Слова излишни

Сам по себе факт, что Медик куда-то повел его, только его, наедине, уже заставлял сердце биться учащеннее, периодически сжимаясь. По сравнению с этим волнение, которое Хэви испытывал перед тем, как зайти в лазарет, было даже не волнением, а так, нервишки пошаливали. Яркое закатное солнце окрашивало лучами красными оттенками все, до чего дотягивалось. Медик щурился, сняв очки, которые, по-видимому, только мешались, и свернул куда-то за базу. Пулеметчик послушно следовал за ним по пятам и изумленно распахнул глаза, увидев уцелевшую лестницу, ведущую на крыши. Судя по всему, ее притащили сюда недавно, и явно не просто так. - Идем, - бросил через плечо немец, проворно забираясь наверх. Хэви сглотнул. В его мозгу появилась мысль, что он гораздо тяжелее Медика, настолько тяжелее, что лестница может не выдержать. А разбушевавшееся не в ту сторону воображение вообще услужливо подсунуло ему картину расколотой пополам крыши под весом незадачливого русского. - Ну же, Хэви, вперед! Пришлось лезть. Ощущая себя Годзиллой или, на худой конец, просто великаном, Пулеметчик подошел к лестнице, взявшись за края дрогнувшей рукой, и медленно, шаг за шагом, принялся приближаться к цели. Медик на втором этаже не остановился, потащив его к следующей лестнице, еще выше… И к тому моменту, как Пулеметчик забрался на крышу, вдоль позвоночника предательски текли струйки пота. Но стоило ему кое-как доковылять до присевшего у трубы немца, как страх отступил. Перед ним открывался прекрасный вид. Солнце, за день проделавшее долгий путь, устало готовилось слиться с горизонтом, чья граница едва была различима, скрытая полосой деревьев. Густой лес вдалеке тянулся вдаль и вдаль, сколько хватало взгляда, а где-то справа его разрезала пополам тонкая блестящая речка. Никаких зданий. Никаких людей. Только серая полоса дороги, приукрашенная черными черточками столбов, скрывалась вбок за деревьями, вела непонятно куда. Свежий ветер трепал волосы, оглаживал по лицу. Улыбка сама заиграла на губах, Хэви повернулся уже к Медику, чтобы хотя бы просто посмотреть на него, залитого закатными лучами, но осекся. Открытый чемоданчик лежал сбоку от доктора. Сам немец привычным движением устроил у себя на плече скрипку, настоящую скрипку, переливающуюся лакированным боком и черными вырезами по обе стороны. На пробу Медик провел смычком, и звук запевших струн под его пальцами показался Хэви самым прекрасным на свете. - Итак, - подал голос врач, отложив смычок, но не инструмент. – Тебе надо петь. Гласными. Ты же помнишь, вчера у тебя получалось. Это разработает голосовые связки. А я… так, за компанию. Чтобы ты не стеснялся. Пулеметчик таращился на него во все глаза. Он не просто стеснялся – он прямо-таки чувствовал, как пылают щеки, как пересохли губы. Способность выдавить хоть писк показалась невозможной, и не только из-за немоты. По-видимому, Медик уловил это, потому что взял смычок и обаятельно улыбнулся ему: - Ну же. Давай. И заиграл. У Хэви, кажется, остановилось сердце. Да что уж там – кровь застопорилась, застыла, и мурашки пронеслись стадами. Он не знал названия этой мелодии, не знал, что ему петь, не знал, что это, но это было так… волшебно, так восхитительно, что сил не было ни на что. А затем они появились. Сразу, много-много сил. Медик приоткрыл глаза, усмехнувшись уголком губ, и чуть качнул головой, мол, чего ты ждешь. Пулеметчик поморщился, боясь испортить эту прекрасную музыку своим мужицким ревом, но ослушаться не смог. Он ужасно сфальшивил первой же гласной и испуганно замолк, но доктор тут же поменял тональность, и второй раз Хэви подал голос немного уверенней, слыша, как его негромкую гласную тут же подхватывает какая-то тема. Каждый его звук, который он старательно тянул, как мог, Медик продолжал сам, дополняя, украшая яркими красками, декоративными узорами, какие мороз рисует на окнах. Он плел музыку из ничего, как паук плетет паутину, и Пулеметчик совершенно забыл о времени. Есть только они – один его звук влечет за собой импровизацию на скрипке, а от одного вида Медика со скрипкой на крыше на фоне темнеющего неба хотелось кричать еще громче. Он сам не понял, когда уже перестал задумываться о том, что именно произносит. Он отдавался этой музыке без остатка, изумляясь, когда Медик продолжал его звук именно так, как ему хотелось, словно читая мысли. Он не видел ничего вокруг, и, наверное, если бы в этот момент Синие решили бы захватить базу, он бы и не заметил. К черту этих Синих. Что он, Синих в жизни не видел?.. Музыка стихла так же резко, как и началась. Медик опустил скрипку, поднял голову и пробормотал задумчиво: - Уже стемнело… Холодно… Пора возвращаться. Стало необыкновенно тихо. И немного пусто на душе. Пулеметчик послушно встал, уходя к лестнице, спускаясь вниз и помогая слезть Медику. Как же не хотелось уходить – он бы все отдал, чтобы остаться как можно дольше, чтобы этот вечер никогда не кончался!.. Как же он был очарован Медиком сейчас. Больше, чем когда-либо. Ближе, чем когда-либо. Роднее, чем когда-либо. Он хотел было жестами попроситься заночевать в лазарете, но едва открыли дверь, как внутри обнаружился дремавший Скаут, которому в пьяной драке вывихнули плечо. Медик убрал чемоданчик подальше, подошел к парню, и Хэви ничего не оставалось, кроме как уйти к себе в спальню. Сон не шел к нему этой ночью. Перед глазами проносился Медик, его взгляд из-под прикрытых ресниц, его пальцы, подрагивающие на грифе, его губы, сами собой растягивающиеся в улыбке. Его кивки, подбадривающие и поощрительные. Его движения смычком. Трели скрипки все еще стояли в ушах и, казалось, не угаснут никогда. Как же сильно он любил Медика в этот вечер!.. Сколько бы он отдал за еще хотя бы пару таких вечеров… Хотя бы еще один. Быть такими близкими. Быть настолько вместе, чтобы угадывать окончание любой фразы. Чтобы играть на одной волне. Такое было иногда на рейдах – но что значит действовать сообща, чтобы вовремя активировать убер-заряд и броситься на врагов, по сравнению с тем, что происходило сегодня… В окно уже заглянуло утро, разгоняя тьму в комнате, а сна ни в одном глазу. Хэви неохотно сел, обводя комнату взглядом, и глупо улыбнулся, пробормотав: - Как я ску-аю… И застыл от собственного голоса, так невнятно звучащего, но звучащего. И душа рухнула в пятки прямо с высоты тех небес, в которых витала всю эту ночь. Ведь это значит, что все это прекрасное, что было, эти музыкальные вечера… никогда больше не повторятся.