Сказка лета и зимы

Ленни раздраженно ворочался, не в силах отогнать мрачные мысли и уснуть. Он давно перебрался с неудобного воза под него, расстелив на теплые камни дерюжку и спрятавшись от едкого света почти полной Луны, но сон все не шел. Что-то беспрестанно и тонко царапало изнутри, досадное и невыразимое, гонящее прочь душевный покой. Краем уха прислушиваясь к тихим ночным звукам — похрапыванию соседей, далекому бормотанию, стуку шагов обходящих торговые ряды стражников — он без конца перебирал в уме вчерашний день, и понимал, что ничего не может решить. Как отнестись к случившемуся у борцового помоста? Кто он на самом деле, огромный сильный оборотень с неожиданно чистой улыбкой? Человек, у которого за внешностью сурового воина прячется доброта и душевность, или все же зверь, не желающий при случае сдерживать свою звериную сущность? Ленни барахтался в мыслях, как заяц в силках, и запутывался все больше. До сих пор он видел только тепло, льющееся на него из желтых диковатых глаз, и тем страшнее было углядеть в них бессердечный холод и жестокое равнодушие, пусть и направленные на другого человека, по большому счету вполне заслужившего наказание. «Но не такое же… — отчаянно думал лекарь, кусая губы. — Можно было наказать дурака словом, не калеча его так жестоко… — Он в очередной раз перевернулся на другой бок и тяжело вздохнул. — Хотя… такие люди не понимают слов, и признают лишь грубую силу. Над самыми проникновенными и справедливыми словами они только посмеются. И как в таком случае наказать охальника и грубияна? — Он вздохнул еще раз. — К тому же, он явно не беден, а хороший целитель быстро восстановит изуродованную руку. Пару месяцев детинушка не сможет заниматься своим ремеслом, но калекой не останется. Так что Рэлф не слишком серьезно его покарал... Но ведь так нельзя! И сколько еще такой нерассуждающей жестокости живет в его душе? Чем и как она может выплеснуться в следующий раз? Понимает ли он, что люди живут по совсем другим законам, чем оборотни, и то, что он сделал, непозволительно для нас?» Ленни сильнее зажмурил горящие от усталости веки и свернулся клубочком. Мысли продолжали беспомощно метаться, смешиваясь и заглушая друг друга. Иногда среди них вдруг возникало лицо Рэлфа, то ласковое и улыбающееся, то отстраненно-холодное и безжалостное, и целитель вскидывался в полудреме, словно от боли. А потом наконец стало тепло и уютно, и он незаметно уснул… — Что это у тебя? — спросил Санди, заглядывая другу через плечо. Ленни рассматривал лежащие на ладони крохотные алые стружки, найденные им на дерюге утром. — Понятия не имею, мусор какой-то, — Ленни отряхнул ладонь. — Ну что, пойдем? — Я сказал отцу, что помогу тебе с книгами, но… — Санди дергано пожал плечами и окинул взглядом ближайшие возы. — На самом деле мне нужно кое-куда… В университет, ну, ты понимаешь… — Он слегка покраснел, затем тряхнул головой, словно решившись на что-то. — Если отец вдруг спросит, прикроешь меня? — Не люблю лгать, ты же знаешь, — Ленни растерянно нахмурился. — Но ради такого дела… Ты бы поговорил с ним всерьез, Санди? Неужели он не поймет? Или давай вдвоем? Друг торопливо помотал головой, скривившись: — Я сам, Ленни. Не вмешивайся, не надо. А тебе, может, и в самом деле нужно помочь? Много ты книг на этот раз менять будешь? — Донесу, не беспокойся, — успокоил его лекарь. — Тем более, что хочу еще походить по некоторым книжникам, нужно кое о чем узнать. Ты беги, не задерживайся. Санди дотронулся до его плеча, всмотрелся в глаза, словно желая что-то сказать, но раздумал и, кивнув, исчез в толпе. Ленни же, торопливо прогнав смутные мысли о вчерашнем и помахав Сэлу, согласившемуся присмотреть за его возом, завязал мешок с книгами и вскинул его на плечо. В самой большой книжной лавке