Сказка лета и зимы

Охота желанного расслабления не принесла, но хотя бы изрядно утомила. — Зачем столько? — округлил глаза Ленни, когда Рэлф закончил перетаскивать добычу из леса. — Закоптишь, засолишь. Мясо лишним не бывает. Зачем он набил столько дичи, волк не стал бы признаваться даже Сущему, хотя для себя точно знал — чтобы отвлечься. Чтобы устать до полусмерти, стелясь в длинных прыжках под низкими ветвями, едва касаясь лапами земли и фыркая от бьющегося в жилах возбуждения. Чтобы тяжелый терпкий аромат страха гонимого оленя перебил сводящий с ума запах окаянной вербены и медового загорелого тела. Чтобы каждая натянутая мышца дрожала от изнеможения и мысли вились только вокруг отдыха, а не ладной фигурки с тонким станом и широко развернутыми плечами. Но только мысли нельзя утомить так же просто, как послушное тело, и Рэлф хорошо знал это, но все же продолжал зачем-то метаться по лесу, то и дело срываясь на бег. И продолжал с разбегу жадно и зло впиваться клыками в горячую тушку добычи, чувствуя, как она отчаянно трепещет, — и становилось немного легче… Вечерело. Побледневшее солнце по-летнему медленно спускалось к далеким горам, словно раздумывая, стоит ли уходить из такого славного денька. Неспешно раскрывали свои венчики ночные цветы у крыльца, по двору поплыли тонкие ароматы лунника и вечерних глазок, причудливо вплетаясь в запах жарящейся на углях зайчатины. Наговорившийся за день Мирэш, качаясь в сетке, еще не слишком послушными пальцами осторожно переворачивал страницы большой книжки — Ленни притащил ему свою старую детскую азбуку, и малыш, оставив всех в покое, старательно изучал яркие картинки. Молодой хозяин хлопотал, готовя ужин и заодно ловко ощипывая громадных жирных тетеревов, почти совсем освоившись с присутствием в его дворе оборотней. Рэлф, собрав волосы в узел, чтоб не мешали, разделывал и замачивал оленину для завтрашнего копчения, и иногда краем глаза незаметно любовался точными, выверенными движениями целителя. — Ленни! Лекарь мой золотой, открывай! — зазвенел из-за ворот звонкий девичий голосок и рассыпался серебряным смехом. — Это я пришла, молочка принесла, течет молочко по вымечку, из вымечка по копытечку… — и смех снова разлился прозрачным ручейком. Ленни улыбнулся, поспешно вытирая руки от перьев, но улыбка тут же замерзла, стоило лишь заметить холодный, настороженный взгляд застывшего с ножом в руке Рэлфа. — Это всего лишь Ильта, — тихонько успокоил его лекарь, и пошел к воротам. — Добрый вечер, красавица. Девушка кокетливо поправила лезущую в глаза кудрявую прядку: — И тебе, красавчик. Вот, возьми, мать молочка тебе шлет. И за Ганку благодарит сердечно. — Спасибо и ей. Как сестренка? — Носится как угорелая, что с ней станется. За ухо больное небось и забыла давно. Лекарь взял теплый от парного молока и жаркого девичьего бока пузатый кувшин. Ильта быстро погладила его по рукам и мило усмехнулась. От неё пахло свежей травой и леденцами, да и вся она была похожа на яркий, вкусный леденец, и Ленни охотно улыбнулся в ответ. Она тут же любопытно стрельнула глазами поверх его плеча, заглядывая во двор. — О, кто это у тебя? Помогает тебе, что ли? И ребенок? — Лечиться приехали, — быстро ответил Ленни, досадуя, что не до конца прикрыл калитку. — Издалека. У малыша больные ручки. — Ааа, — протянула Ильта, вытягивая шею и поднимаясь на цыпочки. В карих глазах горели живые огоньки. — Ильта, прости, я немного занят, — мягко сказал Ленни. — Ах, да, — спохватилась девушка, и тут же нашлась: — Ты мне кувшин сейчас отдай, матери он нужен. Пришлось пропустить её во двор. Пока лекарь переливал молоко и мыл кувшин, она не сводила глаз с продолжающего разделывать оленя Рэлфа, а когда тот бросил на неё хмурый взгляд, скромно улыбнулась и потупилась. — Не бойся, — усмехнулся Рэлф, заметив, как лекарь неловко переминается у крыльца, — я переночую в лесу. Ленни незаметно выдохнул с облегчением: после прихода Ильты оборотень помрачнел и стал еще более немногословным. Вкуснейшего зайца с печеными молодыми репками съели в полном безмолвии, даже Мирэш держал язык за зубами, лишь тихонько поглядывал на взрослых. От вида смурного лица