Сказка лета и зимы

Оттолкнувшись от самого дна темноты, Ленни усилием воли потащил себя в привычный мир — казалось, он тяжело всплывает из глубин омута, широко загребая черную воду руками. Всё слышнее становились невнятные, смазанные звуки: мощный размеренный гул, чей-то протяжный плач, тихий треск, тонкий, далекий, словно комариный, звон. Возвращались запахи, легко мазнул по щеке порыв ветерка… и лекарь рывком вынырнул из удушливого водоворота, бессознательно вцепился в густую, длинную шерсть зверя, пытаясь оттолкнуть, сбросить его с себя — но напрасно, легче было бы сдвинуть скалу. Он с отчаянным стоном втянул в себя пахнущий полынью воздух, с силой задергался под тяжкой тушей и затих: горячий сухой нос дрожаще коснулся его лица. Боясь даже моргнуть, лекарь чувствовал жаркое дыхание, щекочущее подбородок, губы, скулу. Осторожно, незаметно отвел правую руку, пытаясь отыскать на земле хоть что-нибудь для удара, но пальцы нащупали лишь труху да рыхлую почву. Зверь же внезапно, вопреки страшным ожиданиям, потерся твердой мордой об его щеку, тонко, почти неслышно заскулил, словно прося о чем-то, и тут же вскинулся, замер с поднятой головой, напрягшись всем телом. Сердце его тяжело билось у самого сердца Ленни, быстро, сильно, отчаянно, так же, как и сердце лекаря, и он забыл дышать, прислушиваясь к четкому, как Песня Боя, ритму. Желтовато светящиеся глаза стремительно приблизились вплотную к его лицу, на бесконечно длинный миг впились жестким взглядом в зрачки. Огненный язык длинно, размашисто прошелся по голой шее, заставив вскрикнуть; протяжный, отчаянный скулеж заметался в широкой мохнатой груди, ударив в ребра. Легко, одним свободным прыжком зверь слетел с Ленни и исчез — внезапно, как и появился, словно растворившись в ночи, из которой пришел. — Ленни! Отзовись! Близкий человеческий крик и отблески пламени среди кустов подбросили лекаря на колени. Он быстро ощупал руку: она была совершенно цела, странный хищник сорвал лишь венок, не оставив острейшими клыками даже царапины. И на плече не было крови, похоже, ночное чудище ударило его просто мордой, а не зубами. Вскочив на ноги и убедившись, что зверя действительно нет, Ленни бросился к людям. Его окружили запыхавшиеся, встревоженные парни с горящими ветками в руках. Теребили, вертели во все стороны, озабоченно переспрашивали — Ильта подняла на ноги всех, крича о страшном злобном хищнике. Целитель заверил, что с ним все в порядке, зверь просто повалял его немного по земле и исчез, издалека услышав топот спасателей. — Посветите мне, — скомандовал Кряж, охотник и сын охотника, опуская горящую головню к земле, — нужно глянуть на следы. — И разочарованно щелкнул языком: — Не видно толком, темно, да и затоптали всё, как жеребцы. — Сунул свой факел Сэлу, похлопал Ленни по плечу и оглядел всех. — Я завтра сюда вернусь, выясню, какой тут у нас хищник балует. Не хватало еще бешеных зверей у деревни заиметь. Ленни почувствовал, как холодные иголки кольнули кончики пальцев, и, давя смутную тревогу, торопливо сказал: — Скорее всего, это одичавшая сука щенков привела где-то под корнями. Вот и набросилась, защищая детей. Ерунда, нечего искать. — И такое может быть, — Кряж покладисто кивнул. — Ну что стоим, други? Лекаря нашего спасли, пойдемте Ильту обрадуем. Да и догулять не мешало бы, веселая ночь заканчивается, костры догорают, пора бы уже и прыгать через них. Чур, мы с Сэлом самые первые! Могучее Священное Пламя, жадно пожрав напитанные солнцем и смолой бревна, поумерило свои пляски; костры превратились в широкие кучи сверкающих, пышущих невыносимым жаром угольев, и лишь поодинокие языки огня лениво вздымались над ними. По знаку Знающего парни подхватили охапки сухого разнотравья и хвороста, сложенные у края опушки, перетащили поближе. Старик самолично бросил по три связки в каждый костер, читая наговор, а когда пламя, получив свежую пищу, с новым азартом взлетело ввысь, благословил Летний Огонь на очищение. Сэл с Кряжем, схватившись за руки, разбежались и залихватски, не останавливаясь, сиганули через все три костра кряду, взмывая как можно выше, не позволив огню коснуться босых ног, чем вызвали бурю хвалебных криков. Желающие очиститься от прошлогодних тягот и обрести новую защиту вплоть до следующего праздника