Сказка лета и зимы

День и в самом деле выдался пасмурным и нежарким — от заполонившего небо бесконечного стада туч веяло свежестью, а в низинах и овражках медленно плыло сизое молоко тумана, в котором приходилось брести по грудь, как в воде. Несмотря на то, что шли они быстро и нехоженым, но коротким, по заверению волка, путем, Ленни почти не чувствовал усталости: Рэлф вел умело, правильно рассчитывая их силы и длительность остановок. Поклажи было мало, заплечная сумка с провизией, ветошью для факелов и веревкой, да и ту оборотень нес на себе, ухмыляясь в ответ на тихий бубнёж возмущенного такой несправедливостью лекаря. Правда, изредка волк все же отдавал ношу ему, а сам, обернувшись зверем, уходил вперед, проверяя окрестности. Видимо, далеко не все места были безопасны, но оборотень хранил невозмутимый вид, и Ленни не задавал вопросов, полностью доверившись опыту исконно лесного жителя. Его больше волновало другое: он шел позади Рэлфа, и никак не мог заставить себя глядеть по сторонам, а не на большое соблазнительное тело, двигающееся с невероятной для человека ловкостью и особым тяжеловесным изяществом. Разговаривать волк запретил — лес надо слушать! — и Ленни целый день молча любовался играющими мышцами его голой спины, чувствуя, как разливается жар по животу и бедрам. Старые детские страхи давно и незаметно растворились в темных закутках души, а вместо них радостным пламенем вспыхнули новые, еще не испытанные, необычные желания: его безудержно тянуло к оборотню, хотелось трогать его, слушать четкий низкий голос, впитывать тепло и запах матово отсвечивающей смуглой кожи, касаться её губами, замирая от восторга... С другой стороны, случившееся вчерашним вечером, когда он, свято считавший себя живущим исключительно доводами разума, в одно мгновение потерял голову, пугало не на шутку — чужак-оборотень имел над ним власть, которой Ленни не мог противиться, и от мыслей об этом тревожным морозцем покалывало между лопаток. Длинный летний день уплывал в небытие, от рожденья до закатного сна, а сбитый с толку лекарь все так же вздыхал и хмурился, размеренно шагая след в след за волком, и никак не мог совладать со своими чувствами. Он не был бы собою, если бы не слушал сухо шепчущий голос трезвого рассудка… и с горечью признавал, что связь человека и оборотня вряд ли продлится долго. Оборотни и люди не бывают парой, никто еще не слышал о таком, и, может, не стоит ему развивать эти отношения — ведь Рэлф, слюбившись с неопытным человечком любопытства ради, быстро наиграется и вернется в свою привычную лесную жизнь, легко забыв мимолетную связь. А он, Ленни, так быстро прикипев душой к нему, не останется ли у разбитого корыта? Но легкомысленное сердце, потрясенное силой и сладостью испытанных ощущений, ликовало и пело, и жадно требовало забыть обо всем, кроме любви, а там — будь что будет! Ответов не было, и некому было дать совет. Целитель отстраненно шел, мало что замечая вокруг, ловя взглядом оборотня и разрываясь на части от противоречивых дум, и то мрачнел и закусывал губу, не понимая, как ужиться с непривычными ощущениями, страхами и надеждами, то тихо улыбался, лелея нечто мягкое, нежное и очень важное, что тонко дрожало внутри, прорастая и расцветая пушистым солнечным зайцем... — Заночуем тут. Рэлф подал знак остановки у подножия одного из первых отрогов Самоцветного Кряжа — невысокой каменной гряды, поросшей корявыми соснами. До темноты было еще далеко, и солнце, будь его видно, еще только спустилось бы к вытянувшимся на добрую треть неба вершинам, но Ленни согласился с выбором волка — густая трава и обилие сушняка сулили спокойный отдых, идти же еще некоторое время и затем в сумерках искать убежище среди холодных горных круч было крайне неразумно. Оборотень быстро осмотрел округу, заодно отыскал удобное место для ночлега, с трех сторон закрытое скалами. Первым делом вырезал ножом широкий пласт дерна перед «входом», отложил в сторону, а ямку вымостил плоскими камнями. На взгляд лекаря ответил сурово: — Для костра. Ты же в своем доме не разжигаешь огонь на половиках. Ленни понимающе кивнул — он тоже любил и уважал лес, кормящий целителей чуть ли не больше, чем пашня, — и принялся стаскивать к убежищу хворост и листья папоротника. Оборотень исчез ненадолго, вернулся весь мокрый, прохладный, с наполненной свежей водой флягой, сунул в ладонь Ленни полдюжины крупных дымчатых топазов. В ответ на благодарность лишь пожал плечами. — В этой нитке, — тронул разноцветные лекарские бусы, — не хватает орехового. Оно объединит зеленое и белое. — Его жесткие ладони бережно