной на ствол яблони, выгнула крутой дугой. Запрокинув голову, волк раздирал пальцами грудь, бил ногами по земле, заходясь в крике. Лицо его дрожало, вытягиваясь в волчью морду, уши заострялись, темнели черной шерстью, пальцы превращались в грубые когти. Ленни тоже закричал, пронзительно и страшно, бросился на Санди. Выдрал из пальцев сверкающий амулет, с силой швырнул на камни дорожки. Проклятая штуковина разлетелаь на мелкие осколки. Лекарь с криком топтал их, разбивал босой пяткой в пыль, пока не стих хриплый вой Рэлфа, и, всхлипывая, кинулся к нему. Но тот оттолкнул его руки, дыша с трудом, неровными рывками, поднялся на дрожащие ноги. И Ленни попятился, увидев его глаза. — Успокоюсь... вернусь… — голос был больше похож на сиплый лай. — Не вздумай… искать… Тяжело подволакивая ногу и горбясь, волк выскользнул со двора. — Ленни… — едва смог прошептать Санди, вытаращив глаза. Зубы его стучали, стиснутые на подоле рубашки кулаки ходили ходуном. — Я… Я не думал, что будет так… — Уходи, — Ленни не нашел в себе сил даже взглянуть на него. — Ты.. Ты знал! — вскинулся друг. — Ты знал, кто он такой! И все равно связался с… этим! — он захлебнулся и тоскливо, безнадежно, зло застонал. — Убирайся, — неживым голосом с трудом произнес лекарь — судорога искривила рот. — Не то я не знаю, что с тобой сделаю. Санди выругался и выскочил прочь, громко бабахнув калиткой. А Ленни долго всматривался в странные темные пятна на камнях дорожки, не в силах понять, что это такое. Потом опустился на траву и застыл, уставившись на свою окровавленную ступню. ______________________________________________________ * Т. Смертина, "Травник"