Арамы Ленни с отцом всегда встречали очень радушно, обменивая изученные книги на новые. К тому же Титус, влюбленный в книги хозяин и главный пользователь своего заведения, обладал широчайшим кругозором и привычкой строго хранить тайны своих покупателей. К нему и решил обратиться лекарь, желая разузнать хоть что-нибудь о полученном от Храма подарке — полупрозрачной звезде с зеленоватыми гранями и странной цепочкой. — Не говори мне, откуда она у тебя, — предостерегающе вскинул ладонь Титус, когда они наконец остались одни и Ленни снял с шеи звезду. — Не хочу терзаться — у меня сейчас нет средств предпринимать какие-либо поиски, я все вбухал в новые печатные машины. Но, Ленни, зато как быстро они работают, не поверишь. Скоро книги станут доступны всем без исключения, и, думаю, что… — Он засмеялся и оглянулся, словно боясь ляпнуть глупость прилюдно. — Думаю, что даже те глуповатые истории о страстной любви красоток и добрых молодцев, которые сочиняют менестрели для услады слуха скучающих жен богатеев, станут записываться и печататься для всеобщего чтения. Да даже детские сказки! Даже перечни способов готовки еды! — Он не выдержал и рассмеялся, широко раскинув руки. — Ты понимаешь, что это значит, лекарь? Все те богатства, что передаются сейчас лишь от избранных к избранным, будут доступны всем желающим их получить! — Кто-то захочет читать рассказы о чужой любви? — усомнился Ленни, улыбаясь — восторг Титуса передался и ему. — Еще как! Да хоть моя жена, уже вся извелась в ожидании! — воздел руки торговец. — К тем книгам, что печатают сейчас, я так ее и не приучил. — Он сокрушенно поцокал языком и, став серьезным, внимательно оглядел лежащую на ладони лекаря звезду, не делая, тем не менее, даже попытки дотронуться до нее. — Боюсь, не смогу тебе помочь, — подумав, сказал он. — Никогда и нигде не встречалось мне упоминание о таком. Даже в самых старых трактатах. И надеюсь, у тебя хватит сообразительности не искать сведений у тайных торгашей древними амулетами. — Он остро взглянул на Ленни, затем потер щеку, размышляя о чем-то. — Впрочем, впрочем… Не оскудела земля наша людьми знающими. Пожалуй, тебе нужно расспросить старого Илию. Никому из ныне живущих не ведомо об артефактах столько, как ему, хотя, полагаю, он забыл уже больше, чем нам вообще известно. — Ты говоришь об Илии Зрящем? Я думал, он давно умер. Как его отыскать? — Жив он, жив. Правда, стал похож на бесплотную тень, но помирать, похоже, не собирается. А найти его дом… Дам-ка я тебе своего ученика в проводники. Иначе заплутаешь, старик не захотел переехать в новый город и остался в своем старом домишке в трущобах у самой реки. Книги пока оставь здесь, потом заберешь. — Спасибо, — с чувством поблагодарил хозяина повеселевший лекарь. — Только еще одно скажи… — Он помялся, не зная как рассказать, чтобы не возбудить излишнего любопытства. — У меня было видение… можно сказать, сон. Будто люди лечат внутренние хвори каким-то загадочным способом, совсем без магии. Они, похоже, разрезают крепко спящего человека и исправляют повреждения особыми инструментами. Я знаю, такого не бывает, — торопливо добавил он, смущаясь от нелепости своих мыслей, — но там, во сне, я был совершенно уверен, что это возможно, и даже знал, как это можно сделать. И вот меня не покидает мысль: а если это и вправду допустимо, и мы просто давно потеряли эти знания? Титус, как и любой успешный торговец, обладал даром понимать покупателей с полуслова. Вот и сейчас он коротко кивнул и исчез между рядами книжных полок. Вернулся с небольшим ящичком, в котором лежала завернутая в полотно довольно потрепанная книга. — Полагаю, это то, что тебе нужно, — слегка задыхаясь, проговорил он. — Сказки Увечного Лекаря. Эта рукопись переписана двести лет назад со