Сказка лета и зимы

Уже первые пять шагов дались нелегко — словно не сам Ленни, а кто-то за него переставлял деревянные, негнущиеся ноги. Затем он вдруг остро почувствовал, как узка его тропа, в панике глянул вниз, боясь оступиться, и… Бездна потянулась к нему и беззвучно позвала. Тело мгновенно стало вязкой сырой глиной, ненадежной и оплывающей. И еще — очень, очень тяжелой. Ленни уставился в небо, боясь шелохнуться, но от вида плывущих туч стало только хуже — мир дрогнул и заскользил по кругу. Он дернулся, на миг потерял равновесие, бестолково взмахнул руками, как вспугнутая птица крыльями. Мельком заметил вытянувшееся лицо Рэлфа и застонал беззвучно, сознавая, что больше не может сделать ни шагу. До гула в ушах зажмурился, но тут же, словно со стороны, ярко и четко увидел себя, валящегося в пропасть, — напрасно ловящие воздух руки, распахнутые в ужасе глаза, раскинутые ноги... Кувыркающееся тело, все быстрей летящее навстречу вечно жаждущим, алчным скалам... И низкое мягкое небо, равнодушно поглотившее отчаянный крик... Ленни изо всех сил стискивал зубы, пытаясь сдержать дрожь. Пустота под ним пела все громче, разрастаясь и темнея, грузно висла на его мягких трясущихся коленях, тянула вниз. Непосильная тяжесть легла на плечи, не позволяя вдохнуть. Мир за закрытыми веками напряженно звенел и шатался, колебался на тончайшей паутинке, готовый сорваться в стремительное падение. Задыхаясь и трепеща, на последних остатках воли Ленни закусил язык — крепко, беспощадно, без всякой жалости. Ослепительная молния боли насквозь пробила голову, горячо впилась в сердце, вырвав из груди всхлип. Во рту стало солоно и противно. Но разум успел стряхнуть наважденье, вокруг будто посветлело — пустота отдернула лапы, съежилась, затаилась… Ленни сипло вдыхал поглубже, пытаясь успокоиться, собраться с силами. И тут что-то коснулось его лица, непонятное, приятное, бесплотное — неощутимо-легкое дуновение, словно взмах крыльев бабочки. «Иди ко мне… Я жду тебя… Забудь про всё, иди, родной…» Он скорее чувствовал, чем слышал то, что и услышать было нельзя, — не голос, а некое ощущение, далекий, влекущий, мурлыкающий зов, который слышит не ухо, а лишь душа. Так ласковый огонь в домашней печи зовет бредущего сквозь снежные вихри охотника, так безмолвно призывает прохладная синева реки изнемогшего от зноя пастуха. И Ленни, не слишком осознавая себя, но почему-то сразу вверившись уютному призыву, тут же забыл о страхе и легко шагнул вперед, нащупывая ногой путь. Теплые пальцы обвили его ладони, хрипловатый голос мягко прошептал совсем рядом: — Я держу тебя, Лэн. Ты не упадешь. Открой глаза. Лекарь доверчиво повиновался, и Рэлф подбадривающее подмигнул ему, огромный, жаркий и надежный, как нагретая солнцем скала. — Ты продолжай меня держать, — рядом с такой опорой к Ленни быстро возвращалось самообладание, хотя губы еще непослушно тряслись. — Если что, свалимся вместе и будем целоваться до самой смерти. — Люблю твои шутки, — волк довольно сощурился, но в желтых глазах отсвечивало что-то острое и тревожное. — Мы не свалимся. Идем. Смотри только на меня. Ноги сами найдут дорогу. — Знаешь, я должен сам, — вскинул голову лекарь, и Рэлф заметил на тонкой переносице россыпь мелких капелек пота. — Хочу победить этот страх. Ты... просто будь рядом. — Ты его уже победил, ма-тэнн. Иначе лежал бы внизу, мертвый. А ты стоишь и улыбаешься мне. Поверь, для начала это очень много. Доверься мне, храбрый мой. Оборотень дождался согласного кивка и повел Ленни за