Сказка лета и зимы

Когда наконец все Слезы заняли предназначенные места, лекарь, тихонько раскачиваясь, принялся напевать, положив ладони на рунные узоры: закольцовывающие обережную магию катрены требовали плавной игры голосом. Напоследок ласково погладил кончиком пальца одну из алых капелек: — Какие же красавицы. Когда будем у Храма, нужно поискать их еще — скольким женщинам они помогут, скольким детишкам сохранят здоровье. — Мы называем их Кровью Драконов, — Рэлф напряженно проследил движение лекаревой руки, стараясь не вспоминать, насколько нежными и чуткими могут быть эти сильные пальцы. — У нас есть сказки о драконах, — Ленни снял один из браслетов, на сей раз темных, словно из мориона, и с серебряной насечкой. — Очень древние. О драконьих всадниках и боях в воздухе, об огне из глоток и взаимовыручке. О дружбе и любви, — медленно добавил он, стягивая второй браслет и чуть отвернувшись. — И у нас есть, — отозвался оборотень, незаметно придвигаясь ближе и вдыхая запах, к родной горечи-сладости которого примешивался цветочный дух любовь-травы. — А на взморье, у самого порога Ледяного океана, иногда находят огромные непонятные кости, старые и крошащиеся. — Что ты говоришь? — голубые глаза стали огромными, как небо. — Удивительно! И ни в одной книге о них не упоминается. Как же так, Рэлф, вы знаете о находках, а наши ученые — нет? — Потому что север — обиталище оборотней. И мы не хотим привлекать к себе внимание. — Так нельзя, — тряхнул головой Ленни. — Нужно знать о прошлом нашей земли, нужно и вам, и людям. И я обязательно расскажу Кэллену об этих костях… — он остановился, смутившись, — если ты позволишь, конечно. — Можешь рассказывать. Если он путешественник и ученый, то знает — в наши земли лучше не соваться. И скажи, кто тебе этот Кэллен, что поминаешь его в лад и не в лад? — губы оборотня сжались, прищуренные глаза остро всмотрелись в лицо лекаря. — Друг отца, и после него самый родной мне человек. Они учились вместе и с тех пор тесно дружили. Кэллен часто бывал у нас, помогал бытовой магией — защиту подворья, кстати, поставил именно он. Много рассказывал о диковинных местах и обычаях, а из странствий привозил редкие травы, манускрипты и просто необычные вещи, вроде каменного деревца, которое выросло прямо в глубине горячего южного моря. — Ленни глянул на волка, и в его просветленном взгляде было столько тепла, что Рэлф сощурился еще сильней. — Именно он привил Санди любовь к ночному небу, заинтересовав рассказами о звездных мирах. Он учил нас тому, чему не мог обучить отец, умел объяснить самыми простыми словами непонятное и сложное, и папа был очень рад, когда Кэллену предложили кафедру в университете, — считал, он очень много сделал для науки. А однажды случайно обмолвился, что я обязан Кэллену жизнью. — И от чего он тебя спас? — все еще не мог остановиться волк. — Есть вещи… — Ленни запнулся и поправился: — Существовали вещи, о которых у отца лучше было не спрашивать — отшутится, переведет внимание на иное, намекнет, что нужно учиться думать самому, но ничего толком не скажет. Так что эту тайну папа забрал с собой. А Кэллен никогда не признается... Рэлфа медленно отпускало, и он был уже готов укусить сам себя за вздорную несдержанность. — А ведь он даже не знает, что отца больше нет, — печаль в подрагивающем голосе лекаря казалась осязаемой. — Отправился в очередное путешествие еще осенью, и до сих пор считает его живым. И думает, чем бы порадовать старого друга на сей раз. Он замер, кусая губы, глядя в никуда. Оборотень положил ладонь на загорелое