Вершины лета собрались у девичьего костра парами и поодиночке, следя за высотой прыжков товарищей, подсмеиваясь над невезучими, а иногда даже подпрыгивая для разминки. Ильта, в чуть испачканной у подола сорочке, с небрежно повязанным поясом, сунулась было с заботливыми переживаниями к Ленни, но он, успокоив её, отстранился, мягко и настойчиво, не заметив обиженного взгляда и дрогнувших губ, — её звонкий голосок снова, как когда-то, начал казаться приторным и въедливым. В глазах Санди по-прежнему ясно читалась тоска, но даже это не тронуло лекаря. Он ушел подальше, к самому краю освещенного кострами круга, уселся под ореховым кустом. Сегодняшнее ночное празднество нельзя было покидать до рассвета, а ему хотелось побыть одному — щемящее беспокойство колобродило душу и мысли, смешивая расплывчатые туманные догадки. Влажная дорожка, оставленная на шее звериным языком, блаженно зудела и горела, будто ожог от ядовитой сладень-травы, заставляя что-то глубоко внутри сжиматься и подрагивать; пальцы вновь и вновь ощущали шелковистую густоту длинной шерсти. Слабели колени, наливаясь предательской тяжестью, как у изнемогшего бегуна, стоило лишь вспомнить бьющие в грудь удары сердца и крепко прижимающееся железное тело зверя. Или… не зверя? — Кто ты? — обессилев от сумбурного метания мыслей, лекарь потряс головой, будто пытаясь вытряхнуть их оттуда. — Если это ты… Но зачем напал на нас, почему? Что с тобой случилось? Дыхание то всполошенно частило от громких криков прыгающих через костры парочек, то замирало от каменной неразрешимости пугающе-сладкой ночной загадки. В ушах пела свою извечную протяжную песню кровь, деревья плыли в медлительном танце, потряхивая звенящими листьями, захмелевшие кусты тихо стонали откровенными вздохами теплого ветра... Рэлф стоял возле него на коленях, солнце било прямо ему в лицо, желтые глаза смеялись, и Ленни улыбнулся в ответ, протянул руку, скользнул пальцами по широкому подбородку и четко очерченным губам… — Не спи! — резко сказал Санди и тряхнул его за плечо. — Знаешь ведь, в эту ночь нельзя спать — Старые Духи только того и ждут. Ленни потер руками лицо и, моргая, уставился на друга. — Я что, уснул? — Конечно, — проворчал тот. — Не пей больше эту яблочную дрянь. Вот, возьми. Кушать до рассвета нельзя, но пить-то не запрещено, — и он хитро усмехнулся, протягивая небольшой кувшин. В кувшине оказалось молоко, густое, сладкое, еще хранящее легкую погребную стылость. Ленни с удовольствием выдул его до конца и только тогда удивился: — Где ты взял? Не с вечера же запасся? — Домой сбегал, — буркнул Санди, пряча взгляд, — пока ты одиночества искал под орешником. Знаю, ты сегодня с утра голодный, вот и принес. Слушай, — торопливо добавил он, опережая лекаря, не позволяя вымолвить ни слова, — давай все-таки прыгнем по разику! Иначе Старые Духи весь год позади хвостом ходить будут. Ленни, чувствуя, как в груди разливается мягкое тепло, благодарно обнял друга. — Прости меня… Санди потерся носом об его щеку, осторожно высвободился из объятий и кивнул на костры. К багровеющим угольям заботливо добавили новые вязанки сухостоя, и пламя вновь трудолюбиво отплясывало свой замысловатый танец. — Вдвоем прыгаем, или ты сам? Ленни качнул головой, извиняясь: — Сам. Хочу загадать желание. — Хорошо, — верный друг, казалось, ничуть не огорчился. — Я тоже загадаю. Зачем он сказал Санди про желание, которое он и сам еще не понял, лекарь не знал, и чуткая совесть даже успела укоризненно шевельнуться где-то внутри. Но когда Священный Огонь на горячих упругих ладонях приподнял его над собой, он мигом забыл обо всем, задохнувшись от восторга, на мгновение взлетев к самим звездам. Еще несколько быстрых шагов, прыжок — и вновь могучий поток влечет его вверх, осыпая жгучими искрами, забивая дыхание опаляющим жаром. Опять земля, толчок — и… Рэлф смотрел на него горящим взглядом через мощное плечо, стоя по колени в снегу… Ильта хмурилась, и лицо её кривилось в злой гримасе… Чьи-то холодные серые глаза заглянули в самую душу… Омерзительное бледное чудовище вдруг прыгнуло из тумана прямо на Ленни… И ноги лекаря коснулись земли, обычной твердой земли, горячей от близкого огня и такой настоящей. Он отскочил подальше от костра, сгреб в кулак висящие на груди обереги и