Новые горизонты

Прошёл ноябрь. В декабре разгулялась зима. Снежной пеленой затянуло всё вокруг: деревья, дома, дороги и тротуары – всё оделось в белоснежные кружева. Выходить на улицу теперь было сродни пытке – мороз обжигал и щипал, сбивал дыхание. Я была счастлива и несчастна одновременно. Каждый день я виделась с Алёной на работе. «На работе только работа», - говорила она мне. И мы делали вид, что как и прежде совершенно далеки друг от друга. Как разительно изменялась Алёна: из мягкого, заботливого и нежного человека она в один миг превращалась в суровое, вечно недовольное создание. Но работа есть работа. А работой Алёна дорожила. Я узнавала её всё лучше. Иногда после работы, если не было очень холодно, мы гуляли в парке недалеко от моего дома. Каждые выходные я приезжала к ней в гости. Она накрывала для меня стол, не такой уже торжественный как в первый раз. Мы устраивались в мягких креслах и под сопровождение тихой музыки болтали обо всём на свете. Иногда я просила Алёну сыграть что-нибудь на пианино и, когда она садилась играть, весь мир исчезал, я сидела погружённая в эти магические звуки. Алёна рассказала, что это пианино досталось им по наследству – сам инструмент конца девятнадцатого века. И потому она очень трепетно к нему относилась. Рассказала мне Алёна и о своей семье. Как-то мы сидели с бокалами горячего кофе. За окном крупными белыми хлопьями валил снег, и мне вдвойне было приятно сидеть в тепле и пить горячий напиток. Я сидела в кресле, поджав ноги. Алёна даже в домашней одежде – футболке и джинсах – умудрялась выглядеть элегантно, изящно расположившись в кресле рядом со мной. - А где сейчас твой брат? – поинтересовалась я, вспомнив, что Алёна часто упоминает о брате. - Вадим? – Алёна удивлённо посмотрела на меня, но ответила, - Он живёт с семьёй относительно недалеко отсюда. - Вы не часто видитесь? - Видимся часто. Но общаемся редко. Я непонимающе смотрела и Алёна пояснила: - Вадим работает у нас, поэтому видимся мы довольно часто. Но общаться, - женщина вздохнула, её взгляд обратился к чашке кофе, - Он человек семейный. Жена, двое детей. Времени свободного нет. - Странно, - не переставала удивляться я, - Отчего-то я вас на работе не видела никогда вместе. - Ничего странного, - пожала плечами Алёна, - После того скандала в фирме, он предпочитает поменьше обращаться ко мне. Мне стало не по себе – я поняла, что несмотря на подчёркнуто равнодушный тон, эта тема как открытая рана. - Прости, - виновато улыбнулась я. - За что? - Ну, я не хотела напоминать тебе ни о чём плохом. - Да, ладно, малышка. Она с улыбкой на лице, потрепала меня по голове и поинтересовалась моей роднёй. Я выложила ей всё. И про маму, которой до меня и дела нет, и которую за всю мою жизнь волновало только как нас накормить и одеть-обуть. И про папу рассказала, и про его завод, на котором он работал всю мою сознательную жизнь, рассказала и про его нечастые загулы с друзьями на рыбалке. И про Олесю рассказала – про бесконечную вереницу парней, которые за ней ходили ещё со школы, и с каждым годом эта армия поклонников всё росла и росла. Говорить о Сашке я не стала – знала, что это лишь расстроит Алёну. Поэтому попросила её рассказать о детстве. Росла Алёна с бабушкой в деревне. Потому что, после рождения Вадима, все силы родителей были направлены на сына. Совсем маленьким Вадим был очень болезненным, его таскали от врача к врачу, а на Алёну ни времени, ни сил не оставалось. Перед тем как она пошла в школу, её вернули в город. Вадим к этому времени уже окреп здоровьем. Только вот сама Алёна ни к своему отцу, ни к матери не относилась с такой теплотой как к бабке. Она и плакала, и закатывала истерики, но назад в деревню её никто не собирался возвращать. Она пошла в школу, а годом позже ей наняли репетитора английского языка и отдали в музыкальную школу. Времени тосковать по друзьям не было. Поэтому и смерть бабки она пропустила мимо. А когда узнала, долго не могла поверить. Ей казалось, родители зачем-то хотят сделать ей больно. Но больно не было – Алёна верила, что, когда она снова приедет в деревню, бабка встретит её как и раньше пирожками с капустой и парным молоком от соседских коров. Поехала в деревню Алёна много позже, когда ей было уже 14 лет. Конечно же, никто её пирожками не встречал. И вот тогда-то она осознала, тогда-то она поняла. И прорыдала едва ли не сутки подряд. С тех пор деревня для неё почти святое место. Училась она в школе, не хватая звёзд с неба. Круглой отличницей не была, застряла где-то посередине между твёрдыми четвёрками и пятёрками с натяжкой. Поступила в институт. А вскоре, когда ей исполнилось двадцать лет, в автокатастрофе погибли её родители. И тогда они с братом с трудом выучились, совмещая учёбу с работой. Трудности и страдания сделали из неё того, кем она была сейчас – крепкого человека, твёрдо знающего себе цену и умеющего добиваться поставленных целей. Рассказывала мне Алёна и об увлечении музыкой. Ещё с детства она заслушивалась различными пластинками. А в студенчестве, когда она только поступила в институт, в их группе сложилась компания. Вместе учились, вместе гуляли. Кто-то из них играл на гитаре, Алёна играла на пианино. У них сложилось трио – гитара, пианино и вокал. Вроде бы мы были такими разными: она любила классическую литературу, я могла читать только журналы; она предпочитала русскую кухню, а я любила что-нибудь экзотическое, ну в крайнем случае – японскую; она любила живопись, а я больше восхищалась фотографией. Но мне было с ней интересно. Я словно бы читала книгу с ярким описанием другого мира. Красивого, загадочного. Наверное, нас с Алёной можно было назвать хорошими подругами. Если бы не одно «но»… Я хотела её. Боялась этого, но хотела. Мне хотелось сидеть рядом с ней так, чтобы наши руки соприкасались. Когда она была совсем рядом ко мне, я сходила с ума от желания прикоснуться к ней. А ещё лучше – целовать её. А ещё… мне хотелось увидеть её без одежды. Хотелось взглядом скользить по обнажённому телу. Но Алёна держала дистанцию. С того момента, как я побывала у неё в гостях впервые, ни одним словом и ни одним действием она не позволяла себе ничего лишнего. Я бы подумала, что она и не стремится, если бы не её взгляды. От них буквально бросало в жар. Иногда мы смотрели друг на друга голодными, прожигающими насквозь, взглядами, и тогда, казалось, мир перестаёт существовать. Взгляды взглядам, но никто не делал первого шага. Алёна, по всей видимости, ждала чего-то от меня. А я… я боялась ей даже намекнуть. Не то что уж сделать что-то. Чем дальше шло время, тем я отчётливее понимала, что никакого замужества не будет. Я просто не смогу выйти замуж за Сашку. А Сашка тем временем злился и обижался. Наши отношения не то что дали трещину, они просто стали рассыпаться в пыль. Я видела его всё реже. Этому способствовало как моё собственное нежелание, так и его работа. В наши редкие встречи мы даже не находили, что сказать друг другу – всё сводилось к банальным «как дела» и «всё в порядке». А то и вовсе Сашка смотрел на меня волком. Мы не говорили друг другу о расставании, я молчала об изменах. Но озвучивать всё это и не требовалось – всем было и так понятно. Мама несколько раз устраивала мне промывания мозга, чтобы этот самый мозг встал у меня на место. - Сашенька самый подходящий для тебя муж, - уверяла она меня, - Где ты найдёшь ещё такого. И не пьёт, работящий. Я только раздражённо отмахивалась. Вскоре на меня ополчилась и Олеся. Как-то в один из будних вечеров в середине декабря она заглянула ко мне в комнату. Я только-только пришла с работы и уставшая валялась с книжкой и бутербродом на кровати. - Вера, - сестра тихо вошла в комнату, - Я хочу с тобой поговорить. - О чём? – я могла и не спрашивать, потому что знала тему разговора. - О тебе и Саше, - Олеся присела на краешек кровати рядом со мной. - Я не хочу об этом говорить, - отрезала я и демонстративно уставилась в книжку. - Вер, мы все волнуемся. Всё было так замечательно. Я имею в виду вас с Сашей… Скажи, у тебя на работе кто-то есть? - С чего ты взяла? – я подняла глаза на сестру. - Только слепой или идиот не заметит этого. Как ни странно, но сегодня Олеся обходилась без обычных для неё криков или гневных высказываний. Она была спокойна. Может быть чуть взволнована. И в её глазах читалась искреннее участие. Она вновь оказалась той самой сестричкой, которой я могла когда-то доверить любые тайны. - Даже если и есть, то что? - Давно ты встречаешься? Я мысленно прикинула, стоит ли вообще продолжать разговор в таком откровенном ключе. Олеся тронула меня за руку. - Вер, на новой работе ты чуть больше полугода работаешь. Поэтому не можешь встречаться с ним дольше этого времени. Неужели ты хочешь перечеркнуть из-за каких-то полгода всё ваше с Сашей прошлое. Ведь ты Сашу знаешь чуть ли не с пелёнок. - Олесь, по моему, я сама могу решать, стоит мне быть с Сашей или с кем-то ещё. - Ты его любишь? Вопрос прозвучал неожиданно для меня. Я толком не была готова даже сама себе ответить на этот вопрос, не то что уж озвучивать Олеське. Я сглотнула ком. Взгляд обратился к разукрашенному морозным узором окну – где-то там Алёна. Что она делает? Может быть думает обо мне? Это было бы здорово. Я почувствовала, как при мысли об Алёне моё сердце забилось быстрее. Ответ пришёл сам собой. - Да, я люблю этого человека. Олеся долго смотрела мне в глаза. Что она хотела там прочитать – бог её знает. Мне было трудно выдержать этот взгляд. Вроде бы она и не корила меня, не обвиняла ни в чём, вроде бы и хотела мне добра. Но я всё равно ощущала давление. - Подумай хорошенько, Вер. Ты можешь разрушить одно, но стоит ли этого то, что ты хочешь создать с тем, другим. Сестра поднялась и, не оборачиваясь, вышла из комнаты. Дверь тихонько закрылась и я осталась одна в гнетущей тишине. И вроде бы мы с ней поговорили не на повышенных тонах, но я ощущала горький привкус невысказанных упреков. Готова я была признаться в любви? Да, с моих губ уже слетали неосторожно эти слова. Но сейчас. Осознанно. Подойти и прямо сказать: Алёна, я люблю тебя всем сердцем. Неужели я чувствовала это? Да. Я чувствовала это. Я не могла точно сказать, что именно. Я не могла сказать, насколько долго будет жить во мне это чувство. Но вот что я могла сказать точно: я и дня не могла прожить без Алёны, за эти несколько месяцев она стала мне ближе и дороже, чем все вместе взятые. Если это можно назвать любовью, значит я любила.