плечо, погладил, осторожно и легко, не зная, как нужно утешать в подобных случаях. Воины-волки переносили смерть близких со стоической сдержанностью, но от Лекаренка веяло такой тоскою, что закаленное сердце Рэлфа дрогнуло от сострадания. — У тебя есть мука? — спросил он первое, что пришло в голову. — А? — вздрогнул Ленни. — Есть… А зачем? — Коржиков испечем. С яблоками. И с медом. — Сладкоежка, — лекарь бледно улыбнулся. — Ну что же, можно и испечь. Завтра в дорогу возьмем, будет чем полакомиться в пути. Волк сжал губы — упорства его ма-тэнну было не занимать. — А оплечья? Ты говорил, магией нужно воздействовать несколько дней. Ленни аккуратно уложил один оберег на другой, поднял на ладонях, собираясь унести в дом. — Это и без меня сделается. Расставлю вокруг амулеты в определенном порядке, и магия будет работать сама. — А если заказчик приедет, а тебя нет? — Не приедет, — мотнул головой лекарь. — Я обереги сам отвезу, так и договорено было, по времени как раз к летней ярмарке поспеваю. — Ярмарка? — насторожился оборотень. — Где, когда? — В Араме. В главном городе княжества, — уточнил Ленни. — Как всегда, в середине лета, после праздника Трех Костров… Ну да, ты же не знаешь. Рэлф, приподняв бровь, задумчиво посмотрел на него, потом спохватился: — Давай займемся коржиками. И этими... буквами... И вздохнул так тяжко, что лекарь не сдержался и фыркнул. — Похоже на птичьи следы, — буркнул волк, осторожно переворачивая страницы азбуки, той самой, что с превеликим любопытством не так давно разглядывал Мирэш, и стараясь не смотреть, как Ленни облизывает пальцы от яблочного сока и меда. — Только бегали птички зачем-то ровными рядами… — Следы! — вдруг охнул целитель, от волнения сминая в кулаке последний кусочек теста. — Рэлф, там же Кряж всё осмотреть обещал. Твои следы! — Какие там следы, — лениво ухмыльнулся оборотень. — Забудь. Не стоит беспокоиться, ма-тэнн. Хотя мне приятно. Лекарь согнулся перед печуркой, задвинул противень с коржиками по маленьким полозкам в дышащее жаром нутро, надеясь, что Рэлф не видит улыбки, не желающей сходить с губ. Человек-волк, которого он знал меньше месяца, непонятно почему стал казаться настолько близким, будто они всю жизнь были вместе, отродясь, годы и годы, а их сегодняшнее неспешное общение сдавалось уютными домашними посиделками, привычными и согревающими, словно тихий огонь в печи длинными зимними вечерами, — и у Ленни сбивалось дыхание от щемящей радости и удовольствия, когда он думал об этом. Вот если бы еще и пальцы не принимались дрожать от едва сдерживаемого желания не просто коснуться твердого горячего тела, а... а... — Начинаем учиться, — сурово прервал свои мысли лекарь, разгибаясь. Рэлф странно вздрогнул и быстро наклонил голову, пряча лицо. — Ученик, сосредоточься. Тебе предстоит тяжкая борьба с неумолимыми чудовищами-буквами, не желающими строиться в слова, — а это не мечом махать перед какими-то назойливыми вражинами. Широченные плечи волка подозрительно затряслись. Ленни, полагая жесткое введение в мир знаний законченным, уселся рядом с «учеником» и раскрыл азбуку на начальной странице. — Запоминай, так пишется самая первая буква, она чаще всего встречается в нашем языке. — Похоже, будто кто-то стоит, расставив ноги, — проворчал Рэлф. Бросил косой взгляд на «учителя», заметил, как дернулись тонкие брови, добавил: — И явно мужик. Лекарь фыркнул и быстренько ткнул в следующую букву. — Это словно я на земле сижу и протягиваю к тебе руки, — опередил его волк. Ленни пришлось строго кашлянуть, чувствуя, как жар заливает щеки — неизвестно, чего