Сказка лета и зимы

— Сегодня ты не так меня обмотал, — недовольно заявил Мирэш, осматривая свои спеленутые повязками от локтя до самых пальчиков руки. — Я хотел помогать Рэлфу, а теперь пальцы плохо шевелятся. Ленни стер испарину со лба. Ему предстоял нелегкий день — тонкие упругие косточки малыша срослись хорошо и надежно, но расправленные сухожилия требовали неустанного воздействия магии еще не менее полусуток. При этом наложенная поверх плотных повязок магическая «клетка», питая и закрепляя новую, здоровую, форму связок, будет потихоньку высасывать из него силы, вызывая неприятную слабость и тошноту. — Помогать ты бы все равно смог только языком, — Ленни взъерошил Мирэшу волосы. — Ну-ка, покажи его! — С преувеличенным вниманием осмотрел нахально высунутый длинный розовый язык, потом пощекотал остренький кончик. — Вот, язык у тебя ничем не обмотан, болтается свободно. Можешь пользоваться. Маленький оборотень свел глаза вместе, пытаясь рассмотреть упомянутую часть тела, и хихикнул. — Беги к Рэлфу, он ждет не дождется помощи. А я посижу немного здесь, в твоей люльке. Целитель проводил малыша взглядом и прикрыл глаза — магическая «клетка» получилась отличная, совсем, как у отца, густая и яркая, только вот отобрала слишком много сил, а ему никак не хотелось, чтобы волк знал, как он слабеет после лечения. Не потому, что совсем уж не питал доверия — хотя некая доля настороженности и не покидала лекаря, но все же оборотень не казался ему таким страшным и коварным, как описывали старые истории, и он во многом доверился чужаку. На самом деле пугало другое: Рэлф, сильный, выносливый и неутомимый охотник, скорее всего с презрением относится к телесной слабости взрослых мужчин, и своей, и других, а насмешливого или тем более жалеющего взгляда Ленни бы не перенес. — Ленни? — у волка был такой голос, что лекарь подскочил и испуганно принялся озираться, боясь увидеть нечто непоправимое. Сильные руки обхватили его за плечи, заставили заглянуть прямо в желтые пытливые глаза. От оборотня пахло дымком коптильни, в янтарных радужках безмолвно билась тревога. — Что с тобой, целитель? — Я просто задремал, — буркнул юноша, чувствуя досаду и облегчение одновременно. Попытался встать, но непреклонные руки вернули его обратно в люльку. Рэлф укоризненно посмотрел на волчонка, прижавшегося к его ноге. — Он был весь белый, — упрямо сказал тот. — А под глазами — синее. Ему было плохо, я вот здесь чуял, — и малыш положил забинтованную ладошку на грудь. Оборотень погладил его по голове, безмолвно хваля, и повернулся к Ленни: — Отдача? — Ты разве маг, что знаешь об этом? — подивился лекарь. — Оборотни все маги, — как само собой разумеющееся сказал волк. — Только магия наша не такая, как у людей. У вас — целительская, бытовая, военная, у нас — охотничья, помогающая приманивать и искать. Ленни мысленно дал себе тумака: ведь чувствовал же он странное, некую певучую золотую паутинку, временами тянувшуюся от него к оборотню, но списывал всё на обыкновенный страх. — И... и что, лекарей-магов у вас не бывает? — Знахари бывают, редко, а других видов магии не встречается вовсе. — Он уселся, скрестив ноги, прямо на землю и спросил Мирэша: — Сможешь принести Ленни воды? Я как раз вытащил из колодца холодненькой. Волчонок сгреб со стола большую глиняную чашку, неловко, но крепко зажал в руках. — Беги. В колодец не заглядывать! — Рэлф повернулся к лекарю. — Теперь объясни, почему отдача так сильна? Наши лекари испытывают подобную слабость, когда залечивают глубокие обширные раны, что не чета почти сросшимся детским переломам. — Наши тоже, но только магически взрослые. Магическое ядро окончательно закрепляется к двадцати трем годам, и лишь потом его можно использовать на полную мощь. — Лекарь усмехнулся уголком губ: — Скорее всего, такая отдача потому, что я слишком рано начал использовать магию во всю силу, сколько мог зачерпнуть. Кончики ушей оборотня заострились, брови дрогнули, сходясь к переносице. Он свирепо рыкнул: — Твой наставник позволяет тебе брать на себя непосильную нагрузку? — Мой наставник умер, — резко ответил Ленни, внезапно озлившись. — Еще весной. Он был заодно и моим отцом. Лекарь отвернулся и невидяще уставился на алеющие среди листьев крупные вишни. Их сочные круглые бока весело лизало солнце, и в ветках словно вспыхивали красные праздничные фонарики. — Прости, — жесткая теплая ладонь легко дотронулась до его пальцев. — Я не знал. Попей воды, Мирэш как раз принес. — В руки лекаря ткнулась мокрая холодная чашка, он бездумно сделал несколько глотков. — И всё же, я не понимаю… — Отец считал, что в жизни надо быть готовым ко всему. Чем больше умеешь и знаешь, тем легче выпутаться из трудностей. А жалеть надо других, не себя, — Ленни рассеянно покрутил чашку в руках. Не стал говорить вслух, но сам иногда с беспомощным ужасом подозревал: отец откуда-то знал, что уйдет рано, и готовил сына к самостоятельной жизни как мог полнее. — Ты молодец, я восхищаюсь тобой. Отдыхай, — и оборотень, захватив малыша, ушел за дом, оставив лекаря удивленно хлопать глазами. День действительно получился трудным для Ленни — оборотень, усмотрев его состояние, взялся следить за ним, как за младенцем. Что бы ни делал, в какую бы часть двора лекарь ни шел, всюду он чувствовал на себе пристальный взгляд. Такое внимание к его слабости несказанно раздражало юношу. В конце концов он не выдержал и зашипел на волка, словно схваченная за хвост змея. Возмущенные речи опекаемого вызвали у «няньки» лишь широкую улыбку, но все-таки оборотень оставил его в покое и занялся исключительно копчением мяса. Правда, повадился без конца отправлять в разведку Мирэша, на которого лекарь сердиться никак не мог, да и проверять состояние связок следовало как можно чаще. Осторожно нарисовав угольком прямо на повязках рядок рун и прочитав положенные катрены, Ленни снял два уже не нужных браслета, светлый берёзовый и густо-медовый, как глаза Рэлфа, янтарный. Отложил их на стол, подальше один от другого, облегченно выдохнул — всё шло лучше некуда, связки оказались крайне восприимчивы к его магии, что обещало полное и устойчивое излечение. Веско предупредил волчонка: — Сейчас я лягу отдохнуть, ненадолго, не надо за меня беспокоиться. — Выходит, магия — злая и кусучая сила? — малыш запрокинул голову, вглядываясь в лицо лекарю. — Раз тебе так плохо потом? Ленни убрал лезущую в ореховые глаза темную прядку. — Магия не злая и не добрая. Она просто берет свое. Как дождь, например. Если попадешь под него, обязательно вымокнешь и продрогнешь. А разве он злой или добрый? Он просто идет. — Или как зима, — кивнул понятливый волчий ребенок. — Так хорошо играть в снегу, но очень холодно, как ни одевайся. А зиме все равно, она вся из мороза и снега. — Именно так. Беги, малыш. И не вздумай звать Рэлфа, слышишь? Мирэш важно кивнул, сморщил нос, сообщил, что он не маленький и всё понимает, и, весело прыгая по лежащим на дорожке солнечным пятнам, ускакал на задний двор, откуда ветерок доносил вкусный, дразнящий дымок из коптильни. Захватив с собой старинный, писанный еще на пергаменте небольшой фолиант, который он заканчивал изучать, лекарь устроился на домотканой дерюжке, расстеленной в тени поплотнее — солнце сегодня припекало на славу, лето катилось к своей серединке, жаркой, роскошной, пахучей. Но читать не получалось, темнело в глазах, и он, бережно отложив книгу в сторону, просто расслабленно растянулся, прикрыл глаза и задумался. Совсем уже скоро придет праздник Трех Костров, знаменующий вершину лета, и для лекарей настанет самая горячая