Сказка лета и зимы

Казалось, время пошло неровными рывками, то замирая, то пускаясь лететь ураганным ветром, не давая сложиться слитной ленте событий и оставляя в памяти лишь короткие четкие картинки. Вот Ленни смотрит на неподвижно застывшую растопыренную пятерню Санди, а вот уже друг за шиворот вздергивает его на ноги, рывком, безжалостно прихватив волосы, а что-то огромное, грозное с тяжелым топотом несется прямо на них… — В сторону! — в последний миг кричит Санди и с силой толкает Ленни подальше, едва успев отскочить сам. Громадная туша вихрем проносится между ними, проворно разворачивается, взбив тучу песка... Огромный кабан, с годовалого теленка величиной, с разорванным кровавым боком, грубо и грозно трубит, пригнув к земле вытянутую морду. Длинная щетина дыбится вдоль холки, крохотные глазки горят лютым бешенством. Мощные желтые клыки в ладонь длиной целятся прямо в Ленни острейшими костяными копьями… Ветер швыряет в лицо песок и тяжелый запах звериного тела. Ленни, заметив рывок вепря, отпрыгивает — и тут же спотыкается, заваливаясь спиной назад, тщетно пытаясь удержаться за воздух. Твердые, как железо, копыта глухо бьют в песок уже совсем рядом… Звонко щелкает спущенная пружина, стрела с тупым ударом входит в кабаний бок, отбрасывает зверя в сторону. Он переворачивается через спину, оглушительно визжа, и вновь со стремительной яростью бросается вперед. Пена течет между клыков, красные глаза неистово выкатываются, от визга закладывает уши… Санди одним прыжком встает над Ленни, замахиваясь арбалетом, готовый огреть по клыкастому рылу… Над землей взлетает хищное волчье тело, на миг зависает в полете и вцепляется в кабанью холку, заваливая чудовище наземь… Клочья травы и щетины летят во все стороны, пронзительный визг и утробное рычание мешаются в злобный вой. У Ленни на миг обрывается сердце, он вскакивает на ноги — вепрь мощным ударом рыла отбрасывает нападающего, прыгает вперед, чтобы пырнуть клыками… На горбатую щетинистую спину обрушивается второй волк, вцепляется в шкуру за ушами, тянет, вынуждая задрать голову. Первый в низком прыжке молниеносно впивается в кабанье горло, пережимая дыхательные пути… Крупный черный волк со вздыбленной гривой ставит передние лапы на поверженного вепря и зло рычит на них с Санди. Желтые раскосые глаза горят бешеным огнем, когти царапают грубую шкуру. Второй, с рыжими подпалинами, сидит рядом, обернувшись хвостом, словно домашняя собака, лишь слишком пристальный взгляд выдает в нем лесного хищника. У кромки воды топчутся несколько волков поменьше, возбужденно встопорщив шерсть… — Всё-всё, мы уходим, это ваша добыча, — хрипло сказал Санди, и от звука его голоса морок вдруг развеялся — время снова потекло плавной чередой, как и всегда. Снова зашумели сосны, ласково заплескалась река, остро пахнуло раздавленной в схватке травой и тяжелым духом вепря. Ленни, всматриваясь в горящие янтарные радужки, осторожно шагнул вперед. Волк зарычал громче, обнажая клыки. Лекарь видел, как трепещет сухой черный нос, как дрожат бархатные губы. Он приоткрыл рот, желая что-то сказать, но передумал, отступил, примирительно выставив ладонь. — Надо уходить, — Санди, покосившись на волков, обнял его за пояс, вгляделся в лицо. — Ты бледный как никогда. Точно не упадешь? Ленни улыбнулся другу, выскользнул из его рук и поспешно собрал разбросанные кабаном вещи. Хозяйственно прижал к груди раковины, глянул в последний раз на волков: — Мы благодарим вас за спасение. Солнца и легкой добычи вам. Санди кивнул, подтверждая его слова, и друзья осторожно попятились к зарослям, и только зайдя в них, развернулись и изо всех сил припустили по лесу. На длинной светлой полянке, где, казалось, вечно жили тишина, трава и солнце, Ленни наконец остановился и, задыхаясь, дрожащими губами проговорил: — Т-т-ты же хотел кабанчика? Вот Всесущий послал так уж послал… Они глянули друг на друга и неожиданно расхохотались — не своим, резким, каркающим смехом. — Хорошо все, что хорошо кончается, — всхлипнув, подытожил Санди. — Сегодня нам повезло. — Да уж, — Ленни ладонями потер щеки, чтобы побыстрей прийти в себя. — Только на душе неуютно. Санди, может, лучше повернем назад? Что-то не задался наш поход, не обманули утренние приметы, а ты еще смеялся над ними. Как считаешь? Санди растерянно моргнул: — А Слезы Огня? Мы ведь за ними шли. Ярмарка совсем скоро, ты же обереги не сможешь доделать, а заказчики ждут. — Что-нибудь придумаю, — Ленни неспокойно огляделся, будто высматривая