там себе придумал оборотень, а вот он увидел совершенно однозначную картинку… — А следующая похожа на твой дом, ма-тэнн. И мы с тобой стоим возле него, обнявшись, — Рэлф полюбовался порозовевшим лицом своего Лекаренка и сам перевернул страницу. — С этой буквы начиналось название корчмы в одном захолустном городке на северной границе, «Три глотки». И именно такой буквой, раскинув руки, висел пьяный на заборчике рядышком. — Да ты насмехаешься! — вскинулся Ленни, и тут же был перехвачен за талию большими сильными руками. Рэлф, увидев закушенную губу и пылающие щеки, тихонько усадил его назад на лавку. — Прости, учитель, — склонил голову. Последние лучи солнца алыми искрами рассыпались по иссиня-черным густым волосам. Мгновенно остывший Ленни, залюбовавшись красотой сочетания яркого и темного, безотчетно взъерошил тугие пряди, пропуская их между пальцами, скользнул в них поглубже, погладил жаркую, чуть влажную кожу. Рэлф вздрогнул всем телом, медленно запрокинул голову, потерся затылком о ласковую ладонь и, не сдержавшись, беззвучно застонал, приоткрыв рот. Лекарь и сам не понял, когда потянулся к этому рту губами, мягко коснулся его, упругого, шершаво-теплого, не то успокаивая, не то пробуя на вкус, — и тут же испуганно отпрянул, когда могучие руки крепко обвили его спину. — Не бойся… — взгляд затуманенных янтарных глаз был необычайно мягок. «Ты трус!» — всплыл в сознании горький крик Санди. — Не боюсь... Коржики поспели, чуешь? Оборотень глубоко вдохнул разливающийся вкусный запах и неохотно разжал объятия. Шагнул следом за Ленни к печке, деловито отодвинул его, присевшего у огня, голыми руками подхватил противень, отставил на стол и застыл над ним, словно задумавшись. — Рэлф, — решился Ленни, глядя на мерцание прогоревших углей, слегка уже подернутых сизым пеплом. — Тебя кто-то ждет дома? — Нет, — оборотень легко опустился рядом, прижавшись плечом. — Почему? Жесткая ладонь коснулась щеки, повернула лицо, заставив взглянуть в серьезные темно-медовые глаза. — Так почему? Оборотень нащупал руку Ленни, поднес к губам, длинно лизнул указательный палец, от основания и до ногтя, не отводя пристального, всё замечающего взгляда. Затем губы обхватили еще один палец, невыносимо медленно втянули в жаркий рот, отпустили, прикусив напоследок, скользнули по твердой ладони, целуя трепетно, легчайшим прикосновением, сдвинули с запястья плетеные браслеты и жгуче прижались к тонкой коже, позволив раскаленному угольку языка вырисовывать неведомое огненное клеймо. — Может потому, что я искал… Кончики пальцев согревающей щеку ладони погладили изящно изогнутую бровь, ласково очертили скулу и остановились, обрисовывая прихотливую линию лекаревых губ. — И только теперь нашел... Синее пламя, взметнувшееся из-под темных ресниц, словно толкнуло Рэлфа, больно продрало по дрожащим от напряжения жилам. Единым движением он встал во весь рост, подхватывая потянувшегося к нему Ленни, невидяще глянул вокруг, шагнул к яблоне и с гортанным стоном опустился в траву. Твердая гладкая косточка на золотистом плече, длинная шея, упругая и соленая, пахнущая лучше всего на свете, нежнейшие губы так близко, что ближе некуда, — получив всё это сразу, одним махом, Рэлф зарычал от рвущего сердце восторга и нетерпения. Прижал дрожащего Лекаренка к земле всем телом, остро желая ощутить его полностью в своих руках, всего, от босых ступней и до макушки, застонал, замирая, желая растянуть мгновенье. Но мальчишка упрямо дернулся, освобождая руки, с силой обнял его, обхватил, словно огненным кольцом, впился пальцами в