Сказка лета и зимы

Длинные плети водорослей стелились и плыли в быстрых струях ручейка, словно толстые бурые нити; вода негромко плескалась, рокотала и всхлипывала, вплетая свой голос в однообразный шум ветра. Солнечные зайцы плясали на гребешках маленьких волн, кололи усталые глаза яркими вспышками, но Рэлф упрямо не отводил взгляд от сверкающего потока, словно наказывая себя хотя бы такой немудрящей пыткой. Он лежал здесь, на каменистом берегу ручья в предгорьях, с рассвета, когда наконец совсем обессилел и смог заставить себя остановиться. Предыдущие сутки слились в его памяти в череду невнятных воспоминаний — он помнил, что уходил, гнал себя подальше от Лекаренка и его безжалостного смеха, бежал, чтобы переждать проклятое буйство Луны вдали от оглушающего аромата золотистой загорелой кожи, вербены и меда… И вдруг снова и снова обнаруживал себя на знакомой опушке у домика с высокой рыжей крышей… Тяжело выдохнув, Рэлф перевернулся на спину, закрыл лицо локтем от сияния голубого неба, с упреком глядящего на него между толстых сосновых ветвей. Смех Ленни продолжал издевательски звучать в ушах, не утихая ни на миг. И, несмотря на сок синеголовника, на языке тяжелым уксусно-ягодным докучливым налетом оседал запах проклятой человеческой девчонки… …Она пряталась в кустах подлеска, всматриваясь в лекарское подворье. Странно, что он не почувствовал ее задолго до того, как увидел, и это, вкупе с раздирающим внутренности недовольством собой, разозлило Рэлфа окончательно. — А ведь я тебя предупреждал, — процедил волк, чувствуя, как дрожит и поднимается верхняя губа, обнажая зубы. Глаза девчонки загнанно метнулись по сторонам, но она тут же вздернула голову и медленно, вызывающе улыбнулась: — Да ты совсем хозяином окрестностей себя почувствовал, чужак. С чего бы тебе запрещать мне хоть что-нибудь? — Не смей подглядывать за Ленни, — рычание рождалось где-то в глубине горла. — Пожалеешь. Девчонка ухмыльнулась и вдруг скользнула ближе. Улыбка стала сладкой, на скулах заиграл темный румянец. — А с чего ты взял, что я слежу за лекарем, красавчик? Голос был низким, подрагивающим, слегка тягучим. Она протянула руку, провела пальцами по животу оборотня, едва слышно рассмеялась. — Какие же вы, мужчины, недогадливые… — она прильнула к Рэлфу, обхватив руками за пояс. Твердые груди вжались в его грудь, и Ильта тяжело задышала, вздрагивая. — Может, я совсем другого видеть хочу… Жадные губы, словно клеймя, быстро коснулись его кожи. Тугой и горячий даже сквозь юбки живот бесстыдно притирался к паху, медленно двигаясь то вверх, то вниз. Рэлф схватил девицу за плечо. Она вскрикнула, отстранилась, не сводя с него взгляда — темные, яркие глаза словно заволокло туманом. Влажные губы зазывно приоткрылись, а руки уже развязывали пояс, сбрасывая к ногам юбку, потянулись к вороту рубахи, ослабили завязку. Из-под мелких сборчатых складок показались нежные плечи. Улыбаясь, Ильта повела ими, тонкая ткань соскользнула к талии, обнажая круглые, тяжело вздрогнувшие груди. Глядя в глаза Рэлфу, девчонка неспешно облизала один палец, затем второй, коснулась высоко торчащих вишневых сосков, поласкала их, затем с силой потянула, выгибаясь в длинном прерывистом стоне. Рэлф наблюдал, сузив горящие глаза. Ноздри его раздувались, глубоко втягивая запах ягодных леденцов, травы и еще чего-то незнакомого, пряного, острого. Пальцы сжимались в кулаки так, что дрожали мышцы. А девчонка, одним движением бедер избавившись от рубашки, подступила вплотную, касаясь всем телом и обжигая быстрым дыханием. Горячий язык медленно трогал кожу на груди оборотня, многообещающе опускаясь все ниже. — Ну же! — она запрокинула голову, заглядывая в лицо. Маленькие руки гладили его напряженную поясницу, голые бедра прижимались все сильнее, сманивая горячей упругой гладкостью. — Давай, не тяни! — протянула жарко и томно и облизала губы. — Я так давно