пора заготовок трав и кореньев для лечебных зелий. А там и обычными запасами нужно будет озаботиться, урожаем с грядок, дровами, сушеным и копченым мясом — зима сурово спросит, наметет сугробы выше головы: в лес не пойдешь, дров не принесешь, зайца не поймаешь, утонешь в снегу. Разве что к весне вновь выйдут охотники в лес, когда снежные намёты уплотнятся и можно будет ходить в снегоступах. И когда старые, могучие, но почти потерявшие умершими корнями почву деревья валятся от груза налипшего влажного снега, давя собой зазевавшегося человека… Ленни вскинулся, задохнувшись от непрошеных воспоминаний, торопливо погнал их прочь. Отец живет и будет жить в его памяти, этого хватит, что толку надрывать сердце бесполезными мыслями. Вот только не к кому теперь прислониться душою, сильному, знающему, доброму, не на кого опереться в трудную минуту слабости или уныния. Этот оборотень… От него ощутимо веяло такой же доброй силой души и тела, как и от отца, той же упорной уверенностью в себе и опытом жизни, хотя и не было в нем отцовской мягкости, и нечто темное, пугающее, слегка царапало сердце. Ленни остро чувствовал и то, и другое, и немного дивился: пришлый чужак, получеловек, еще вчера совсем незнакомый, так быстро стал понятен и близок, что даже привитый с детства страх к таким, как он, если не исчез совсем, то отошел далеко-далеко. Надо бы тебе жениться, вспомнились вдруг речи тетушки Мирты. Лекарь понимал правоту немолодой, знающей жизнь не понаслышке женщины, да и жениться, пожалуй, найдется на ком — вон, Ильта к нему неравнодушна, первая красавица их немаленькой деревни, к тому же из семьи многодетной, справной да работящей, почитающей крепкие отношения и домашний уют. Всем хороша хозяйка на лекарском подворье была бы, а основанием семейным, силой и опорою должен стать он сам, набираясь житейского разума, растя детишек, любя жену и помогая людям. Вот только… Не чувствовал он к Ильте никакой любви, разве что мягкую нежность и симпатию. Хотя, может, это любовь и есть, мало ли что люди о чувствах рассказывают, у каждого они свои… Пронзительный визг Мирэша разрезал полуденную тишину, к нему присоединились хриплые, отчаянные ругательства оборотня. Ленни сорвался с места, чуть не налетев по дороге на чурбак, и помчался к ним. На заднем дворе бушевало сражение. Мирэш, прижавшись к каменной стене дома, испуганно верещал, огромными круглыми глазами глядя, как Рэлф, яростно размахивая руками, отбивается от целого полчища разъяренных пчел, облепивших его мощный торс. Ленни выдернул из грядки куст снежной мяты, подскочил к бедолажному волку, на ходу растирая хрупкие листки, замахал измятыми стеблями вокруг него. Пчелы, учуяв острый мятный дух, разом поднялись в воздух, грозно жужжа, словно далекий гром. Лекарь хлестнул размочаленным пучком по голой груди и спине оборотня, прошелся по рукам, штанам. Рэлф, не открывая глаз, вдруг схватил его и сжал крепко-крепко. — Это я, — рванулся Ленни, — пусти! Они тебя до смерти закусают! Сядь на землю! Оборотень послушно присел, и Ленни сердито втер мятные листья ему в волосы. Пчелы, не чуя больше раздражающего запаха дыма, быстро успокаивались, и, собравшись роем, разом унеслись к молодой яблоне, где зависли на нижней ветке бесформенным комком. — Вставай, несчастный ты волк. Лекарь протянул руку, но Рэлф, морщась, прохрипел: — Сначала рой собери, улетит. Ленни подхватил лежащее неподалеку ведро, осторожно стряхнул в него все еще взбудораженный, гудящий рой, сунул посудину в темный омшаник. Постоял пару минут в прохладном сумраке, пережидая головокружение, и как мог быстрее кинулся в свою лекарскую кладовую. На Рэлфа было страшно смотреть — лицо и шея стремительно распухали, покрывались багровыми пятнами, глаза заплыли, превратившись в щелочки. Ленни