тяжело задышал: — Что со мной сегодня? Санди куда-то исчез. Ленни, все еще в полном недоумении от привидевшегося, потихоньку отошел к первым деревьям. Бездумно переставляя ноги, углубился в лес не глядя, с головой уйдя в размышления о странных событиях этой ночи... Острый, длинный стон заставил его очнуться. Здесь, вдали от костров, уже было заметно, что темнота потихоньку редеет, обещая скорый рассвет. Осторожно раздвинув ветки, в серой полутьме лекарь увидел два обнаженных тела, слившихся в объятьях. Чувствуя, как запылали щеки, он хотел было отступить, но тут один из целующихся откинулся назад, и Ленни узнал Сэла и Кряжа. Вытягиваясь в струнку, Сэл приподнялся и медленно опустился, тонко вскрикнув, обхватив за шею друга, затем еще и еще раз. Кряж руками сжимал его бедра, с силой насаживая на себя, дышал жадно, громко, и все тянулся губами к шее любимого, к гладкой груди, выцеловывая их, словно кусая, быстро и ненасытно: — Люблю тебя, люблю… — Моё счастье, моя душа… — ладони Сэла скользили по крепким плечам, зарывались в светлую шевелюру, двигался он все быстрее и резче, уже даже не стонал, а кричал высоким рваным голосом, закатывая глаза от удовольствия. В какой-то неуловимый миг Кряж вдруг приподнял его, рванул к себе, прижимая до хруста, и два полных жгучего наслаждения вскрика смешались воедино, пронизывая рассветную прохладу и самое сердце ошеломленного Ленни. Дернувшись, как от боли, он рванулся прочь, подальше от чужой любви, и остановился лишь задохнувшись вконец. Прижался всем телом к толстенному стволу дуба, потерся об него, чувствуя, как неровная кора сладко впивается в возбужденный пах и застонал от разрывающих изнутри чувств: — Да что за... Жаркие, томные волны тяжело катились от ног и груди к низу живота, безжалостно отдавались ударами в напряженном донельзя члене, мошонку тянуло горячей судорогой — и Ленни не выдержал... Кусая губы от пронизывающей дрожи, сорвал с себя пояс, рывком сдернул штаны к коленям и с громким стоном облегчения обхватил ладонью жаждущую плоть... — Совсем с ума схожу, — лекарь погладил ладонью дерево, всё еще благодарно прижимаясь к толстым складкам ствола и тяжело дыша. Прозрачно-жемчужные потеки неспешно стекали по грубой коре, как красноречивое свидетельство его невольного греха. — Прости меня. Пусть это будет моей жертвой тебе и Старым Духам, лесной великан. ...Понять, что вышел из леса, Ленни смог, только когда под босыми ногами влажно чавкнула мокрая прибрежная почва — деревья вплотную подходили к реке. Потянувшись и глубоко вдохнув свежие речные запахи, он устало направился по берегу туда, где в легкой дымке росистого утра начинала куриться дымками просыпающася деревня. — Как там поверье говорит? — поплыл по тихой воде девичий голосок, — Коль веночек утонул, значит, милый обманул. А ты аж к дальним лугам бегала, дурочка, за васильками, чтоб в венке цветы голубые были, как его глаза, . Ленни остановился — похоже, впереди, за камышовыми зарослями, девчонки пускали по течению особенные венки, «на жениха». — Ерунда, — ответил недовольный голос Ильты. — Всё равно мой будет, и плевать на приметы. Лекарь нахмурился и тихо подступил как можно ближе, вглядываясь сквозь частые стебли. Рыжая Мара сидела на корточках у берега, наблюдала за своим венком, сама же Ильта, выпрямившись во весь рост, смотрела невидящими глазами на реку и рвала ногтями побег рогоза. — Сдался он тебе, — вздохнула Мара, морща усыпанный веснушками нос. — Лучше бы на Санди свой пыл потратила, Торнеры хоть богаты. — Торнерам нищая невестка не нужна, и на порог не пустят. Да и сам белобрысый на меня волком глядит. А лекаря окрутить легко, к тому же сирота он, никакая свекровь шипеть над душой не будет. — И живет с того, что люди за леченье дадут, — фыркнула подруга. — А ты деньги любишь. — Ничего, — Ильта швырнула изорванный стебель в воду. — Со мной жизнь у него по-другому пойдет. Пчелами всерьез займется, это немалый доход, трав побольше заготавливать будет на продажу. Да и люди за леченье нести станут то, что нам нужно, а не кто что может. — Так ведь он требовать не вправе, он не тэнн, чтобы плату назначать по своему усмотрению. И не любишь ты его, знаю, у тебя лишь Донат на уме, хотя и женатый он. Ильта пожала плечами: — Глупая ты, Мара. Я с