хочу… Рэлф, оскалившись, грубо подхватил ее и понес сквозь заросли. — Да, да… — выдыхала она, обхватив его руками и впиваясь быстрыми поцелуями в шею. — Подальше… чтоб никто не помешал… Оборотень чувствовал ее нетерпеливую дрожь. — Я давно, как только увидела тебя… — стонала девчонка и все тянулась к его губам. — Ты такой… даже во сне видела… Тебе понравится, я много чего умею… Ай! — вскрикнула она, дернувшись. — Ты что?.. — Рэлф небрежно опустил ее на землю, шагнул назад. — С ума сошел? Это же крапива! Он мрачно ухмыльнулся и отступил еще дальше. — Немедленно вытащи меня отсюда! Рослая, наполненная соком и обжигающим ядом крапива достигала ей до плеч, и девица в напрасной попытке защититься от жгучих листьев вертелась и пыталась прикрыться руками. — Я никогда не повторяю дважды. Теперь ты это усвоишь. Прощай. И волк, не оглядываясь, выбрался с заросшей крапивой полянки и нырнул в орешник. — Сволочь, гадина, мерзавец! — утихали за спиной срывающиеся вопли. — Ты еще пожалеешь… …Рэлф сплюнул, словно одно лишь воспоминание об Ильте осквернило рот, жадно напился воды. Небо на востоке чуть заметно темнело, одновременно наливаясь темно-желтым призрачным светом — созревшая Луна охорашивалась за окоемом, готовясь всплыть на небосвод во всей своей зовущей красоте. Сердце волка тяжело било в ребра, понукая сорваться с места, бежать, искать, заполучить. Темные, нерассуждающие желания рвались на волю, путая и без того бессвязные мысли. И Рэлф решительно протянул руку к истекающему молочным соком корню белой одури, предусмотрительно найденному еще утром. Отрезок его, длиной в ладонь, подарит сонное спокойствие и нечувствительность к призывам Луны. И неделю головокружения и непрекращающихся болей, выворачивающих мышцы и кости. Но он был согласен на все — что значит боль тела против боли души? — Ничего, — проворчал оборотень, отламывая подходящий кусок. И замер, прислушиваясь. Вокруг стояла почти полная тишина, даже ветер стих в предвечерье, один лишь ручей по-прежнему задорно плескался и звенел. Но казалось, далекий голос кличет Рэлфа, выкрикивая его имя снова и снова, хотя он мог бы поклясться жизнью, что ушей не достигает ни единый звук. И все же зов, упрямый и настойчивый, снова и снова звучал в голове, и вдруг толкнул изнутри так, что волк отшвырнул корень, одним движением оборотился в зверя и длинными стремительными прыжками понесся под низко свисающими ветвями на восток — в самое зарево разгорающегося лунного восхода… Ленни выдергивал сорняки из морковной грядки, повторяя про себя самые сложные катрены, чтобы отвлечься от ломящей голову боли. Однако сумрачные мысли настырно перебивали стихотворные строки, впиваясь тупыми спицами в виски, не давали ни минуты забвенья, и лекарь уже несколько раз останавливал взгляд на длинных листьях лунника, прикидывая, не лучше ли будет выпить снотворный отвар, и пусть все непонятное останется на завтра — утро мудрее вечера. Но тут же одергивал себя за слабость, за глупое намерение бежать от правды, пусть даже неприятной, нежданной, невероятной для него. Мысль о втором оборотне он отбросил сразу — слишком уж коротким было знакомство того с людьми, чтобы появился повод задирать их. И главный, самый опасный вопрос остался неразрешенным: дикий зверь или все-таки...? Ленни понимал, что совсем запутался, не видя всех частей головоломки, и только откровенный разговор поможет разобраться, что к чему. Ему нужен был его волк. Остро, до сосущей боли в подвздошье нужно было поговорить с ним, услышать тон голоса, высмотреть в глазах правдивый ответ… Но поиски оказались безуспешными, и это вкупе с гнетущими мыслями заставляло лекаря досадливо скрипеть зубами… Он долго бродил по лесу, негромко, чтобы не привлечь ненужного внимания, окликал Рэлфа, до звона в ушах прислушивался к лесным звукам. Даже пытался насильно вызвать те странные ощущения, позволяющее чувствовать запахи и звуки на