Сказка лета и зимы

Морщинистые, сухие, с выступающими суставами, но проворные руки Знающего споро вращали палочку, вставленную в углубление в куске твердого дерева. Уже начинал струиться легкий, почти невидимый дымок, и Ленни, как и все вокруг, перестал дышать — чтобы ни единый звук не вспугнул рождение священного Летнего Огня. И лишь когда дымок стал плотным, густым, а Знающий, склонившись к нему, подложил сухих травинок и бережно подул, вызывая к жизни язычки пламени, все собравшиеся выдохнули единым облегченным выдохом и разразились торжествующими криками: — Свет побеждает! Лето на вершине! Священные костры, горите ясно! Первый костер, девичий, сложенный кругом, Знающий поджег с ласковой улыбкой: девушки одна за другой входили в хоровод вокруг него, тихо запевая радостную, как свежий дождь, песню-летницу. По поляне пополз уютный, домашний запах чистого горящего дерева, весело прыснули вверх непокорные искры. Гибкие девичьи фигурки в белоснежных рубахах, перетянутые красными расшитыми поясами, с пышными венками на распущенных, летящих волосах медленно, с достоинством обходили разгорающийся желтым от особых трав огонь. Самые неугомонные из парней, притопывая в нетерпении, подзуживали их бойкими выкриками, но знающие себе цену девушки лишь насмешливо косились на подстрекателей и продолжали невозмутимо плыть в положенном по древнему ритуалу ровном хороводе — время безумных, сногсшибательных, сопернических плясок было еще впереди. Второй костер в виде колодца жрец зажег от первого, сурово сдвинув косматые брови, с деланной строгостью наблюдая, как юноши, приняв вызов и возбужденно улыбаясь, стремительно выстраивают свой круг с явной надеждой перещеголять девиц в бурном танце и громкой песне. Ленни поймал лукавый взгляд Ильты и улыбнулся в ответ, залюбовавшись ею, — на темных кудрях девушки пылал роскошный венок из огненных полевых маков и перистых трав, придавая особую выразительность нежному личику и оживленно сверкающим глазам. Санди заглянул лекарю в лицо, горячей рукою схватил за запястье, и оба они ловко вклинились в мужской хоровод, во все горло затягивая сложную многоголосую летницу. Девушки, дразня соперников, запели еще звонче и быстрей, стремясь своей мелодией перебить решительный мотив мужской песни, парни, не желая сдавать позиций, ответили тем же — и две песни удивительным образом сплелись в единый мощный напев, раздольно взметнувшийся над широкой лесной опушкой, спускающейся к светлым водам реки. Прощальные отблески зари угасали над Лиловыми Горами, в воде задрожали первые звезды, и ввысь под залихватский свист и радостные визги взметнулись шипящие огненные змеи, рассыпая потоки искр и выписывая на синем бархате неба причудливые горящие узоры. Парни и девушки смешались, смеясь и толкаясь, задирая головы, встречая восторженными криками каждую новую шутиху. Кто-то сунул Ленни кувшин с холодным яблочным пивом, он с удовольствием отхлебнул горьковато-сладкой, щипающей язык густой жидкости. — Пахнешь любострастником, — смешно наморщил нос Санди. Лекарь согласно кивнул, чувствуя, как хмель ударил в голову — по обычаю в этот день он, не имея права съесть ни крошки, с самого рассвета с особыми наговорами срезал бронзовым серпом султанчики любовь-травы, сиреневым половодьем залившей укромную полянку вблизи Камней Силы, и к вечеру с ног до головы был усыпан золотисто-розовой пыльцой, чей легкий прозрачный запах не исчез даже после купания в заводи. Когда все положенные по обычаям летницы были спеты, а священнодейства по защите от недобрых духов соблюдены, Знающий двумя длинными, облитыми пахучей смолой лучинами перенес Священное Пламя от обоих костров к главному, самому большому костру, сложенному в три угла, и поджег высоко возвышающуюся середину с вплетенными между березовыми бревнышками сосновыми ветками. Хвоя радостно затрещала, жадное пламя словно потекло по бересте вверх, выше и выше, устремляясь к самой середине пламенеющего звездами неба. — Гори, гори ясно! Высыпав в костер пригоршню заранее заготовленных семян и заручившись помощью Священного Огня на целый год, лекарь отступил назад, попав в круг между извечными друзьями: стройным, изящным Сэлом и веселым здоровяком, с детства прозванным Кряжем. Парни крепко ухватили его ладони и повлекли за собой в танце. Песни, многословно восхваляющие славное лето, щедрое солнце и добрый урожай, то мужские, то девичьи, лились одна за одной, приплясывающий хоровод то сужал круг, подбираясь плотную к разгорающемуся костру, то расширялся как можно дальше, насколько хватало длины вытянутых рук танцоров. — Гори, гори ясно! Старик подбросил охапку сухого разнотравья, пламя окрасилось всеми оттенками зелени, по поляне