спину, и всё тянулся губами к его губам, ловя дыхание и сияя глазищами. Что-то невыносимо трогательное вспыхнуло в душе волка из давно теплящейся искры, и он, задохнувшись, со всей мыслимой нежностью накрыл ртом подрагивающие губы, оказавшиеся неумелыми, настойчивыми и жадными настолько, что напряженные бедра тут же сладко скрутили первые судороги, а перед глазами заметались темные мушки. С хрипом оторвав от себя парня, Рэлф стиснул ладонями его плечи, прижался лбом к выступающим ключицам, тяжело дыша и слыша, как под щекой заходится неистовое сердце. — Мой… Никому не отдам… Тяжелый шепот волка ударом отозвался в груди Ленни, пронесся колючей молнией вдоль хребта, свернулся жгучим, тянущим клубком внизу живота. Дикие, нечеловеческие ощущения тугой волной ударили под дых, и он застонал, прерывисто и громко, не в силах в одиночку справиться с ними, забился под тяжким телом, выгибаясь, притираясь готовым лопнуть членом к стальному животу оборотня и давясь сиплыми всхлипами. Рэлф вскинулся, скрипнув зубами, схватил его за руки, жадно выцеловывал запястья и плечи, ходящие ходуном ребра и темные соски, стискивал Ленни руками и ногами, качал по траве, то исступленно врываясь языком в рот, то вжимаясь окаменевшим пахом в твердые ягодицы, целуя-кусая мокрую шею со вставшими дыбом волосками. И наконец прижал спиной к своей груди, выхрипывая на ухо что-то сумасшедшее, протиснул ладонь под пояс его штанов, скользяще обхватил болезненно пылающее, трепещущее, огненно-влажное естество. И Ленни, закатывая глаза, пронзительно вскрикнул, уверенный, что сейчас разорвется на тысячи ликующих кусочков… Жара помаленьку спадала, растворяясь в объятьях вечерней прохлады; синяя ночь неторопливо затягивала небо шелковым плащом с вышитыми звездами. Теряя последние отсветы ушедшего солнца, на западе роились далекие облака, вспухая мягким и сдобным небесным тестом. — Время тянется устало, источая лень, на песочном циферблате размывая тень, — хриплым голосом прошептал Ленни, прикрывая глаза. — Солнце прячется в карманах жадных облаков. Пасмурь… Спите, великаны. Время пауков. — Почувствовал на себе взгляд приподнявшегося Рэлфа, тихо закончил: — Колокольчиков хрустальных ноша нелегка. Было небо, а сегодня — мутная река…* — Песня? — уважительно спросил оборотень. — Наверное. Она записана в старом свитке из руин прадавнего города, чье название уже давно забыто. А песня вернулась к нам... Завтра будет дождь? — Нет. Просто пасмурно. Хорошо будет идти. Созревшее яблоко сорвалось с ветки, и тут же на лету было схвачено Рэлфом. Он понюхал сладко пахнущий прохладный плод и поднес к губам лекаря: — Съешь кусок, подрастешь на вершок. — А съем три куска, подрасту на три вершка, — засмеялся Ленни. Прижал к груди руку с яблоком, дождался, когда оборотень снова уложит голову ему на плечо, потерся щекой о теплые волосы: — Пожалуйста, расскажи про ваш народ. Как получилось, что в мире людей вы стали лишь пугающими сказками? — Старые счеты, — глухо сказал Рэлф. Ленни кожей чувствовал, как неохотно шевелятся его губы. — Много обид и неправды. — Он долго молчал, потом добавил: — Я расскажу. Потом, — и теснее прижал к себе лекаря, словно защищая. Облака расползались по небу, закрывая пухлыми спинами звездные кружева. Бесшумно носились нетопыри, кривыми фигурками прочеркивали полнеющую Луну. Далеко в лесу заухал филин и тут же умолк; нагретая солнцем земля пахла яблоками и спелой травой. Засыпающий ночной ветерок лениво играл страницами забытой на столе азбуки... ------------------------------ *«Колокольчики» (Пётр Каменных)