оборотня в душе лекаря вновь зашевелились темные тени давешних страхов. — Добрых сновидений, целитель. — И тебе… Он подождал, пока оборотень выскользнет за калитку, поднял защиту выше и еще немного постоял на крыльце, глядя на звездные россыпи, вспыхивающие в совсем уже темном небе. Вечерние глазки тонко пахли у его ног, кузнечики завели песню в траве под яблоней, сверкающее небесное колесо тихонько вращалось и едва слышно скрипело. С бесшумным шорохом рождались новые звезды... так горячо любимые Санди, и такие ему недоступные… Ленни вздохнул и пошел в дом: предстояло еще долго и обстоятельно лечить волчонка. После купания в запруде ручейка, стекающего узким водопадиком из расселины кряжа за подворьем целителя, приятная усталость наконец размягчила мышцы, сковала их мягкими путами, стреножила руки и ноги, требуя долгожданного отдыха. Рэлф стряхнул с себя воду ребром ладони по воинской привычке и, не одеваясь, растянулся на толстой подушке мха под кроной старика-дуба. Смежил тяжелые веки, размеренно задышал, изо всех сил пытаясь унять смятенные, скачущие мысли. Но молодой человеческий лекарь упрямо вставал перед ним снова и снова, такой, каким он увидел его в распахнутом проеме калитки: высокий, гибкий, напряженный, как тетива, с чуть заостренным к подбородку серьезным лицом, с плотно сжатыми бледными губами. И — волка тогда будто ударило под дых — с расширенными, испуганными, потрясающими глазами чистейшего ярко-голубого цвета, сияющего, словно кусочки теплого весеннего неба в солнечный полдень. Рэлф кожей, как ветер, ощущал страх, струящийся от человека. Это забавляло и волновало. Ему хорошо было известно, насколько люди запуганы глупыми старыми сказками, и храбрость лекаренка, уверенно побеждающего свои темные опасенья, вызывала восхищение. И надежду — волку вовсе не нужно было столько боязни: с изначального, единственно правильного взгляда у него были совсем другие желания. Он хотел его с первого мгновенья. Просто, незамысловато, отчаянно хотел заполучить человеческого мальчишку в свои объятья, желал до боли в стиснутых зубах, до горячего тянущего трепета глубоко в животе, до напряженно сжавшихся ягодиц и испарины между ног. Исподтишка, словно неопытный подросток, быстро посматривал на него, выхватывая взглядом то сильные мышцы, перекатывающиеся под тонкой золотистой кожей, то узкие босые ступни с длинными ровными пальцами, то стройные бедра под свободными коротковатыми штанами, чувствуя, как стискиваются в кулаки руки и слабеют колени. Где-то в глубине души оборотень был сам удивлен, и даже пытался смеяться над столь внезапной вспышкой вожделения, но ничего с собой поделать не мог: его дико, непристойно возбуждало в простом деревенском целителе всё без разбора, даже кончик аккуратной косы с вплетенной синей лентой, покачивающийся между острыми лопатками. Бесконечная благодарность и долг гостя надежно сковывали Рэлфа незримыми цепями, но всё же ему приходилось постоянно держать себя в лапах, не давая воли своим плотским желаньям ни в движении, ни в голосе, ни во взгляде. Хотя удавалось это с большим трудом, и один раз он все-таки позорно дал слабину, подкравшись к чистящему корни Ленни сзади, чтобы вволю насмотреться, — и был почти сразу обнаружен и испуганно обруган… Рэлф перевернулся на живот, неосознанно потерся всем телом о мягкий ковер мха, вдохнул его запах, пряный, богатый, прохладный, пытаясь отвлечься на что-то другое, но ничего не получалось. Мелкие воспоминанья, запечатленные в памяти, кружились и смешивались, не давали покоя — плетеные и деревянные браслеты на тонких запястьях, нитки бус вперемешку со шнурками амулетов на шее, замысловатый рисунок на плече и даже бусинки на концах бахромы, что украшала швы мягкой кожаной безрукавки, оставляющей открытой полоску крепкого живота — атласного, упругого... нежного… Оборотень, не выдержав, перекатился лицом к звездам и зарычал. Широкие ладони его медленно огладили голую грудь и заскользили по животу все ниже и ниже, туда, где меж напряженных бедер горячо вздрагивало тяжелое, до каменной твердости напоенное темным неутоленным пылом мужское естество — и Рэлф длинно, блаженно застонал…