руку, подшучивая и отвлекая, при этом двигаясь так расслабленно и вольно, словно они всего лишь гуляли по лесной тропинке. И только сойдя с тонкого "мостика" на широкую надежную скалу, подхватил опускающегося на камень Лекаренка, прижал к себе и пару раз неровно вдохнул-выдохнул, трогая губами взмокшую темноволосую макушку. — Прости, я виноват. Забыл, что люди боятся высоты. — Он чуть отстранил его и заглянул во все еще бледное лицо: — Но почему ты промолчал? Ленни поджал губы, опустил глаза: — Неважно. Спасибо за... — Важно, — Рэлф приподнял его подбородок, провел пальцем по нежной, не знающей бритвы коже. — Мне станет легче, если буду знать, от чего тебя беречь. — Решил, что осилю, — вздохнул целитель. Прямо взглянул на оборотня: — Думал, не поймешь такую малую слабость. Рэлф даже отступил на полшага от неожиданности. Затем сгреб Ленни за плечи, подтянул к себе. — Ты. Всегда. Говоришь. Чего. Боишься, — зарычал прямо в лицо, тряхнул так, что мотнулась голова. — И когда нужна помощь. Глупо этого стыдиться. Не слышу ответа! — Ничего я больше не боюсь, — буркнул покрасневший лекарь и принялся вырываться. — Кончай уже кудахтать надо мной. Пошли дальше. — Сначала договорим. Обещай, что не будешь ничего скрывать! Ленни недовольно уставился на глядящего в упор волка. Но затем голубые глаза смягчились, и он улыбнулся своей светлой, быстрой улыбкой: — Обещаю, чего там… И тут же строптиво добавил: — Но не вздумай считать, что я слабак и мне без конца нужна помощь. — Не вздумаю, — едва сдержав улыбку, Рэлф снова прижал его к себе, чмокнул в висок и прошептал, касаясь губами пылающего уха: — А если мне нравится, что ты слабее меня, хороший мой? Нравится защищать, беречь, трястись над тобою? — Говорю же, ты странный, — обескураженно буркнул притиснутый к волчьей груди Ленни. — Но не получится у тебя, только посмей надо мной потрястись! Рэлф откинул голову и расхохотался, с облегчением чувствуя, что холодные когти испуга за Лекаренка только сейчас разжались окончательно. — Да здесь целая гора съехала, — задрав голову, Ленни разглядывал беспорядочное нагромождение серых валунов, размерами от сундука до деревенского дома. Полузакрытый упавшими камнями, на склоне обширного плоскогорья мрачным черным глазом зиял арочный вход в Храм. — Так и было. На месте, где мы стоим, вода прорезала ущелье. Оползень его завалил. — То есть Храм был внутри горы? Как же в него входили? Рэлф окинул взглядом исполинскую осыпь. — Думаю, в давние времена его просто накрыло обвалом. Потом речка промыла себе дорогу. А когда ущелье стало слишком глубоким, вся эта куча камней сдвинулась и рухнула в него, снова открыв вход. — Может, это и к лучшему, что Храм простоял закрытым, — задумчиво сказал Ленни. — Посмотрим, что в нем сохранилось. Кэллен почему-то считает, что после ухода прежних хозяев то немногое, что осталось в их святилищах, было попросту разграблено людьми. Большинство артефактов, стоящих нынче немалых денег, сделаны Ушедшими, а не былинными магами невероятной мощи, как сейчас утверждают Знающие. И манускрипты, подаренные Храмами, на самом деле спрятаны учеными в Смутные Века, когда наука наказывалась и преследовалась… Рэлф слушал его вполуха, пристально оглядывая окрестности. Чутье опытного охотника и воина шептало об осторожности, но что его разбудило, волк понять не мог. Всё вокруг было обычным и спокойным, даже полное отсутствие мелкого зверья не настораживало — похоже, валуны еще не устоялись и временами смещались, распугивая желающую поселиться здесь