сунул ему в рот несколько упругих сухих листочков: — Держи под языком, не глотай, не жуй. Мирэш, тебя пчелы кусали? Немного успокоившийся волчонок замотал головой. Лекарь ободряюще подмигнул ему, торопливо натянул прихваченные со стола браслеты. — Не смей… магией… — сипло каркнул оборотень и тут же задушенно закашлялся. — Не учи лекаря лечить, — попытался пошутить Ленни, но желтые щели заплывших глаз сверкнули так яростно, что у него пропало желание спорить. — Как пожелаешь… Тогда немедленно выпивай вот эту очень горькую гадость, — целитель осторожно прижал к распухшим губам горлышко склянки, — а я буду выдергивать из тебя жала железными щипцами. — И тонко ухмыльнулся, заметив, как в только что метавших грозные приказы глазах мелькнула детская беспомощная паника. Магия сама закружилась вокруг Ленни, незаметно для него самого, когда он принялся мягкими, длинными движениями накладывать на горячую вздутую кожу Рэлфа прохладную густую мазь. Лекарь даже удивился, вдруг уловив чуткими пальцами тонкие, нежные струйки эфирных потоков. С каменным лицом, без привычных катренов, чтобы не насторожить следящего за ним волка, попробовал оплести магическими тенетами его крепкую, жилистую шею, снимая мешающий дышать болезненный отек, — и едва не выдал себя радостным вздохом, поняв, что бесплотные нити легко подчиняются ему. Возле взрослого оборотня магия струилась не так, как возле малыша, а гораздо более плавно, без резких скачков и колебаний, словно мягкая вода, текущая в давно облюбованном удобном русле. Ею было легко управлять, она, будто ласковая домашняя кошка, сама стелилась под руки, упрашивая дотронуться до неё и погладить. Ленни улыбался и играл с ней, замечая, как быстро уходят припухлости, а хриплое дыхание волка становится все легче. Смазанные мазью ладони кругами двигались по телу оборотня, кончики пальцев слегка придавливали упругую толщу мышц и отпускали. Лекарь чутко прислушивался к живому теплу шероховатой кожи, прикрыв глаза от удовольствия. Втирая щепотку мази в широченную спину, несколько ненужных, лишних раз медленно и бездумно провел руками от шеи до крепких ягодиц, остро ощущая затаенную мощь дюжих мускулов, расслабленных, но плотных и могучих, не виденных до сих пор ни у кого больше. Осторожно погладил рисунок на лопатке — волк, в прыжке хватающий Луну, — шершавый и жесткий, словно впечатанный в кожу, и ладони сами заскользили к сильной груди. Рэлф откинул голову, всем телом подставляясь под ласковые поглаживания, распухшие губы чуть кривились в непонятной гримасе, то ли блаженства, то ли недовольства. Юный целитель, заметив её, смутился и сжал пальцы в кулаки. — Всё. Пока хватит. Выпьешь отвара и будешь как новенький. Зачем ты к пчелам полез? Они не как обычные, запаха дыма не боятся, наоборот, свирепеют. — Рой вылетел, хотел собрать, — почти не раскрывая рта, проговорил волк. — Не стал тебя звать, ты отдыхал. Кто знал, что твои пчелы такое зверьё. Желтые раскосые глаза опасливо приоткрылись, оборотень тайком зыркнул на пустые руки лекаря. — Щипцами когда будешь? Ленни склонился к самому его уху и прошептал: — Черные леоссийские пчелы не оставляют в ранке свое жало. Рэлф сверкнул глазами и крепко стиснул губы. А лекарь тихонько засмеялся, вспомнив неимоверно цветистые обороты, употребленные суровым, сдержанным волком в пылу бурного сражения. Ильта прибежала, когда Рэлфу стало уже совсем хорошо, и он, упрямо не желая отлежаться, уселся на чисто вымытые доски крыльца, с подозрением принюхиваясь к чашке парующего отвара луговой повитицы и молодых побегов острошлемника. Озорно улыбаясь, красавица протянула Ленни корзинку, стрельнув глазами во двор: — Мать пирожков напекла, с вишнями. — А корзинку нужно срочно вернуть домой, — понимающе кивнул лекарь и тут же простил маленький