обхватили лицо Ленни, пальцы не торопясь погладили бровь и щеку, остановились у виска. — Знающие говорят, эти камешки должны носить те, кто хочет докопаться до истины. Женщинам они даруют долгую молодость. Мужчины обретают мудрость. — Губы коснулись лба у самой кромки волос, легко, будто падающее перышко. — А еще они исполняют мечты и задумки, даже самые невыполнимые. Ленни дернулся и отстранился в смятении — показалось, Рэлф читает его тайные мысли так же легко, как следы на влажной земле. Высвободился, унимая всколыхнувшееся в животе удовольствие от теплых прикосновений, отвел взгляд: — Где ты нашел воду? Я тоже хочу искупаться. — Нельзя, — по лицу Рэлфа пробежала едва уловимая тень, но голос остался ровным. — Вода ледяная, а ты целый день шел. Завтра сведет мышцы — и тебе мученье, и походу конец. — Я не неженка, — отрезал лекарь. Оборотень лишь коротко качнул головой. — Не хочешь говорить, не надо, сам найду. Но отыскать ручей не удалось. Скорее всего, тот протекал не так близко, как казалось, а заходить в глубь скал лекарь не рискнул — с востока ползла темнота, и сумеречные тени, пробудившись от дневного сна, потихоньку вытягивались из трещин и расселин, расплывались неподалеку серой бесформенной мутью. В очередной раз забредя в тупик, Ленни пнул поросший мхом валун и зашипел от боли и разочарования. — Упёртыш ты мой, — низко мурлыкнул сзади негромкий голос, сыпанув волной мурашек от затылка до самых пяток. Знакомые большие руки плотно обняли со спины. — Упрямый мой учитель. — Губы, сухие и горячие, прильнули к месту, где шея переходит в плечо, осторожно потянули кожу. — Так хорошо пахнешь, ма-тэнн, - оборотень потерся носом за ухом лекаря, зарылся в волосы и глубоко задышал. — Чудной ты, клянусь золотухой Всесущего... — Ленни тихонько вздохнул, чувствуя себя нежащимся на теплой печке котом. Раздражение таяло, исчезало легко и непринужденно, словно росинки под утренним солнцем. — Знаешь, что это? — пытаясь отвлечься от охватывающей тело дрожи, провел пальцами по жиле темной вкрапленной породы, змеящейся по светлому боку скалы. — Ммм? — Рэлф оторвался от него, взглянул, потрогал чуть отблескивающую извилистую полосу. — Не скажу точно. В любом случае, это не самоцветный камень. — Угу, — Ленни прижался щекой к вновь обнявшей его руке. — Но все равно необычный. Под действием заклинания воды он становится текучим и очень вязким, словно болотный ил. Если отменить заклинание, снова каменеет. Кэллен вычитал об этом в старинной рукописи, а однажды даже сделал подсвечник, набив такими камешками форму. — Затейливо, никогда не слышал, — пробормотал Рэлф в макушку целителю и прижал его к себе поплотнее. — Но я знаю о бытовой магии очень мало. Ленни утешающе погладил оборотня по плечам, ловко извернулся в объятиях, обвил ладонями затылок под влажными волосами, потянул на себя, улыбаясь от ощущения мощной силы, подвластной его рукам. В сочных желтых глазах теплым огнем светилась ласка. И юный целитель, забывая обо всем, прильнул к желанным губам, тут же втянувшим его в мучительно-горячий, долгий, обезноживающий поцелуй... Темнота таинственно сгустилась и подступила вплотную, стоило лишь язычкам огня заплясать над кучкой сухих веток. В обычные ночные шорохи леса вплелись новые, присущие только горам звуки: громкие щелчки остывающих скал, рокот обвалившегося вдали камня, стон тихо блуждающего в каменных лабиринтах ветерка. Но в защищенном костром и высокими стенами закутке было так уютно и покойно, что после ужина Ленни незаметно для себя самого задремал, свернувшись калачиком на охапке папоротников. Дневная усталость и томная нега после жарких ласк оборотня разом навалились на него, склеивая веки сладким сонным медом. Он несколько раз с трудом открывал глаза, пытаясь посмотреть, как Рэлф мастерит факелы из толстых сучьев и промасленной ветоши, и наконец сон окончательно унес его с собой. Это было дивное сновидение, неспешное и роскошное, — он плавал в настоящем море, о котором до сих пор только читал. Красные и желтые рыбы-птицы парили под ним и над ним, белый песок просвечивал сквозь синюю-синюю воду. Прохладные волны качали его, словно великаны в ласковых лапах, и каждое колебание причудливо пронизывало все тело, собиралось знакомой утренней тяжестью внизу живота. Пена щекотала обнаженную кожу, холодила до отчетливой дрожи, и вдруг ощутив рядом теплую скалу, он прижался к ней спиной, выгибаясь, охватывая её руками. А когда внезапно ставшая горячей волна прокатилась по ногам и коснулась возбужденного паха, громко застонал от удовольствия... И проснулся в объятиях Рэлфа, наткнувшись