Сказка лета и зимы

— Ты странный стал, — все еще тяжело дыша, Варр в сладкой истоме коротко потерся щекой о плечо наставника. Погладил его по колену, затем пальцы медленно скользнули по голому твердому бедру, выше и выше. — Задумчивый. Нееежный… Рэлф перехватил руку, останавливая: — Ты тоже чудной. Будто озабоченный щенок по весне. Варр хмыкнул, невесело оскалился. — Завтра ты в одиночку уходишь в лес на неделю, готовиться к предстоящему таинству. Потом — три дня Испытаний. Когда получишь Печать Стража, твое ученичество закончится, — Рэлф замолчал, отстраненно глядя в теплое яркое небо. Слабый ветерок шевелил листья над их головами, волнами накатывался густой запах созревающей дикой малины. Из молодого березняка свистнул дрозд-черношейка, ему ответили недавно оперившиеся птенцы, и птицы завели свою незатейливую песенку. — И что? — наконец тихо спросил Варр. Старший не ответил ничего. Молодой волк решительно освободил руку из тяжелого захвата наставника, накрыл ладонью его горячий, чуть влажный член, некрепко сжал, чувствуя, как тот послушно дрогнул под пальцами, наливаясь. — Варр… Серый, как сумерки, взгляд стал холодным. — Помолчи, старший. Я просто беру свое за будущие десять дней воздержания, — и волк, сверкнув глазами, впился жадным поцелуем в губы Рэлфа. Оборотень отложил почти законченную заготовку широкого серебряного браслета, потер кулаками усталые глаза. Бережно извлек из ячеек невысокого ящика три самых больших зерна пронзительно-голубого матового камня, выложил их в ряд на верстак и залюбовался чистым, радостным оттенком. Похоже, драгоценная фалонская бирюза, почтительно именуемая узкоглазыми велеречивыми фалонцами «улыбкой ликующих небес», наконец-то нашла своего истинного владельца, которому пойдет как нельзя лучше. Рэлф погладил кончиками пальцев гладкую прохладную поверхность бирюзового зерна и уже привычно поймал себя на попытке уйти в воспоминания, с завидным постоянством преследующие его всю неделю после возвращения. Вспоминать было легко, гораздо легче, чем не вспоминать, и потому волк пытался как можно старательнее углубить вырытый им самим ров между «можно» и «нельзя» — так надежно, чтоб и не перепрыгнуть, не докричаться, не дозваться. Но получалось из рук вон плохо — слишком много добра и ласки лилось на них с Мирэшем в эти два счастливых, проклятых дня, слишком много было солнечных улыбок славного лекаренка, слишком ярок был двухдневный сладкий мучительный сон наяву, и изгнать столько тепла и света из памяти оказалось почти непосильным для волка делом. Всё было просто и сложно, как, впрочем, всегда в жизни. Рэлф не чувствовал себя готовым поселиться среди людей, оборвать свои корни и попытаться прижиться на новой, во многом чуждой почве, пряча, скрывая огромную часть собственного "я". И точно так же не смел, не имел права запереть огромный дар Ленни, нуждающийся в огранке и шлифовке, в отдаленной скромной деревушке изгоев-оборотней. Будничная, здравая мысль поиграться с парнем и затем уйти восвояси прожила недолго, всего несколько вдохов, ибо Рэлф, искренне и неподдельно благодарный за излечение волчонка, не опустился бы до столь пошлого поступка. Да и не мог не признать — человеческий мальчишка в один миг крепко запал ему в душу, стоило лишь взглянуть в небесно-чистые, говорящие глаза — и безвозвратно увязнуть в них. У них двоих не было общего счастливого или хотя бы беспроблемного будущего, для которого кому-то не пришлось бы жертвовать слишком многим, потому волк и старался убедить себя не вспоминать, забыть, напрочь засыпать серым пеплом и зарастить жестким быльем. Вот только забывать оказалось мучительно трудно, до изматывающей горечи на языке и привкуса крови во рту, до боли в зажатых, ноющих от напряжения мышцах. К тому же, как назло, острая память волка никак не хотела отпускать прочно засевший и пригревшийся в ней образ одинокого домика с высокой рыжей крышей, каменного снаружи и наверняка обшитого медовым гладким деревом внутри, сочетая Вечное и Живое, как и надлежит домам целителей. И уютный, любовно обихоженный двор, зеленый и разноцветный, тенистый и солнечный, с крепким круглым обеденным столом, сбитым вокруг шершавого ствола старой вишни, с полосатыми самодельными ковриками на чурбаках-стульях, с пчелами, яблонями, вездесущими