свитка библиотеки одного из забытых городов юга. Считается самыми настоящими детскими сказками, выдумками человека со слишком буйным воображением, и ценится лишь как старина. Но когда ты сказал о людях, лечащих без магии, я сразу вспомнил, где читал подобное. Бери, — торговец протянул ящичек Ленни, — и если найдешь что-нибудь полезное, то, клянусь чернильницей Всесущего, людям невероятно повезло, что ты родился на свет. — Сколько за нее? — спросил лекарь, с трепетом разглядывая темную обложку книги в обрамлении сероватого полотна. - Я куплю, даже если она очень дорогая. — Изучишь и вернешь, — сказал Титус. — Единственно, будь осторожней, листы уже стали хрупкими. — И, поймав взгляд лекаря, сухо усмехнулся: — Не удивляйся. Я даже хочу, чтобы ты ею с успехом воспользовался — когда мне было десять, я потерял брата-близнеца только потому, что в далеких предгорьях, где мы тогда жили, не нашлось лекаря-мага. Нано, вертлявый паренек чуть помладше Ленни, вел его закрученными улочками Приречья и без конца тарахтел о какой-то ерунде. Но лекарь почти не слушал его, снова задумавшись о Рэлфе. Как хорошо было бы, если бы они не подошли к тому проклятому помосту в нехорошую минуту! И где и как теперь искать оборотня, чтобы объясниться? А вдруг… — лекарь даже остановился от страшной мысли, — вдруг обида, нанесенная детиной, по волчьим меркам значительно больше, чем по человеческим, а он, Ленни, даже не задумался над этим? И Рэлф больше не захочет даже разговаривать с ним? — Чего встал, братец, — засмеялся Нано, — уморился, что ли? Так уже почти пришли, вон его домишко, видишь, с яблоней у калитки. — Спасибо, что довел, — пробормотал Ленни, прогоняя невозможные мысли. — Хоть и прожужжал мне всю голову, что мои пчелы по весне. Ученик ухмыльнулся, развел руками. — Такой уж я уродился. Слушай, — он переступил с ноги на ногу, — а ты назад дорогу сможешь найти? А то мне тут… нужно… — он покраснел, как давеча Санди. — Тут неподалеку девчонка одна живет. Нравимся мы друг другу, но Титус не часто меня к ней отпускает, дескать, успею намиловаться, сейчас науку постигать надо. А я на ярмарке вчера прикупил ей кое-что, отдать хочу, чтоб не забывала меня. — Он заговорщицки подмигнул целителю. — Пусть хозяин думает, что я с тобой хожу, а я пока… Ну, если ты не против, конечно. — Не против, — немного грустно усмехнулся Ленни. — Беги, я вернусь сам. — Если придешь раньше, подожди меня за пару домов от книжной лавки. Не то Титус вообще меня никогда никуда не пустит, — радостно закричал Нано, уже изо всех сил припустив назад по улице. — Спасибо, друг! — Только недолго, — предупредила лекаря худенькая немолодая женщина с тщательно запрятанными под головной плат волосами. — Слаб он уже долгие разговоры вести, хотя и не кажет виду. А если что плохое собрался поведать, так лучше и вовсе не смей ходить, слышишь? — Я лишь спросить хочу, — заверил ее Ленни. — Да я бы и не посмел чем-то расстроить Илию Зрящего, поверьте, уважаемая. Женщина сурово всмотрелась в его глаза и кивком позволила войти к старику. В большой низкой комнате причудливо пахло бумагой и кожей бесчисленных книг, старыми пергаментами, свежестью недалекой реки. Жаркий ветерок раздувал кисейные занавески, по городскому обычаю прикрывающие открытое окно. Тонкий и белый, похожий на стебель шелковой травы старичок в кресле на колесиках благоговейно вгляделся сквозь очки в покачивающуюся на цепочке храмовую звезду. — Даже не надеялся, что воочию увижу ее… — Вы знаете, что это? — сердце Ленни радостно подпрыгнуло и застучало вдвое быстрее. Старик улыбнулся бесцветными губами. — Как сказать, молодой человек. Но прежде чем отвечу, позвольте спросить, откуда она у вас? — Храм Ушедших дал, — подумав, решил не таиться лекарь. Похоже, Илия мог многое