Ленни рядом буду. Ему просить запрещено, но мне-то — можно. Болезни, надеюсь, никогда не переведутся. А жаркую минутку для Доната я всегда улучить смогу, лекарь наш — лопушок доверчивый… — Ну ты и мразь! Резкий, злой голос Санди бичом хлестнул по нервам. Потрясенный внезапным превращением милой нежной девушки в циничную девку, Ленни даже не понял, откуда он взялся. — Рассчетливая дрянь! Но девица не растерялась. Уперев руки в бедра, она недобро оглядела Санди с головы до ног и процедила: — Сам на лекаря рассчитываешь, что ли? Думаешь, не вижу, как ты на него облизываешься? На Сэла с Кряжем насмотрелся или, как кузнец, с мужиком семью завести вздумал? Так у мамки с тяткой разрешения спросить забыл, сосунок. Уж они тебя оженят, ремнем по голой заднице, сразу забудешь, кому прутень свой вставить мечтал. Не в силах больше терпеть, лекарь рванул мягко шуршащие стебли перед собой, выскочил на бережок. Вся троица ошарашенно уставилась на него. — Ленни! — Оставьте меня в покое! — рявкнул целитель и бегом рванулся прочь. На внутренней стороне калитки, зацепленный продетым в щель между досками шнурком-завязкой, висел увесистый кожаный мешочек. Тяжело дышащий Ленни, чувствуя, как начинает звенеть в голове от очередной неожиданности, опустился на колени и сердито рванул тесемку. С тихим звоном на траву выпали с десяток огромных ярких Слез Огня и широкий серебряный браслет. Уже не в силах удивляться, лекарь поднял его, уставился на сияющие чистой голубизной бирюзовые вставки между прихотливо извивающимися серебряными побегами повитицы и перистыми листьями острошлемника. Что-то слабо шевельнулось в памяти, всплыло наверх, обрастая образами и звуками, — оборотень, вольно сидящий на желтых досках крыльца… отвар повитицы и острошлемника в глиняной чашке… «А Слезы Огня, мы ведь за ними шли» — Санди, и неясная тень, вроде бы мелькнувшая за стволами сосен, там, у лесной реки… — Рэлф! — закричал Ленни, выскакивая за ворота. — Это все-таки был ты! Рэлф! Рэлф! Никакого ответа. Оскальзываясь на мокрой от росы траве, лекарь бросился в лес. — Я чувствую, ты здесь, зачем-то следишь за мной. Немедленно выходи! Или ты боишься меня? Тихий, горький смех раздался позади него. Лекарь резко развернулся, уставился в невеселые желтые глаза. — Зачем ты напал на нас ночью? Ты что-то знал про Ильту и молчал? Или тоже чего-то от меня хочешь? Легкая морщинка пролегла между бровей оборотня, но взгляд он не отвел. В янтарных глазах стыла уже даже не печаль, а тоска. — Я лишь надеюсь, — глухо выговорил он. — Что ты видишь меня не как чудовище. Напряжение схлынуло внезапно, словно тяжелый груз на спине обрушился к ногам невесомыми хлопьями. Те же легчайшие, воздушные магические потоки, что помогли лечить Рэлфа, снова играли вокруг Ленни, доверчиво и успокаивающе тычась в ладони. Целитель пару мгновений помедлил, вглядываясь в лицо волка, затем схватил за руку. — Пойдем. Быстрее, — и потащил оборотня в лес. У Камней Силы он опустился на колени, потянув Рэлфа за собой. Еще раз всмотрелся в необычные медовые глаза, затем принялся ладонями собирать росу с шелковой травы, омывая нею обнаженный торс оборотня и нашептывая наговор. Магия, богатая и сочная в этом месте, веселой радугой кружилась вокруг них, Рэлф щурился, чуть улыбаясь, а Ленни, полуопустив веки, тихо наслаждался ощущениями, которые вновь дарило ему тело волка. Закончив, несмело улыбнулся: — Не помешает, ты же воин. — Спасибо, — отозвался Рэлф, не сводя с него глаз. — Хорошее место. Теплая сила для любого мага. — И теплые камни, — засмеялся Ленни и широко зевнул, не в силах сопротивляться наваливающейся усталости: впечатлений для одной ночи было слишком много, и даже особенная магия этого места не бодрила, а наоборот, убаюкивала, как большая урчащая кошка, точно зная, что ему сейчас нужнее. — Это будет очень неприлично, если я сейчас усну? — он зевнул еще раз, пытаясь пошире раскрыть слипающиеся глаза. Сильные руки подхватили его, прижали к твердой и теплой, как магические Камни, широченной груди. — Спи, мой хороший. Я буду охранять твой сон. — Совсем немного... И я не трус... — невнятно пробормотал лекарь, из последних сил держа глаза открытыми. Не выдержав, он всё же уронил голову на грудь волку и, сладко мурлыкнув что-то, провалился в сон.