мелкоту. Ветер дохнул едва заметным запахом тухлых яиц, напомнив Рэлфу, что недалеко отсюда, в долине с пестрыми полосатыми скалами ворчат и пузырятся горячие источники, щедро переливая теплую воду из своих ослепительно белых широких каменных чаш. И он тут же отвлекся, с улыбкой предвкушая, как после Храма поведет туда Лекаренка купаться, и там, среди потрясающей дикой красоты наконец разденет его догола и будет долго смотреть, а затем неспешно касаться — губами, пальцами, всем телом — гладкой пахучей кожи, везде, в самых потаенных местечках, и именно так ласково и настойчиво, как до исступления, до сладкой боли в напряженных бедрах хотелось все последние дни… На пороге Храма тревога вновь неприятно заскреблась в груди. Оборотень присел и коснулся пальцами гладкого каменного пола. — Что? — Ленни любопытно сунулся через его плечо. — Совсем нет пыли. Хотя должно быть в ладонь. — Ааа… Так и есть. В Храмах не бывает грязи и пыли, и никто не знает, куда она девается. Не бойся. Рэлф хмыкнул, придержал норовящего проскочить вперед Лекаренка и первым вошел в полутьму длинного узкого коридора. На ходу нащупал на поясе огниво, но оно не понадобилось — стены внезапно стали разгораться белым, как день, светом. Потрясенные «исследователи» замерли, во все глаза разглядывая невиданное диво. — Так тоже должно быть? — очень тихо спросил волк. Ленни качнул головой, заворожено глядя на светящийся ровный камень. — Уходим отсюда. — И не подумаю. Скорее всего, это нечто вроде светильников, Рэлф. И то, что до сих пор этого никто не видел, ни о чем не говорит - Храмы далеко не все изучены. Он протянул руку и без опаски дотронулся до стены. Холодный огонь под пальцами замерцал, закружил цветными всполохами и помчался по коридору веселыми радужными потоками. — Тронь и ты. Под широкой ладонью оборотня свет завертелся нежно-зелеными кольцами, вспыхнул краснотой и снова стал белым. — Жаль, нас только двое. А то проверили бы, не на нашу ли магию откликается Храм. Она у нас разная, вот и цвета не одинаковые. Не стой камнем, Слишком Осторожный Волк, пойдем, неужели тебе не интересно, что там внутри? — Нисколечко, — буркнул Осторожный Волк, но на всякий случай очень тихо — чтобы Слишком Любознательный Лекаренок не услышал. Коридор расширился и раздвоился, переходя в круглые низкие залы. Оглядев непонятные знаки, вспыхнувшие на стене у развилки, оборотень и лекарь шагнули направо. Здесь факелы тоже не понадобились — широкие полосы светящегося камня вперемешку с полосами белого металла поднимались по стенам до самого сводчатого потолка. Зал был почти пуст — лишь по обводу тянулось сплошное непонятное возвышение с ровной поверхностью, а посередине на широком постаменте стояла каменная арка, охватывающая испещренное черными знаками огромное, невиданных размеров зеркало. В нем четко отражались крупная фигура Рэлфа и гибкая — Ленни, но что-то подсказывало волку, что перед ними вовсе не зеркальное стекло, а умелый обман — изредка блестящая поверхность едва заметно вздрагивала. — Даже не подозревал, что рядом с тобой смотрюсь заморышем, — фыркнул Ленни и обошел зеркало сзади. — Рэлф, оно прозрачное, я вижу тебя отсюда! — воскликнул он. — Какая странная вещь... И черных знаков не видно, арка словно совсем пустая. Он вынырнул из-за зеркала, вгляделся в сияющую поверхность, осмотрел арку и осторожно тронул пальцами то место, что, как плоский грибной нарост на дереве, выпячивалось с правой стороны постамента. Длинный, неслыханный ими доселе звук заполнил пещеру — словно