объяснить. — Живой Храм! — ахнул старик, выпрямляясь в кресле. — Они еще остались, я знал, я чувствовал это! — Он с торжествующей улыбкой глянул на Ленни, затем, погрустнев, сказал очень мягко: — То, что вы держите в руках, юный целитель, я знаю лишь по описанию. Давным-давно, еще в глубокой молодости, на раскопках древней гробницы мне попал в руки неимоверно старый свиток. Тот клочок, что я прочел, едва угадывая выцветшие буквы Старого Языка, рассказывал о Стремнине Ветров, амулете в виде зеленоватой звезды с семью лучами, даруемой Храмами лишь немногим магам. Он умолк, размышляя, но Ленни нетерпеливо выдохнул: — И что же он может? — Не знаю, — еще мягче произнес Илия, с сожалением глядя на юношу. — Свиток рассыпался в пыль прямо у меня в руках. Я больше ничего не успел прочитать. Ленни понурил голову. — Мальчик! — негромко окликнул его Зрящий. — Ты пригорюнился напрасно. — Он улыбнулся светлой, прозрачной улыбкой бесконечно старого человека. — Впервые за много веков Храм дал Стремнину Ветров человеку — тебе. Тебе и предстоит узнать, что она такое. Потом напишешь трактат. — Старик задумчиво пожевал губами. — Людям нужны новые знания, а он будет единственным в своем роде. Понимаешь ли ты всю меру ответственности, юный целитель? — Понимаю, — твердо сказал лекарь. — Я буду очень внимателен, обещаю. Старик внезапно закашлялся, прижимая ладонь к груди. Вбежавшая на шум женщина в головном плате глазами показала Ленни на дверь. — Может, я смогу помочь? — спросил он ее, хотя и чувствовал свою несостоятельность — старческое угасание тела было неподвластно магам. И, поймав взглядом отрицающий жест, поблагодарил Зрящего от всей души и тихо вышел, оставив на маленьком столике у двери с десяток серебряных монет — жилище величайшего знатока артефактов современности было переполнено духовной роскошью, книгами, но мирским, обыденным богатством в нем, к сожалению, и не пахло. «Я иду уже слишком долго», — подумал Ленни, неуверенно оглядываясь. Кажется, погрузившись в размышления, он однажды свернул не туда, и теперь совершенно не понимал, в каком направлении идти. Покружив по одинаково замусоренным тесным улочкам со свисающим поперек прохода серым от ветхости бельем, он понял, что окончательно заблудился, и остановился, намереваясь дождаться какого-нибудь прохожего и спросить верный путь. Но вокруг не было ни души, и лекарь, постояв немного, решил спуститься к реке и уже оттуда попытаться выйти к верхнему городу. Он успел пройти две полого спускающиеся кривые улицы, как на него наскочила растрепанная девчушка лет пяти, в грязном платьице с надорванным подолом. — Дядя, дядя, помоги! Ты же лекарь! — срывающимся голосом запросилась она, хватая его за руки. На неумытом личике слезы проложили светлые дорожки. — Там мама на землю села и стонет. Помоги, у неё ребеночек будет! — Не плачь, маленькая, — Ленни погладил ее по голове. — Я помогу. Показывай, где твоя мама. Девчушка потащила его в ближайший переулок, завешенный застиранными простынями. Побарахтавшись среди них, лекарь наконец выбрался в полутьму кончающейся тупиком улочки и, не увидев никого, спросил: — Где твоя мама, детка? Но девочка исчезла, будто ее и не было. Зато от веками нечищеных глухих стен домов отделились несколько серых теней. — Смотри, кого Лисси привела! — неприятно хохотнула одна из них. Ленни быстро бросил взгляд назад и, увидев, что возле закрытого развешенным тряпьем выхода тоже маячит коренастая фигура, отступил к стене, прижавшись к ней спиной. Тени подступили ближе, превратившись в оборванцев с угрюмыми лицами. — Ну-ка, выкладывай, что имеешь, да поживее, сопляк! — осклабился ближайший грабитель. На Ленни пахнуло отвратительным смрадом гнилых зубов и немытого тела. — Тогда мы подумаем и, быть может, не порежем тебя