взглядом на его улыбающиеся глаза. Ни о чем не успев подумать, подался навстречу поглаживающей между ног руке, тяжело задышал, чувствуя, как плотно и правильно влажная ладонь охватила его налитый член, как большой палец порхающе касается головки, и, не выдержав долгой игры, двинул бедрами, скользя в ласкающем кулаке быстрее и быстрее, стремясь поскорей взлететь в бесконечно блаженные небеса... — Это лучше, чем когда делаешь сам, правда? — шепнул Рэлф, когда всё закончилось. Ленни благодарно спрятал лицо на его груди, чувствуя, как загораются щеки. Острый и сложный запах оборотня кружил и без того плывущую голову, мягкие отголоски только что испытанного наслаждения тонкими иголочками прошивали до кончиков пальцев. — Вставай, ма-тэнн, идти далеко, а по горам не поспешишь. — Ты всю ночь сторожил один, — проворчал лекарь, обнимая его за шею. — А ведь договаривались караулить по очереди. Не стыдно? — Услышав насмешливое фырканье, толкнул оборотня кулаком в бок, подумал и легонько куснул в плечо. — Вот тебе! Будешь знать, как обманывать младших! — С хрипловатым неровным смехом выпутался из горячих рук. — Показывай, где ручей, Вредный Волк. Надеюсь, сейчас-то можно помыться? Позавтракав и уложив на место вырезанный вчера кусок дерна, они двинулись в путь. Ходить по горам Ленни умел с детства — отец брал его в походы за горными травами и лечебными веществами лет с шести — и сейчас ловко, будто танцуя, прыгал с камня на камень, успевая и восхититься красотой окрестностей, и спрятать в мешок случайно найденный самоцвет, и выкопать полезный в целительском деле корень. Рэлф с одобрением поглядывал на него, а когда остановились на отдых в тихой зеленой долинке, сдержанно похвалил: — У тебя хороший шаг, неутомимый и ровный. Ты мог бы стать отличным охотником. — Охотников и без меня полно, лучше я буду неплохим лекарем, — махнул рукой Ленни. — А если повезет попасть в университет, стану отличным. О, смотри, это же оборотнево дерево! — он подбежал к растущему среди обломков скал огромному кусту, тянувшему толстые кривые руки-ветки во все стороны, заглянул снизу в крону. — Жаль, еще не созрели… — Оборотнево? — Рэлф, щурясь, наблюдал за гибкими движениями своего Лекаренка. — Да, так у нас называют, — Ленни вернулся к нему, жуя сорванные по дороге стрелки сладкого горного лука. Угостил луком оборотня, уселся рядом, скрестив ноги. — Наверное, потому, что ягоды очень долго висят зеленые и твердые, а затем в один день становятся сочными и ярко-лиловыми. Изменяются неожиданно и быстро, как оборотни в глупых детских сказках. — Он погладил руку Рэлфа, словно извиняясь. — Кое-кто даже боится их есть, а мы с отцом всегда варили варенье, если удавалось собрать. — У нашей деревни их много, — оборотень привлек его к себе, — по весне ветки сплошь в лиловых цветах. Женщины тоже делают варенье из ягод. А еще крепкую наливку, лиловицу. — Склонил голову, вглядываясь в ясные голубые глаза, и добавил: — Тебе обязательно нужно учиться. Наш знахарь, осмотрев Мирэша, подтвердил — у тебя редкий дар. — Ерунда, просто нужно знать, как лечить, — Ленни порозовел, смущенно пожал плечами. — Отец тоже настаивал на университете... Да и мне хотелось бы… Но что теперь! — Он решительно поднялся. — Пойдем, я уже отдохнул. От долинки их путь резко поднялся в гору. Идти стало трудно, приходилось бесконечно перебираться с одной каменной глыбы на другую. Пальцы немели, цепляясь за выступы скал, ноги скользили по лишайникам. Ленни вытирал текущий по лицу пот и в душе благодарил Всесущего за хмурый, как и вчера, день. — Еще немного, — подбодрил его Рэлф, за руку вытягивая на очередной валун. — Скоро ущелье, потом станет легче. Перелезая, перескакивая, подтягиваясь с камня на камень, пыхтя и усердно следя, чтобы не ступить на ненадежный крошащийся краешек, лекарь и не заметил, как они вышли к широкой трещине, глубоко прорезавшей скалистое тело кряжа. Упершись руками в колени и пытаясь отдышаться, он очнулся только тогда, когда Рэлф позвал с другой стороны: — Не мешкай, ма-тэнн. Ленни расширенными глазами оглядел то, по чему только что запросто прошел оборотень: длинные и очень узкие скальные выступы почти смыкались на середине ущелья, оставляя локтя полтора пустоты, через которую легко можно было перешагнуть… Легко, если бы под нею не было пропасти с теряющимся во мгле далеким дном. «Ты сможешь. Это просто. Главное, не смотреть вниз». Как в тумане, Ленни ступил на узкий каменный клык. Края обрыва медленно ушли назад, и он остался один на один с бездной, жадно распахнувшей свою вечно голодную парализующую пасть.