огромном расстоянии… Но безуспешно, оборотень не казал себя, и от этого внутри дрожала и росла холодная черная боль подозрений — что он-то и есть виновник странных событий последних дней, и потому, разоблаченный, сбежал подальше от человеческой деревни. «Третьего дня пропали… Не знаю кто, но не он… Зверь это был, безумный и кровавый…», на разные лады громыхали в голове слова. Ленни, выслушивая их снова и снова, то вскидывал голову в радостной надежде, то, понурясь, сжимал кулаки от уныния. Наконец, одурев от скачущих мыслей и бесполезности своих поисков, он остановился. Похоже, нужно было возвращаться домой не солоно хлебавши. К тому же бродить одному в лесу вечером было небезопасно, уж если неведомая кровожадная тварь действительно существует. Ленни устало выругался и, плюнув на опасения, закричал напоследок во весь голос, вкладывая в призыв всю силу того, что распирало грудь и неистово рвалось наружу: — Рэлф!.. Рэлф, отзовись!! Р-э-э-элф!!! Серая сова бесшумно скользнула между деревьями, уселась на толстый сук, издалека таращась на человека. Он постоял, послушал тишину и, сжав зубы, быстро пошел домой… ...Ленни оттащил корзину с сорняками на кучу в углу сада, загнал в сарай зазевавшуюся курочку, долго и вяло умывался у колодца. Следовало бы приготовить ужин и заставить себя поесть. Но от мыслей о еде мутило, хотя он никак не мог вспомнить, ел ли он вообще в последние дни. Тени деревьев, распластавшиеся на весь двор, растворились в ползущих от леса сумерках — усталое солнце ушло за дневной край, лишь полыхающее огнем закатное небо все еще указывало дорогу в Багровые Поля. А в противовес угасающему закату на востоке разгоралось буйное желтое зарево восходящей Луны, и Ленни, глядя на него, вздрогнул — холодный язык озноба на мгновение лизнул голую спину. Он недолюбливал полнолуние. Недолюбливал с раннего детства, когда однажды ночью внезапно проснулся, стоя посреди двора. Мокрая трава холодила ноги, беспокойно шумели яблони, а он, запрокинув голову, тянул руки к кривляющемуся лику Луны. Мутные облака в черном небе стремительно неслись и кружились, сбивались в грозные стаи, казались страшными огромными птицами, готовыми с ревом и свистом броситься вниз. И он закричал от испуга и неожиданности, и продолжал биться в плаче даже после того, как теплые руки отца подхватили его и унесли в дом. Папа долго еще готовил ему особые отвары, учил забавным стишкам для лучшего сна, уговаривал не пугаться, называл своим маленьким лунным странником, рассказывал смешные истории о ходящих под Луной. Годам к десяти Ленни перестал бродить по ночам и переборол детский испуг. Но все равно просыпался от тревожных ударов сердца, стоило полной Луне заглянуть в окно, а затем под тихое похрапывание отца до утра без сна таращился на пятна серебряного света, неспешно ползущие по половикам… Дробные, частые удары металла о металл выдернули его из воспоминаний — в деревне кто-то неистово колотил в бронзовое било, висящее на площади для собраний. Он метнулся к приставной лестнице, взобрался на крышу и ахнул: над тонущими в сумеречной реке домами в безветренное светлое небо поднимались клубы черного дыма. На ходу влезая в плотные штаны и свиту, целитель наскоро проверил свою сумку и бегом помчался к околице, навстречу нестройным звукам несчастья. В поднятой тревожными ударами деревне все громче раздавались крики, к пожару стекались люди, тащили ведра, багры, топоры. Зычный голос старосты слышно было за три улицы, пронзительно визжали колодезные вороты. Кто-то пронесся на телеге, лошадь, изогнув шею и бешено кося глазами, неслась во весь опор. Визгливо запричитала какая-то женщина, выскакивая со двора с ведрами. Возбужденная ребятня с воплями бросилась вслед за матерью, толкая Ленни. Но он даже не заметил этого, остановившись так резко, будто налетел на что-то. И застыл, на мгновение позабыв, как дышать — горел дом Торнеров.