Время всякой вещи под небом

Изломанное тело Зиэйри остывало на каменных плитах подземелья. Стремительно стареющее тело в этом мире, не защищенное больше порталом. Рядом лежал сияющий клинок, потемневший от крови. Было тихо. Только взметнувшаяся во время боя пыль беззвучно оседала на многовековые плиты и бездыханные тела гитиянки, и кровь застывала на полу, расползалась все дальше, к носкам сапог и подолам плащей. Райан сидела на корточках рядом с Зиэйри. Женщина смотрела, как угасает жизнь в длинных чужих глазах, как расслабляются сведенные судорогой пальцы. Когда Зиэйри перестала дышать, Райан медленно вытащила из складок ее одеяния серебряные осколки. Они таинственно мерцали в полумраке, такие жалкие, ничтожные на вид куски серебра, из-за которых Райан пришлось покинуть деревню, пришлось зарываться туда, куда ей совсем не хотелось. Она держала осколки в руках, а еще один осколок, теперь Райан знала, подергивался возле сердца, под старым шрамом, оставшимся еще с детства, с той самой ночи, когда погибла Эсмерэль. «Как же мне надоело, до смерти надоело все это дерьмо!» — Она… она мертвая, да? — прошептала Шандра за ее спиной. Шандра Джерро. Райан нахмурилась. Внучка таинственного чернокнижника, осколки древнего меча, гитиянки, лусканцы, Тень и усиливающееся осознание того, что все это не случайно — все смешалось, точно в безумном водовороте, и смысл мелькал совсем рядом, только протяни руку — но он ускользал каждый раз, как Райан пыталась до него дотянуться. — Мертвая. — Фарлонг поднялась на ноги, потерла пульсирующий болью шрам через одежду. — Больше не шевельнется. — Тогда, может, пойдем отсюда? — Нишка нервно оглянулась и дернула хвостом. — Мне тут ужасно не нравится. Райан здесь тоже не нравилось. На стенах и на потолке она видела особенные иллефарнские фрески — Фарлонг не могла их не узнать. Рядом с Западной Гаванью, в двух часах ходьбы, стояли полузатопленные руины, оставшиеся со времен расцвета империи Иллефарн. В детстве Райан часто ходила туда, из любопытства, подавляя в себе страх перед руинами. И фрески помнила наперечет. Вот и здесь, в этих руинах, Райан узнавала изображения. Дварфы, люди и эльфы вокруг сияющего дерева, взявшись за руки. Вот изображение огромного существа, уничтожающего многочисленных врагов. Эти же фрески были и в руинах в Топях Мертвецов, и они вызывали в Райан безотчетный страх. Сами руины внушали Фарлонг неуютное чувство в животе — словно внутри нее свернулся холодный клубок змей. В этих развалинах всегда казалось слишком тихо, слишком мертво, и каждый шаг, каждое движение отдавалось звонким эхом, беспокоя многовековое безмолвие давно погибшей цивилизации. В руинах, Райан знала, никогда не было места нежити — в Топях Мертвецов жили разве что кочевые племена людей-ящеров. Но все равно ей всегда казалось, что ее присутствие тревожит сонный покой тех, кто давно уже покинул землю. А иногда, совсем изредка, до Райан доносилось эхо множества тонких голосов. Казалось, что бесплотные голоса поют в вечной темноте, то затихая, то возникая вновь, и от этого становилось особенно жутко, и еще почему-то очень грустно. В гробовом молчании путники покинули подземелья, вышли под ночное звездное небо. Был разгар лета, и земля еще оставалась теплой, нагретой дневным солнцем, и пахла замечательно — горячими травами и цветами. Лагерь решили разбить здесь же, между скалами и камнями — чтобы огонь не заметили с подножия гор. Спать укладывались тоже молча, лишь изредка поглядывая на Райан Фарлонг. Однако у всех хватило такта не задавать лишних вопросов. Все улавливали напряжение, исходящее от Фарлонг, и просто ждали, когда она заговорит первая. Все понимали, что Райан нелегко. Не