stolen moments

Просто так бывает. Знакомитесь, влюбляетесь, трахаетесь, и все до того ванильно-хорошо, что у друзей скулы от розовых нежностей сводит, – а потом разбегаетесь, по-детски глупо и нелепо. И никто, в принципе, не виноват. Просто так бывает. Вы расходитесь в разные стороны на улицах, не поднимая глаз, и избегаете общих посиделок. И вроде бы все налаживается, и сердце с каждым днем грызет все меньше, и ностальгия юрким червячком заползает куда-то в отдаленный уголок, но все равно живет – чтобы разорваться фейерверком, когда судьба столкнет вас нос к носу – ненавязчиво и внезапно. Так тоже бывает. Весело, правда? А вот нихрена. Увидеть Чимина – это как экспресс-стирка мозгов, нервных клеток и эмоций. Намджун пытается уверить себя, что ему все равно, что, в конце-то концов, прошла зима и две трети весны с тех пор, как он писал ему стихи на вырванных из блокнота страницах. Но вот это самое «все равно» рвет и мечет все защитные заслонки в клочья при виде хосоковой руки на голых чиминовых коленках. Чимин бросает неловкое «мы знакомы», когда Хосок рвется представить их друг другу, и избегает встречаться с Намджуном взглядом. Он здорово изменился за это время, – вытянулся и похорошел, – и в то же время все в нем кажется таким несправедливо-родным, что впору волком выть. И Намджун воет – когда Чимин смеется, он готов его улыбку, как молитву, наизусть читать. Просто тогда все вышло дофига неловко. Наверное, поздно разбираться, у кого был плохой день, а кто просто не с той ноги встал. Кто обидел, а кто обиделся. Кто был неправ, а кто неискренний. Факт в том, что Намджун упрямо свалил, оставив Чимина среди зимы, растрепанного и встревоженного, неуверенного и преданного, похожего на птенчика в своих огромных пушистых шарфах. Наверное, так. Намджун считал дни строками и неуслышанными вздохами. Чимин не считал их вообще. Это что-то вроде рецидива или словно припекшуюся рану внаглую тревожат, срывая струпы и повязки. Сожалеем, но у вас Чимин – и даже пресловутый лучший доктор в данном случае бессилен. А Чимин смеется заливисто и жмется к Хосоку. И Намджуну не то чтобы больно – просто ноет и тянет противно пробудившаяся от спячки ревность. Просто так бывает – когда думал, что все потухло под грузом снега и мертвого эха, а оно оживает и теплится, рвется наружу, и ни весна, ни крепкие напитки не спасают. Хосок проводит подушечками по голой коже сквозь прорехи в чиминовских джинсах, комментирует громко, заставляя Чимина краснеть от смущения, а у Намджуна болят чужим теплом кончики пальцев. И все вроде бы ясно, только чиминов взгляд – открытый и честный – между лопаток огнем жжет. Важна лишь степень искренности – у Чимина запредельная, у Намджуна – сомневающаяся. Просто Чимин врать не умеет – ни когда признается в обидных просчетах из детства, ни когда просится к Намджуну на руки. Он уже у него на руках – получается само и случайно. Или это Намджуну кажется? Намджун позволяет себе скользнуть руками под майку, прижимая (как раньше), позволяет насиловать языком чужой рот, слизывая стоны, позволяет себе многое, но забыться не выходит никак. Пьяный совсем, говорит себе Намджун. Утром забудет все. Глупо, так глупо вообще… Просто слишком внезапной вышла их встреча, а они не виделись давно, да и Чимин так часто бывает по-бабски сентиментальным. Намджун кусает Чимина чуть ниже подбородка, сильно сжимая зубами кожу – эй, парень, очнись, протрезвей! – но врать себе больше не получается. Чимину – тем более. Намджун нарочно пытается сделать больно, – из-за вредности или большой любви, – а Чимин гладит его по волосам и роняет тихое «ко мне». С Чимином легко потерять голову – парнишка отдает себя полностью, а взамен требует лишь поцелуй за ушком. Намджун вдавливает его в стену подъезда, пока Чимин одновременно пытается найти ключи и отвечать на поцелуи-укусы, и принципы забываются удивительно легко. Чимин все такой же неидеальный, как и много дней назад, – и такой же запредельный. Он шепчет быстро, сбивчиво и много, пока Намджун раздевает его и целует везде, где может дотянуться. У Чимина слов накопилось на двоих, а Намджун улавливает только обрывки. Но даже на опалившем ухо «у меня с Хосоком ничего» Намджуна не отпускает. – Жалеть будешь, – пытается он втолковать парню. Намджун плохо не сделает, но и хорошего – тоже, а Чимин, видимо, сдурел. (Или просто знает, что не будет, – и не думать об этом у Намджуна не получается.) У Чимина на шее след недавнего укуса алеет, будто мишень, – Намджун специально засасывает кожу еще сильнее, делая метку и больше и ярче. Мысленное «прости» – Чимин простит, а Намджуну все еще земли под ногами мало. Чимина хочется – до белых пятен перед глазами и дрожи в коленях. Чимина много – он делится последним, не заботясь, сможет ли Намджун его дар принять. Стесняться Чимин тоже не умеет – стонет пошло и громко, когда Намджун особенно резко двигает бедрами, и срывается на хриплый крик, когда кончает. Чимин оплетает Намджуна руками и ногами, лениво целует и дышит шумно, но Намджун всегда был жадным. Чимин уверен. Намджун колеблется над пропастью. Утром у Намджуна непреодолимое желание сбежать – ему-то и в глаза Чимину смотреть стыдно вроде должно быть, но нет – Чимин только целует его в кончик носа и сваливает на кухню. Намджуна кормят завтраком (очень вкусным) и окунают в омут чиминовой жизни с головой. Чимин снова много говорит и, как раньше, много смеется, и это как-то правильно, что ли. – Не уходи больше, – тихо просит Чимин, когда время подходит к обеду, и Намджун все чаще беспокойно посматривает на дверь. Чимин уверен. Намджун сомневается. А со стола, гонимые сквозняком, падают исписанные намджуновым почерком листы.