большой барабан вдруг мягко и протяжно запел. Рэлф рванул лекаря, прижал к себе спиной, обхватив поперек груди, в другой руке сжимая выхваченный нож. Но нападения не последовало, лишь по всей длине арки зажглись тусклые желтые знаки и странный звук прозвучал еще раз. — Что бы это ни было, кажется, я заставил его ожить, — тихо сказал Ленни и успокаивающе погладил оборотня по бедру. — Отпусти меня, мой самый лучший защитник, Храмы не причиняют вреда людям. — Это твой Кэллен так думает, — буркнул волк, прижал Лекаренка еще теснее, жадно поцеловал под ухом и наконец с неохотой отпустил. — Смотри, один знак отличается от других. Рисунок на самом верху арки, похожий на лодку с перекрещенными веслами, действительно был крупнее остальных и сиял нежным голубым светом. — Понять бы, что это значит, — вздохнул Ленни. — Ни о чем таком Кэллен не говорил. И Храмы, по его рассказам, большие и просторные, а здесь два небольших зальчика. Но как он обрадуется, когда узнает про нетронутый Храм! Лишь бы всё это не растащили до его приезда. — В эту часть Кряжа ходят редко, — успокоил волк, — возможно, здешние тайны и уцелеют. Волна смутного беспокойства снова накатила на него, даже начало казаться, что через подошвы сапог передается почти неощутимая мелкая дрожь. Рэлф встряхнулся, украдкой оглядываясь, и облегченно дернул углом рта, когда светящиеся символы на арке погасли. Заинтересовавшись бесформенной кучей у дальней стены зала, подошел поближе. Куча оказалась горой каменной пыли, будто ровно перемолотой в жестоких жерновах, а стена над ней больше всего напоминала недавно закрывшуюся рану — Рэлф, понимая, насколько это невозможно, все же готов быть отдать полхвоста, если камень в этом месте не был свежим, тонким, молодым. И это не добавляло волку спокойствия. Ленни же, с неуемным любопытством чуть ли не обнюхав всё и без конца бормоча что-то под нос, потащил оборотня в другой зал. Здесь неожиданности начались с порога: едва они ступили на широкий белый круг на входе, целитель вскрикнул: — Рэлф, ты светишься! И заворожено оглядел собственные руки, переливающиеся жемчужным светом. Оборотень мрачно кивнул, стащил Лекаренка с круга и не отпускал, пока тщательно не осмотрел всего, с ног до головы, не слушая возмущенных возгласов. Убедившись, что призрачное свечение не принесло вреда, покачал головой: — Скорей бы убраться отсюда. Но Ленни, смеясь и укоряя его в нежелании оказать помощь науке, не спеша принялся осматривать непонятные предметы, громоздящиеся у стен, иногда замеряя их растопыренными пальцами, пока не добрался до шара, лежащего в самой большой из длинной вереницы золотистых чаш. Шар казался слепленным из похожих на соты кусочков полупрозрачной черной слюды, и в его тускло блестящей поверхности отражались световые полосы со стен. Но стоило лекарю дотронуться до ободка чаши, как шар засиял изнутри благородным розовато-серым светом. Ленни погладил кончиками пальцев одну из гладких сот и воскликнул: — Рэлф, он теплый! И словно мурлыкает. — Что ты все руками хватаешь, — заворчал волк, придвигаясь поближе. — Будь я твоим наставником, давно бы тебе их связал за спиной. — Да не бойся же ты, я чувствую, никакой опасности в нем нет! Дотронься, почувствуй, он словно говорит что-то. Глаза его сияли таким счастливым восторгом, что Рэлф не выдержал, чуть улыбнулся и прижал ладони к шару, рядом с ладонями своего ма-тэнна. …Горький ветер бешено ударил в лицо. Он оттолкнул опустевший колчан и победно взревел, вскидывая руки в бушующее небо: последний