яркими цветами и грядками лекарских трав, радостно напитывающими все пространство вокруг будоражащими разум волшебными ароматами и звуками. Когда-то у них с сестрой был такой же теплый, добрый дом. Родители, жившие одной душой на двоих, не слишком чтили принятую у оборотней суровую простоту быта и изо всех сил старались привнести в него как можно больше уюта и красоты. Удобная изящная мебель из светлого дерева и красочная посуда, с любовью сделанные отцом, яркие покрывала и узорчатые коврики, которые плела мама, ухоженное подворье с вымощенными камнем дорожками, летним столом под ажурным кованым навесом и целым морем сладко пахнущих цветов, над которыми вечно жужжали пчелы, были неотъемлемой частью детства Рэлфа, теперь всплывающего лишь в смутных, зыбких снах… Их дом тоже стоял на окраине деревни, вольно раскинувшейся в предгорьях острых Драконьих Хребтов. И его, вместе с тремя соседними, накрыло жестоким селем, когда горное озеро, переполнившись от необычайно сильных дождей, прорвало свою природную плотину и ринулось вниз по склонам, захватывая грязь и огромные камни. Близнецы остались живы лишь потому, что немногим раньше наставник увел их в многодневный поход. Ни родителей, ни соседей так и не нашли; Рэлфа и Рэллу забрал к себе дядя, очень далеко, в новое поселение близ невысоких Лиловых Гор. Крепкий дом, крепкая семья, крепкие отношения — но волчонку поначалу остро не хватало красочного уюта родного очага и теплой доверительной ласки. Он тосковал и корил себя, стесняясь выказывать слабость духа перед суховатыми приемными родителями и новыми друзьями, и в конце концов успешно загнал хандру в самый дальний угол души, в котором никто не смог бы её углядеть. Лишь став много старше и смелее, прикрывшись щитом из завоеванных кровавыми мозолями заслуг, он наконец позволил себе утолить стремление к красоте, начав вырезать поделки из дерева и филигранно ковать замысловатые украшения для женщин и мужчин. А остальные упрямые детские мечты-желания успешно забивал выматывающей воинской муштрой и жаркой телесной любовью — и со временем сам поверил, что они исчезли навсегда. Вот только они легко вырвались на свободу — в одночасье, стоило лишь услышать мягкий голос, которому юный человеческий лекарь безуспешно пытался придать строгость… — Рэлф, ты дома? — раздалось со двора. — Входи, Рикс! Я в мастерской. Рикс ловко влез прямо в открытое окно, чтобы не обходить дом. Осмотрелся, покрутил в руках заготовку браслета, приложил к нему бирюзу, кивнул, оценив: — Славная кому-то вещица достанется. Всегда говорил, ты — лучший мастер в нашем клане, если не во всем племени. — Откинул назад упавшую на грудь рыжеватую косу и пытливо взглянул на хозяина: — У меня к тебе дело, важное. Слыхал, Корт полез на Ветреный Утес, свалился и поломал ноги? Рэлф покачал головой: — Не знал. Мальчишество какое-то. За три десятка лет, говорят, только двое смогли взобраться на Утес. Не ожидал от Корта такого легкомыслия, он ведь уже не молод. — Седина в гриву — разум под хвост, — засмеялся Рикс. — У него наконец дочка родилась, после пяти мальчишек-то, он и сдурел малость от счастья. Решил жене не что-нибудь — саму горную незабудку подарить, а они ведь только на Ветреном и растут. Хорошо, жена сердцем почуяла неладное, отрядила соседей искать ошалевшего муженька. Нашли быстро, и только головами покачали. Представляешь, лежит себе на камнях под скалою, ноги не слушаются, весь исцарапанный, руки в крови, а к груди бережно так незабудку прижимает, целехонькую, даже не помятую ничуть. И улыбается, — оборотень не выдержал, хлопнул ладонью по верстаку и коротко хохотнул. — Чудак как есть! Вот только… — лукавая смешинка из его глаз ушла, взгляд стал серьезным. — Завтра мы с ним должны были вести малолеток на Первую Охоту. С Корта теперь неделю толку не будет, а один я не справлюсь. Да и не положено, на шестерых ребят должно быть два наставника. И тогда я подумал о тебе, Рэлф. Ты уже водил волчат в Первую, и понимаешь, чего ждать от своры безалаберных сопляков, впервые в жизни нюхнувших азарт самостоятельной охоты. Пойдешь вместо Корта? Старейшины не против. «Что ж, вполне подходящий способ отвлечься, не хуже других», — и волк без раздумий кивнул, соглашаясь. — Пойду. Дело нужное. Можешь на меня положиться, Рикс.