поплыл длинный легкий дымок, пахнущий полынью и рутой. Несколько парней подожгли тележные колеса, украшенные лентами и цветами, под веселые крики и улюлюканье искусно, умудрившись не обжечься, прокатили их вокруг всех костров, трижды окунувшись в дымный ручеек, сопровождаемые веселой вереницей держащихся за руки девушек, и лихо спустили огненные круги с горки к реке. Тот, чье колесо закатилось дальше всех, под взрывы хохота был многократно расцелован и удостоился целых трех венков, надетых ему на руку имевшими на него виды девицами. Юные красавицы, бойко стреляя глазками и дразнясь, скользили между парнями и одаривали цветочными браслетами приглянувшихся. Сэл с Кряжем обменялись веночками между собой, вызвав поток веселых пожеланий, но никого не удивив — они с детства были неразлучны, и не раз уже односельчане заставали их целующимися где-нибудь в укромном месте. Ленни мельком поймал грустный взгляд Санди, но тут же забыл о нем — Ильта, с раскрасневшимися щеками, бурно дыша и улыбаясь самой озорной из своих улыбок, схватила его за руку, надела венок из ромашек и васильков и многообещающе сжала пальцы. — Пойдем танцевать! Кто-то заиграл на окарине, весело ударили бубны, задорно и певуче вступила скрипка. Вереница девушек, положив руки друг дружке на плечи, пошла в танце между кострами, зазывно притопывая. Парни тут же наладили свой строй и принялись отплясывать, отвечая на вызов. Но им оказалось нелегко не ударить в грязь лицом — красотки, лукаво сверкая глазами, кружили всё быстрей и в едином порыве, всей шеренгой, отбрасывали такие затейливые коленца, что со стороны ребят послышался восхищенный свист. Юношам пришлось поддать жару, они вихрем понеслись между бушующими языками огня, залихватски вскидывая ноги и поддерживая дух бойкими выкриками. Кряж лихо завертелся вприсядку у главного костра, взметнув в стороны пламя и целый поток искр, а хитроумный сын мельника коварно схватил самую проворную девицу в охапку и принялся её целовать, не обращая внимания на возмущенный визг… И под конец все без разбору просто хохотали, не в силах больше плясать, да хлопали в ладоши самым заядлым танцорам, всё еще пытающимся вырвать у соперников сладкую победу. — Гори, гори ясно! Половинка Луны смеялась над верхушками деревьев, пламя вытягивало огненные руки к звездным россыпям, летящие искры, отблески костров и глубокие тени диковинно перемешивались в неистовой пляске, резко очерчивая то летящего в прыжке танцора, то отбивающую ритм быстрыми ногами тонкую фигурку в просвечивающей против огня рубахе, то крепкие торсы обнаженных до пояса парней. Ильта обнимала Ленни, притираясь упругим боком и щекоча плечо травинками венка, гладила ему спину, что-то жарко шептала и смеялась, вызывающе и призывно заглядывая в глаза. Потом налетела толпа хохочущих девиц и утянула её за собой незнамо куда. Лекарь сделал несколько жадных глотков из вновь попавшего ему в руки кувшина и оторопело застыл: показалось, что среди веселящейся толпы он видит Рэлфа — огненные блики на могучих плечах, широченная голая грудь, влажная от пота, гордый поворот головы и взгляд, полный буйного желтого огня, прожигающего насквозь. Голова Ленни сладко поплыла, руки словно вновь ощутили горячую гладкость кожи, скользящей под ладонями… мощный пласт грудных мышц, твердых, как карналейская сталь… Он моргнул, и виденье исчезло, оставив лишь тонкое непонятное сожаленье и томительное нытье в паху — как всегда, когда он вспоминал тот злосчастный случай с пчелами… — Дай и мне! — Санди выхватил кувшин, щедро отхлебнул и принялся подпевать стремительно летящей мелодии, размахивая посудиной, а свободной рукой обняв лекаря. — А ведь я тоже хотел надеть тебе венок. Раскатистые волны шумели в ушах целителя, от пляски огня, девичьего смеха, подзадоривающих выкриков и еще чего-то непонятного блаженно и беспечно замирало в груди. — Что ж не надел? Санди отбросил кувшин и схватил друга за плечи, всмотрелся странно сверкнувшими глазами: — Думал, тебе неприятно будет так, при всех. Ты же боишься признаться, что тянешься к парням. — Глупости! — Ленни сбросил его руки. — Сам не знаешь, что мелешь. Санди захохотал, откинув голову, зеленовато-золотое пламя горело и плясало в глазах. Присел, нашарил в траве кувшин, опрокинул, ловя ртом пенную жидкость. — Я-то знаю… А ты — трус! Самого себя боишься, — он облизал губы и рассмеялся скрежещущим хохотком. Ухватил Ленни за руки горячими, как Священный Огонь, пальцами, глядя снизу вверх, невнятно прохрипел: — Если нет, то поцелуй меня сейчас, прямо здесь, при всех… Лекарь вырвался, задыхаясь, чувствуя, как сердце лупит в ребра сумасшедшим бубном, и ринулся в темноту. — А вот Сэл с Кряжем никогда не