stolen moments

Чимину как бы не страшно. Он пять лет в океане, какой страх — он столько раз смотрел в лицо смерти, что в последний был готов плюнуть, да вот, не срослось. Чимин хоть и мелкий с виду, но это не мешает ему разгуливать по палубе с видом короля, оглядывающего свои владения — это почти правда. Капитан благосклонен к нему. Фортуна балует его, как самого любимого сына. Он — чертов счастливчик, проклятый пират, не боится ни бога, ни черта, но — окей, ему все еще не страшно. Но Чонгук стирает кровь с лица так беззаботно, будто это океанские брызги, и вытаскивает кинжал с еще теплого тела с улыбкой. И вонзает еще раз. И еще. И еще. Густые соленые капли собираются у него на подбородке. А Чимину не страшно. Жутковато. — Эй, малой, успокойся. Полегче, — бормочет он, отступая на пару шагов назад. Что-то тычется ему в ногу — рука мертвеца, отрезанная кинжалом Чонгука кисть. Чимин не знает, чем тот так провинился - шкала вины по меркам Чонгука скачет от нуля до пиздец на самых непредсказуемых отметках. В любом случае этот мужчина не натворит уже ничего. Чимина начинает подташнивать. Чонгук задерживает кинжал в высшей точке траектории и — кто-нибудь, сдерите с его лица эту ухмылку, окей? Так улыбаются конченные ублюдки, на чьих руках крови больше, чем воды в океане, отмороженные мерзавцы, водящие смерть за нос много лет, потерявшие совесть, разум и честь — вот кто имеет право ухмыляться так — а не юнга-молокосос, у которого пушок над губой еле вырос. Чонгук проворачивает кинжал между пальцами — и вонзает себе в ладонь. Чимин охает — и вот теперь ему до усрачки страшно. Хлыщет кровь. Обезображенное шрамом смуглое чонгуково лицо даже не кривится - он только сильнее скалит зубы и щурит глаза, когда вытаскивает лезвие обратно. Перетягивает ладонь куском своей же рубахи и щерится: — К Сокджину схожу. Пусть полечит.