обман, стоило лишь девушке весело рассмеяться. Во дворе она первым взглядом нашла большую фигуру Рэлфа. Испуганно расширив и без того огромные глаза, охнула. — Пчелы покусали? Бедняжечка, как тебя жалко… Пока Ленни выкладывал уютно пахнущие подрумянившейся сдобой пироги на большую деревянную тарелку, она уже устроилась на ступеньках возле оборотня, улыбаясь и взмахивая длинными ресницами, и звонко защебетала чистым голоском: — Уксусом надо было прижечь сразу, ну да Ленни знает. А ореховой мазью мазали? Она так хорошо помогает, я на себе испытала в детстве. У Ленни самые злые пчелы в округе, но зато какой целебный мед! Один запах лечит, честно-честно. А дорогой какой! На ярмарках раскупают чуть не на вес золота. Ах, горемычный, как же тебя так угораздило-то?.. Оборотень сегодня не выглядел напряженным, но в глазах его опять стыла облачная осень. Ленни смотрел на них двоих, чувствуя, как дождем в песок утекает приятное настроение: голосок Ильты стал казаться пронзительным, въедливым, как пение синицы, а её внимание к Рэлфу — неуместным и раздражающим. — А хочешь, я домой сбегаю, наливки у отца выпрошу? Клянусь сладкими губами Всесущего, наливка у нас хоть куда, не хуже мудреного лекарского зелья. Отец говорит, любую хворь лечит, разве что мертвого на ноги не поднимет, да и то не всегда, — она заливисто рассмеялась над собственной шуткой. Ленни со стуком убрал с печки горшочек оборотнева отвара и загромыхал полным тушеного мяса котлом. Пасмурный волк со сдержанным достоинством отказался от девичьей помощи, Ильта, поболтав еще немного и бросив короткий взгляд на хозяина, нехотя засобиралась домой. С облегчением закрыв за ней калитку, целитель повернулся и чуть не натолкнулся на широкую грудь Рэлфа. — Я же просил, не подкрадывайся! — Кто она тебе? — Никто, — пробормотал Ленни, растерявшись от резкого тона. — Она тебе не нравится? — Нет. Оборотень, не мигая, в упор прожигал его взглядом. — А мне нравится, — лекарь обошел гостя и подозвал Мирэша: пора было дорисовать еще несколько рун на повязках. Раннее утро встретило Ленни восходящим солнцем и кучей мелкой дичи, уже разделанной и сложенной на крыльце в деревянную лохань. Он запоздало и лениво вспомнил, что вечером от усталости забыл вновь поднять защиту. Волк как ни в чем не бывало таскал в погреб закопченное мясо, развешивал его там на потолочные крюки, и только криво улыбнулся в ответ на благодарность. Из высокой каменной трубы садовой печки струился дымок, в прикрытой крышкой сковороде весело шкворчало нечто настолько вкусно пахнущее, что Ленни сразу ощутил дикий голод — впрочем, неудивительный после вчерашнего расхода магических сил. — Колбаса с травами, особенная, из разных видов дичи. Слегка прикопченная, потом обжаренная на заячьем жиру, — пояснил Рэлф, когда все уселись за стол, ловко уложил в миску с кашей два огромных куска колбасы и подсунул Ленни. — Попробуй, целитель наш. Секрет семьи, вожделенная мечта соседок и подруг Рэллы, готовых отдать за него даже кусочек собственного хвоста. После завтрака Ленни наконец снял испещренные рунами и символами Знаков повязки с ручек Мирэша. Ощупал запястья, погладил пальцами нежную кожицу. — Теперь ты окончательно здоров, Большой Волк. И с сухожилиями всё в порядке. Попробуй медленно покрутить ладонями. Мальчишка неловко дернул руками, разрабатывая запястья, разогнул-согнул пальцы и, громко рассмеявшись, завертел кистями, как крыльями мельницы: — Смотри, Рэлф, как руки сгибаются! Ничего больше нет! — Это ты сделал? — каким-то рваным, сдавленным голосом спросил волк. Глаза его горели ярким желтым пламенем. — Ну да, отец научил, — улыбнулся целитель. — Он хорошо умел, к нему даже из очень дальних мест приезжали. У меня навыков пока маловато, но вроде неплохо получилось. Оборотень