ни разу, уйдешь таким же красавчиком, как и пришел. Если будешь себя хорошо вести, само собой, и выполнять все, что добрые дяди тебе прикажут. — Обойдетесь, — резко сказал целитель, стараясь не выказать страха. — Да и нет у меня ничего. Дайте дорогу! — Брыкается, — умильно хихикнул самый низкий и плотный оборванец и выхватил откуда-то тускло блеснувший нож. — Что ж, лекаришка, знать, придется тебя наказать по-правильному. Жизни поучить, как старших почитать, как на просьбы отвечать, тварь ты чистенькая и холеная. — А потом, после учебы, ты нам всем еще и на кожаной флейте сыграешь, красотка, и не по одному разу, коли не понимаешь по-доброму, — процедил долговязый тип с перекошенным и изъеденным гнойными язвами лицом и попытался схватить Ленни за плечо. Лекарь изо всей силы коротко ударил его носком сапога по голени, а сам скользнул вдоль стены в сторону. Долговязый взвыл и схватился за ногу. Остальные ринулись на целителя, толкая друг друга. И тут что-то огромное, тяжелое и стремительное обрушилось на них сверху, прямо с крыши. То глухие, то хлесткие удары перемешались с криками боли и проклятиями, топот ног и хрипы завязли в тишине мрачного тупика, и почти сразу все закончилось. Рэлф молча исподлобья глядел на Ленни, стоя над поверженными в грязь четырьмя грабителями и держа в руке скрученный в жгут зеленый шейный платок. — Ты… — только и смог выговорить лекарь. Взгляд его упал на расплывающееся красным пятно на боку оборотня. Шагнув к нему, Ленни осторожно задрал рубашку и осмотрел рану. — Кто-то успел тебя полоснуть. Подними руку и не двигайся, — приказал волку, быстро совместил в нужном порядке браслеты и принялся заговаривать длинный, щедро сочащийся кровью, но неглубокий с виду порез. Однако кровь, несмотря на все старания, не унималась. Вглядевшись в рану, лекарь сощуренными злыми глазами осмотрел лежащих в беспамятстве "молодцев" и решительным пинком перевернул долговязого на бок. Из руки, спрятанной под телом, выпал засиявший бледной голубизной широкий нож. — Карналейская сталь! Ленни лихорадочно напряг память, вспоминая сложнейшие катрены, выученные от отца и не записанные ни в одной из лекарских книг, настолько сложной игры голосом они требовали, — раны, нанесенные заговоренной при ковке голубой сталью, никогда не закрывались без особых заклинаний, и раненый человек обычно тихо и просто умирал от потери крови. Рэлф безмолвно повиновался каждому его приказу. Лекарь не глядел ему в лицо, но ясно чувствовал, что он улыбается. Несмотря на заклинания, порез продолжал слегка кровоточить. Ленни, отобрав у волка платок, попытался посильнее стянуть края раны полотном и зашипел: — Ты покрасоваться передо мной решил? Мог бы использовать свой волчий зов, глядишь, и не было бы этой паскудной царапины. — Глупыш ты мой! — Рэлф свободной рукой быстро погладил его по голове. — Хочешь, чтобы про оборотней снова заговорили — я ведь не собирался их убивать? — Я свой, — буркнул Ленни, закрепляя концы повязки. — И не глупыш, кстати. Он быстро и четко проговорил последнее заклинание, складывая пальцы над раной сложным знаком, сердито посопел и мягко обнял Рэлфа, утыкаясь лицом в голую, удивительно приятно пахнущую шею. — Спасибо тебе, волк. — Вот так бы и не отпускал никогда, — проворчал Рэлф, сунувшись носом в волосы Лекаренка и кожей шеи чувствуя его несмелую улыбку. — А рана — ерунда, заживет, как на оборотне. — Правильно говорить «как на собаке», — назидательно заметил Ленни, уже улыбаясь до ушей. Подышал еще немного оборотневым запахом — напряжение отпускало, по телу разливалась приятная слабость. В объятьях волка было так уютно и тепло… надёжно… защищённо... — Но что с тебя возьмешь, дикаря. И прекрати лыбиться так счастливо — иначе решу, что ты намеренно нарвался на клинок!