что-то. Нахмурившись, сунул в помятый мешок раковины, стряхнул с него песок, решительно надел на плечи. Пригладил ладонями волосы и твердо сказал: — Идем домой. Не будем больше испытывать судьбу. Санди тоже окинул взглядом заросли молодых сосенок и заячьего холодка, пожал плечами. — Как скажешь. Признаться честно, меня самого ноги дальше не несут. Ни одна ветка не шевельнулась позади уходящих парней, ни один листик не сдвинулся с места — лишь на мгновение в солнечном луче бесшумно промелькнула темная шерсть, и виденье без следа растворилось в лесных тенях. — Не ошибусь, если спрошу, который из них? — Рикс качнул головой в сторону чащи. — Что? — бешено рыкнул Рэлф. Его рвали на части злость и сожаление. Охота, так хорошо начавшаяся — тройка подопечных волчат умело подняла и настигла пару косуль и подсвинка-прошлогодку — стала невыносимо раздражать и тяготить оборотня, стоило внезапно учуять горьковато-медовый незабываемый запах, принесенный порывом ветерка на излучину лесной реки, где волки устроили заранее условленную засаду. Ошеломленный Рэлф еще не успел поверить собственному носу, а ноги уже стремительно несли его к тому, кто пах, как больше никто на свете. Оборотень бежал не разбирая дороги, не чувствуя, как хлещут по морде метелки частухи, нахрапом продирался сквозь кустики заячьего холодка, путаясь в них лапами и стремясь лишь поскорей увидеть, увидеть… Увидеть, как голый белобрысый парень жадно, ненасытно обцеловывает ступню обнаженного Ленни, как алчная ладонь ползет по голени выше и выше, к самым нежным, самым чувствительным местечкам на внутренней стороне бедра… А Ленни, его солнечный лекаренок, чистое человеческое чудо, гладенький, тонкий и сильный, откинувшись назад и опираясь на дрожащие руки, выгибает спину от удовольствия, приоткрыв рот в длинном стоне, — почти как на той маленькой фигурке из мягкого дерева, что вырезал Рэлф еще неделю назад, сразу по возвращении… Что-то рывком застлало волку глаза, багрово-черное, ослепительное, стремительно распухающее, как грозовая туча. От жаркой, удушливой волны, ударившей в голову, с неистовой силой до хруста сжались клыки, задние лапы остервенело заскребли песок. Подвернувшаяся коряга вылетела из-под лап и с оглушительным всплеском упала в реку — и этот звук, похоже, привел в чувство сразу всех. Парни всполошенно откинулись друг от друга, оборотень медленно, с хрипом задышал, щерясь и пригибаясь к траве. Сзади неслышно подобрались волчата, застыли, наблюдая за людьми, и ему пришлось собрать все свои силы, чтобы казаться невозмутимым, хотя душа металась и рвалась к чудесному, ласковому, сладкому человечку и громко выла от мучительного бессилия и безысходности. Наверное, именно эти оглушающие, никогда еще не испытанные, раздирающие грудь и голову ощущения не дали ему вовремя услышать приближающихся загонщиков, и он едва не опоздал... А потом, бесясь от нежности, с которой белобрысый обнимал и поддерживал Ленни, а тот, по-своему, по особенному вскинув голову, ласково улыбался лохматому сопляку, тенью скользнул следом за ними, сам не понимая, зачем сладострастно и кроваво вновь бередит незажившую рану… — Спрашиваю, который из человеческих детенышей тронул твое сердце, друг? Волк долго смотрел в рыжие с зелеными крапинками глаза Рикса и наконец процедил: — Темненький. — Понятно, — хмыкнул тот. — Не знал, что ты умеешь ревновать. Да еще как, глазищи молнии мечут! С чего бы это? — сощурился он. — На леваки любовников тебе, помнится, всегда было наплевать. — Много говоришь, Рикс. — Твоя правда, — оборотень раздраженно подергал кончик косы.— Это я от злости. Трое недорослей довели меня до белых глаз своим упрямством и глупой храбростью. Погодите у меня, неучи! — Он погрозил кулаком понурившимся волчатам и рявкнул: — А ну живо, кишки вепрю выпустили, жерди покрепче срубили, тушу нацепили — и вперед, домой! Там уже буду учить вас уму-разуму. Подумать только, с рассвета гонять по пятачку леса убогого свинёнка, а под конец еще и вляпаться в переделку с людьми! — Не дави на парней, — буркнул Рэлф. — Кабан как раз матерый, даже слишком. Зато теперь твердо усвоят, добычу нужно выбирать по силам, а не по жадности.— Почти неслышно добавил: — И некоторым взрослым хорошо бы научиться тому же. Он с угрюмой тоской всмотрелся в жидкие заросли подлеска, кривясь и раздувая ноздри. — Пойдем, друг, — негромко сказал Рикс, кладя ему на плечо тяжелую грубую ладонь. — Всё наладится, вот увидишь. Не бывает троп, которые никуда не ведут, это я точно знаю.