пронзительно смотрел на него. Потом внезапно встал на одно колено, обеими руками взял ладонь Ленни и прижал к губам. По незаметному знаку малыш тоже опустился рядом с ним, и они оба склонили головы: — Благодарим тебя. Тэнн хаар вадалор ри. Ленни растерянно моргнул — древние слова почти забытого нынче Старого Языка означали бесконечную признательность целителю и высшее почитание его мастерства. — Я даже не тэнн… Просто сделал, что мог, за что особо благодарить? — Наш знахарь утверждал, что исправление связок потребует еще шести лет, и потому Мирэш никогда не станет полноценным воином. — Можно подумать, только в этом счастье, — пожал плечами лекарь. — Я вот не воин, и они… — махнул рукой в сторону деревни, — тоже. Кто вас кормить-то будет, если все научатся лишь мечами бряцать? — В этом не счастье, а долг. Мы Защитники, и выполнять Предначертание — большая честь для мужчины-волка. — Защитники от чего? — озадачился Ленни. Старые хроники об этом умалчивали, а он был любознателен не меньше Мирэша. Оборотень молчал, смотрел на него непонятным колеблющимся взглядом, затем мягко сказал: — Нам еще долго идти, тэнн Ленни, мы и так задержались. Иначе примчится Рэлла и задаст трепку нам обоим, а тебе жизни не будет от проявлений благодарности. Четкий рот волка дернулся в недовольной гримасе, но глаза засветились ласковым домашним теплом. — Да, — вздохнул целитель. — Малышик, иди ко мне. Он обвязал крепкие запястья волчонка зелеными ленточками с заботливо выписанными ровными рядками рунами и погладил по голове, улыбнувшись. Мирэш вдруг обхватил его за пояс, прижался щекой к животу: — Я буду помнить тебя. И принесу много-много оленей, когда подрасту. — Не надо мне никаких оленей, маленький. Главное, ты больше не суй носишко куда попало и в капканы не попадай. Ленни посмотрел на старшего оборотня: — Ему нужно поберечь руки еще три дня, ленты не снимайте неделю. Когда будете идти, пусть не часто оборачивается, а побольше топает на двух ногах. Вот только устанет, наверное, сильно. — Не беспокойся. Где можно будет, я понесу его на плечах. — Рэлф строго взглянул на заулыбавшегося волчонка: — Не спеши радоваться, тебе еще предстоит разговор с матерью. И старейшинами. Он протянул лекарю сразу две руки. Ленни опять растерялся — таким жестом здоровались и прощались только с очень уважаемыми людьми — но овладел собой и со спокойным достоинством пожал жесткие ладони. Горячие пальцы осторожно придержали его руки, и Ленни вдруг решился: — Пожалуйста, покажи, какие вы на самом деле? Рэлф понял. Отступил немного, губы его шевельнулись, кисти дрогнули в неуловимом жесте — и перед лекарем встал великолепный громадный волк с иссиня-черной густой гривой по всей спине. Ленни сдавленно ахнул. Волк махнул пышным султаном хвоста и вежливо поставил уши торчком. Знакомые желтые глаза улыбались. Мирэш, увидев это, радостно взвизгнул, подпрыгнул, вдруг превратился в пушистого круглого волчонка и восторженно заскакал вокруг целителя, скалясь и вскидывая передние лапки. Юноша присел, запустил пальцы в мягкую серую шерсть и безуспешно попытался увернуться от языка, лизнувшего прямо в нос. — Вот и верь после этого старым летописям, — только и смог пораженно пробормотать он. Волчонок уже исчез под ветвями деревьев, а взрослый волк остановился на меже леса, повернул точеную узкую морду к целителю и долго глядел, словно прощаясь. Зверь был уже далеко, но Ленни чудилось, будто видит в желтых волчьих глазах печаль и сожаленье. Подавил невольный вздох — хоть он и знал оборотней всего несколько дней, казалось, от него уходят родные, очень близкие люди. А вернувшись во двор, на круглом столе под вишней, где они обедали все эти дни, юный лекарь обнаружил с десяток крупных деревянных бусин, покрытых прихотливой, изящной резьбой.