дротик насквозь пробил шею красного, пригвоздив к ней драконорыцаря. — Аррааай!!! Издыхающий зверь бился в судорогах, стремительно терял высоту, но еще пытался управлять полетом, спасая хотя бы одного из хозяев-друзей. Горячие потоки урагана швыряли его, как щепку в водовороте, бросая с крыла на крыло и переворачивая. Юный оруженосец чудом держался в седле, откинувшись назад, изо всех сил упираясь ногами в стремена. Сквозь рваные клочья дыма он видел, как бугрятся мышцы на голых руках юнца, тянущих поводья, как тот кричит что-то неслышное в громовом реве боя, широко раскрывая рот. Красный дернулся в последний раз, предсмертным усилием распахнул крылья и все быстрей заскользил вниз, кругами, к берегу, прямо на плюющиеся лавой мелкие кратеры. Оруженосец все еще упрямо боролся за свою жизнь, прижавшись к драконьей спине, тело выгибалось тугим луком, готовым лопнуть от напряжения, но на чеканном лице явственно проступал чистый, смертельный ужас. Он саданул шпорами Роха так, что крылан возмущенно рявкнул. «Догнать красного!» Ветер жестокой вьюгой завыл в ушах — Рох сложил крылья и понесся навстречу земле, умело рассчитав точку перехвата. Он бросил ремни упряжи и выхватил нож, изготавливаясь — времени будет лишь на один удар. Умница-крылан на мгновение притерся к боку падающего дракона. Он ухватил шарахнувшегося юнца за ворот кожаной туники и широко взмахнул ножом. Натянувшиеся петли защиты мгновенно лопнули под острой сталью, хлестнув по предплечью, красный словно провалился вниз — и руку рвануло тяжестью чужого тела… Расправленные крылья с гулом поймали огненный ветер, Рох плавно набирал высоту. Он рывком втащил пленника на седло и глумливо оскалился прямо в ярко-голубые, огромные от потрясения глаза: — Штаны сухие? Ты мне еще послужишь, раб! Арррааай!!! ...Белый прозрачный свет мягко лился отовсюду, наркозный аппарат ритмично чавкал мехом, нагнетая кислород, попискивал датчик кардиомонитора. Он провел обтянутым латексом пальцем по ресницам пациента, проверил челюсть — отпадает свободно, можно действовать. Тихонько зажужжала манжета тонометра. Его руки привычно ввели в рот больному клинок ларингоскопа, начиная интубацию. Бегло изучив показатели аппарата, он прижал головку фонендоскопа к груди пациента и, убедившись, что трубка стоит правильно, зафиксировал её повязкой. И наконец поднял глаза, чувствуя, как волна дрожи возбуждающе лизнула спину. Хирурги уже приготовили поле и ждали его, держа на весу затянутые в перчатки руки. И он словно с головой окунулся в смеющийся, горящий, темно-желтый, как лучший мед, взгляд любимых глаз, окутавший такою жаркой лаской, что ноги сделались ватными. «Вечером… непременно сегодня вечером», — подумал он, чувствуя, как губы под маской расплываются в улыбке, и тихо сказал: — Ваш пациент готов, сэр.* …Земля тяжко содрогнулась и поднялась вверх огромным черным кустом, безжалостный грохот с силой ударил по ушам. Что-то дробно застучало по каске, мерзко свистнуло у самого виска. Он забросил на бруствер пулевик, намерился выпрыгнуть и вдруг мельком заметил на дне траншеи скорченную фигурку, закрывшую голову руками. Подался назад, рухнул на колени, схватил дрожащие тонкие пальцы. Небесного цвета глаза бессмысленно глянули из-под края каски. — Цел? Так живи, щенок! Хватай жизнь, грызи её зубами, ставь раком и трахай! Используй на всю, ничего не бойся, пока она есть! Он тряхнул пацана за плечи и, недолго думая, жадно впился ртом в белые сухие губы, кусая их, грубо толкаясь языком внутрь. Парень