каждый же день ты узнаешь, что у твоего сердца застрял осколок древнего серебряного меча, настолько важного, что ради него гитиянки устроили целую охоту. Райан коротко приказала всем ложиться спать и вызвалась дежурить первой, хотя Касавир возражал. В бою Райан не была серьезно ранена, но осколок в груди мог сместиться, когда Зиэйри магией потянула его на себя. Однако Фарлонг только покачала головой, и Касавир не стал спорить, хотя вид у него сделался недовольный. Дождавшись, когда смолкнут разговоры и закроются слишком жалостливые и слишком любопытные глаза, Райан достала со дна сумки все осколки и разложила их перед собой на траве. Бесполезные куски серебра. Сколько крови из-за них пролилось? А сколько еще прольется? Молодая женщина угрюмо коснулась шрама на груди через одежду. Тот неприятно пульсировал и отдавался болью при каждом движении. И болеть обещал еще долго. Слишком сильно Зиэйри рванула осколок внутри груди магией. Лечебная припарка и наговор Касавира лишь слегка ослабили дискомфорт, но боль не утихла. Помимо боли, в груди теснилась обида напополам со злобой. Дэйгун не мог не знать, что в ней сидит осколок, не мог не знать, откуда взялся этот уродливый проклятый шрам. Поэтому он выгнал ее из Западной Гавани прочь, спихнув ей в руки еще один осколок. Отправляя ее в Невервинер, Дэйгун явно рассчитывал на то, что дочь не вернется. Потому что на самом деле, когда Райан покидала деревню, она уносила не один осколок, а два. Глаза защипало, и Райан упрямо потерла пальцами переносицу. Не хватало еще разреветься, точно ребенок, которому в день Ярмарки Жатвы отец не купил дорогущий, привезенный из самого Невервинтера желтый медовый леденец. — Эй. Тонкая рука обвила Райан за плечи. Нишка уселась рядом, заглядывая в глаза женщины. — Ты почему не спишь? Я же сказала, что подежурю одна, — проворчала Райан, не скрывая раздражения. Не хотелось ей, чтобы кто-нибудь видел ее слабость. Даже если это тот, кому она безотчетно доверяет. — Да хватит тебе. На весь лагерь слышно, как ты соплями умываешься. Заснешь тут. Райан хмуро ухмыльнулась. И она, и Нишка прекрасно знали, что соплями здесь никто не умывается. — Славно, уже улыбаемся. Вот и хорошо. Кончай киснуть, а то ты становишься похожа на Шандру. Райан косо посмотрела на тифлинга, и та тяжело вздохнула в ответ. — Слушай, понятно, конечно, что найти в себе лишнюю деталь — это неприятно, обидно и всякое такое. А с другой стороны — ну и что? Люди с кусками арбалетных болтов в теле всю жизнь живут, и еще дьявол знает с чем — и не переживают. Ты-то чего так расстраиваешься? Ну, ежели сильно невмоготу теперь так жить — сходишь к жрецам Ильматера, из тебя вырежут эту дрянь, будешь на цепочке носить. Ну правда же — такая ерунда. — Дело не в этом, Нишка. Дело в том, что мой отец знал об осколке. Знал и ничего мне не сказал. Тифлинг картинно закатила глаза. — Ну а если бы и сказал — что, все по-другому как-то сложилось? — Тифлинг приобняла женщину чуть сильнее, погладив тонкими пальцами напряженное плечо. — Нашла из-за чего тут слезы лить, в самом деле. У меня вот вообще рога на голове — и с ними куда неудобнее, чем с твоим осколком. Знаешь, сколько я милых платьев своими рогами порвала, когда пыталась их напялить? Райан громко засмеялась. Бишоп у костра заворочался и пробормотал что-то на счет тупых баб, но Фарлонг не обратила на него внимания. Нишка проказливо улыбнулась и потрепала женщину по коротко остриженной голове. — Не даешь мне пожалеть себя нормально, — фыркнула на нее Райан. — Нечего себя жалеть. Лучше меня пожалей, я тут самая обделенная. А теперь давай-ка уж я покараулю, а ты пойдешь и отдохнешь немного. Толку от тебя сейчас, дорогуша, никакого.