Слова излишни

Иногда так бывает. Буквы кажутся непонятными закорючками, слова – нелепыми и равнодушными, предложения – пустыми и бессмысленными. Ты смотришь на строки, которыми уже исписан весь блокнот, и не помнишь, о чем думал, когда начинал писать. Слова поглотили в себя все, что ты хотел сказать. Как можно ими выразить всю полноту, всю глубину человеческих переживаний? В очередной раз выдирая из блокнота листок, ставишь точку в начале строки и замираешь, подбирая то самое, нужное, объясняющее все, что ты думаешь, заключающее в себе всю боль, все отчаяние, всю вину, которые ты испытываешь. И это не получается. Хэви не был особо опытным по части писем, тем более таких личных, а уж тем более не был уверен, что делает это правильно. Он подолгу подбирал одно-единственное слово на английском на десяток русских, а затем смотрел на него и кусал губы. Откуда ему знать, какой смысл можно вложить в это чужое, такое непохожее на привычную речь слово? Ночь, обычно кажущаяся бесконечной, пролетела за одно мгновение. С рассветом, перечитывая свою нелепицу, Хэви со вздохом пришел к выводу, что лучше он написать не сможет. Просто… не хватает навыка. И тихонько подложил тонкий, исписанный мелкими строчками листок под дверь лазарета. Он не думал о том, что, возможно, Медик уже ушел умываться, а может, неуклюжий Скаут снова повредил себе ногу, и именно ему попадется эта писанина. Ему просто нужно было верить, что письмо найдет своего адресата. Все эти мысли – о том, что это может прочитать кто-то еще, что Медик просто разорвет его и выкинет, что прожорливые голуби в лазарете уже наделали на листке бумаги множество противных белых пятен, - пришли к нему позже, но зато взвинтили настолько, что поесть Пулеметчику так и не удалось. Медик пришел уже после того, как поела остальная команда. По его лицу нельзя было понять, прочитал он или нет. Его движения были, как всегда, точны и экономны, осанка – прямой и ровной, взгляд – исподлобья. Хэви сидел в дальнем углу и не смел пошевелиться. Он вертел в своих огромных руках маленькую чашку уже давно остывшего чая, а про себя решал сложное уравнение – кто из наемников уже ушел, куда именно, надолго ли, когда уйдет следующий. И к тому моменту, когда они с Медиком остались наедине, в ушах мерно стучало, а во рту пересохло, так что едва врач повернулся к нему и направился к его столику, русский одним махом опрокинул в себя ледяной чай и скривился. Медик сел напротив него и отпил кофе из кружки, не сводя с Хэви горящих глаз. Тот сглотнул, чувствуя, как предательски вспотели ладони, но глаз не отвел, вложив хотя бы во взгляд все чувство вины и все душевные терзания, прогрызающие внутри него дыру. - О чем ты думал? – не выдержав, прошипел немец. – Что я не догадаюсь?! Как вообще можно было до такого опуститься! Пулеметчик покосился на дверь, убедившись, что ничья любопытная голова из нее не торчит, и промямлил: - Стынно… - Конечно, тебе стыдно, - фыркнул Медик и сделал еще глоток, уже начиная успокаиваться – когда на тебя смотрят щенячьими глазами, полными раскаяния, злиться так эффектно уже не получалось. – И это правильно. - Псти… - Куда тебя пустить? Я не держу. - Иззззз… вини… Медик закатил глаза. На самом деле он уже устал беситься за свою сегодняшнюю бессонную ночь, и сейчас хотелось узнать только одно. Тем более что письмо, что он нашел утром и читал все время завтрака, было буквально переполненно целой кучей переживаний. Значит, и сам пациент все осознал. - Зачем? – просто выдохнул Медик после долгой паузы, когда Пулеметчик уже и не рассчитывал услышать что-то еще. – Зачем ты меня обманывал? Хэви издал еще несколько странных горловых звуков. От волнения и желания тут же отрапортовать все свои глубинные мотивы горло снова перехватило судорогой, заставив закашляться. И очень быстро стало ясно, что ничего хорошего из этой затеи не получится. Недрогнувшей рукой Медик отвел его обратно в лазарет и следующие несколько дней деловито вновь обучал разговаривать, на этот раз пристально следя, чтобы Хэви не халтурил. И никакой душевной теплоты, никакого участия и бессловесной поддержки больше не было. Только врач и его пациент. Хэви не выдержал такого отношения. Конечно, он и не рассчитывал, что все будет по-прежнему, но видеть, слышать и ощущать доктора без возможности пошутить или увидеть чужую улыбку было просто невыносимой пыткой. Медик явно умел наказывать. И после нескольких дней мучений он пишет стих. Впервые в жизни, кусая карандаш и записывая на лежащих рядом листках всевозможные рифмы, он старательно подбирал нужные конструкции и слова, тщательно следя, чтобы никто и ни при каких обстояельствах не мог заметить, чем занимается по вечерам большой человек. Возможно, поэты Америки и Германии презрительно сморщили бы носы от чтения этих опусов. Возможно, филологи бы категорично покачали головами и убрали аккуратно сложенные и перевязанные ленточкой листы куда подальше. Возможно, Медик не оценит этот своеобразный подарок, но Хэви сложил в него всю свою душу, иногда на волосок находясь от прямого признания в чувствах, и понимал, что иначе он просто не может. И после очередных тренировок в речи, улучив момент, когда Медик отвернется, Пулеметчик бережно уложил свое творение на дальний письменный стол и тихонько ушел к себе в спальню. Оставалось только ждать.