боялись! — закричал вслед Санди. Его бессильный горький смех обидно и больно заметался в голове Ленни. Он продирался сквозь чащу, в темноту и тишину, не обращая внимания на неподатливые ветки кустов и сосновые иглы — лишь бы подальше от радостных выкриков, песен и дикой пляски огненных всполохов, влекущих и сводящих с ума. — Не слушай Санди, — прозвенел серебряный голосок. Тонкие руки, такие же жаркие, как у друга, обхватили лекаря за пояс, останавливая, горячие тугие груди вжались в спину. — Не думай о нем. Думай обо мне, думай о нас. Огонь перетекал с девичьего тела в тело Ленни, заставляя задрожать каждую мышцу. Он рывком развернулся к Ильте, неумело впился в сочные мягкие губы. Девушка громко застонала, прильнула к нему, оплетая руками, словно цепкими побегами, охотно открывая рот, и Ленни отчего-то стало не по себе от столь явной податливости и покорности. Он отстранил Ильту и глубоко вдохнул: — Постой… Она рассмеялась, словно бубенцы звякнули, нежно и обещающе, шагнула назад и потянула свой широкий пояс, кажущийся в лесной темноте совсем черным. — Я так люблю тебя, Ленни, — пояс змеей развился с тонкой талии и исчез в траве. — Люблю, люблю… Вспомни, какой сегодня праздник, сладкий мой лекарь. — Едва видимые ладони девушки огладили шею, ключицы, остановились, обрисовывая груди, затем зацепили ворот рубахи, растягивая его, обнажая плечи. — Дети, зачатые в эту ночь, считаются благословенными, посланными самой Землей-матерью, помнишь? — Рубашка послушно скользнула вниз, упала к ногам, смутным пятном выделяясь на темной земле. Ильта переступила через неё, протягивая руки к юноше. — Я так долго ждала. Дотронься до меня, желанный мой… Она вильнула бедрами, отступила неясной светлой тенью, легко переступая стройными ножками и маня его к себе. Лунный лучик, на мгновенье пробившись между ветвями, мягко обрисовал упруго качнувшиеся налитые груди с маленькими темными сосками, кусочек белого нежного живота. Ленни растерянно застыл, но, краем разума вновь услышав обидный смех Санди, сердито отбросил воспоминание и потянулся к Ильте. Она ловко выскользнула, ушла от его рук, едва позволив дотронуться до теплого шелка кожи, дразнила, убегала, разливала смех чистым журчащим ручейком, и раззадоренный лекарь преследовал её и смеялся вместе с ней, и легким ночным ветром, и пьяным шепотом листьев, пока наконец перехватил, поймал — или поймался сам — и прижал к себе гибкое, чуть влажное тело, тонко пахнущее леденцами и мускусом. Ильта низко, звучно выдохнула: «Оооо!», мазнула по губам поцелуем, схватила его руки, прижала ладонями к своим напряженным грудям, выгибаясь и бесстыдно притираясь бедрами к его паху. — Целуй их, целуй… Голос был чужой, дрожащий, стонущий, никогда не слыханный, тугие соски требовательно впивались в кожу ладоней, тяжелые округлости грудей бурно вздымались под руками, и Ленни покорно коснулся губами солоноватой кожи пониже ключицы, чувствуя лишь звон в ушах и в глубине души тихо удивляясь, что вовсе не теряет голову от пылкого вожделения… Лютый, хриплый рык рванул тишину ударом близкого грома, свирепый удар отбросил лекаря от Ильты, швырнув наземь, как пушинку. Сливающаяся с темнотой огромная тень злобно лязгнула зубами у самих ног завизжавшей девушки. Недобрым желтым светом горели во мраке дикие глаза, смутно белели оскаленные клыки. В груди напавшего грохочущим камнепадом клокотало раскатистое рычание, тяжелое и неумолимое. Собака, волк, медведь? Ленни так и не понял, но бросился между зверем и Ильтой, крикнув ей: — Беги! Быстрей! Враждебный сгусток черноты отпрянул назад, замешкался, громко нюхая воздух, и вдруг прыгнул навстречу, вцепившись в руку. Клыки с хрустом сомкнулись на толстом травяном кольце венка, рванули, прокатив Ленни по земле и едва не вывихнув кисть. Содрав венок, зверь в бешенстве разгрыз его, мотая головой и захлебываясь утробным рыком. Привстав, лекарь быстро оглянулся, успел заметить, что Ильта исчезла, и тут же получил такой толчок в плечо, что отлетел шага на три и шлепнулся, раскинув руки, на выпуклые корни могучего дерева. Сквозь просвет в кроне больно кольнула глаз любопытная звезда, рядом нелепо кувыркнулся нестерпимо яркий кусочек Луны. Ленни успел вцепиться пальцами в корни, поджать ноги, готовясь к нападению, как по ушам больно ударил оглушительный, яростный, раздирающий душу в клочки низкий вой. Зверь, замерев на месте, взвыл, бурно, исступленно, гневно, словно страдая от неистовой боли и безысходности, царапая землю когтями, и внезапно обрушился на лекаря, почти полностью обездвижив его, придавив всем своим весом. Ленни пронзительно вскрикнул — и одинокая звезда с грохотом вспыхнула в его голове ослепительным Священным Костром…