вдруг зарычал, кусаясь в ответ, в голубой эмали глаз вспыхнула искра сознания. Он оторвался от горького рта, жадно вбирая ноздрями нежный запах тела, слышный даже сквозь солдатский пот, застонал от знакомой горячей боли в паху. Толкнул ясноглазого в плечо кулаком: — Так чего застыл, малец? Вперед! Или ты хочешь жить вечно?! …Свежий и очень соленый воздух густым потоком ворвался в легкие, бриз вцепился в спутанные волосы, оттягивая голову назад. Он повел глазами вокруг — от обрыва у их ног и до самого края мира плясали взбесившиеся фиолетовые волны. Сзади раздались крики и злобный вой. Ему не нужно было оборачиваться, он и так знал — хорты радуются окончанию погони и предвкушают месть. — Боги дали нам только такую свободу! — окровавленная большая рука протянулась к небу и волнам, затем сжала его плечо. Родные, шалые, желтые, как Запретное Пламя, глаза горели отчаяньем и решимостью одновременно. — Мы вместе? Он жадно окинул взглядом сиреневое небо — ноздреватая краюха голубой луны грузно висла над безумствующим океаном, точно такая, как в ночь их первой встречи. И он расхохотался, задыхаясь от дерущей горло соли, и последним усилием решительно обхватил изуродованными пальцами протянутую жесткую, мозолистую ладонь: — Я всегда с тобой! Мы так и войдем в новый мир — вместе! Обнимай меня, Та'арр! ...Ленни отдернул ладони от мерцающего красным шара, тяжело дыша. Поймал потрясенный взгляд расширенных глаз Рэлфа и безотчетно прижался к твердой груди. — Что это было, родной? Ты тоже что-то видел? - Рэлф не узнавал свой голос, таким скрипучим и резким он был. — Дда, — прошептал Ленни. — Словно я внутри другого человека, не меня и меня одновременно. И там был ты, и мы приготовились умереть вместе… Оборотень встревоженно заглянул ему в лицо, но про свои видения говорить не стал. — Как думаешь, что шар нам показал? — И знать не хочу, ма-тэнн. Но если ты сейчас не уйдешь отсюда добровольно, я потащу тебя на руках. Хватит. Пусть здесь разбираются другие, у кого побольше опыта в таких делах. Тихонько пропел невидимый колокольчик, и в ближайшей чаше что-то тонко звякнуло. Рэлф схватил лекаря за руку, но тот вырвался и выудил из чаши небольшой предмет. — Не стоило его брать. — Это дал мне Храм, — очень серьезно сказал Ленни. — Я чувствую. И возьму это себе, чем бы оно ни было. На его узкой ладони лежала грубо вырезанная из полупрозрачного зеленоватого камня звезда с семью неровными широкими лучами и продетой сквозь маленькое отверстие цепочкой из белого металла. Полюбовавшись игрой света на гранях лучей, Ленни решительно надел храмовый дар на шею. — Буду в Араме, попробую выяснить, что это такое. Не делай хмурое лицо, Рэлф, я знаю, вреда мне она не принесет. — Он вздохнул, окинув взглядом зал, и примирительно сказал: — Я только быстро осмотрю все до конца, вдруг найду что-то знакомое. И мы уйдем, честное слово, мой Волк, я же вижу, как ты мучаешься. Напоследок Ленни приложил ладонь к светящейся стене коридора, будто прощаясь с Храмом. Рэлф посмотрел на радужные переливы, с облегчением выдохнул и шагнул в проем выхода. Навстречу ему стремительно рванулась черная оскаленная пасть, и громадная лапа с выпущенными кривыми когтями распорола воздух в хищном замахе… ----------------- * Фраза якобы впервые сказана Уильямом Мортоном, изобретателем эфирного наркоза. Говорят, по традиции в американских больницах наркотизатор, усыпив пациента, обращается к хирургу с теми же словами. **За помощь в медицинском аспекте искренне благодарю уважаемого Kalech MD