stolen moments

Broken Midnight – дорогому Маркизу с: это вообще не то, что я обещал, но с фемкой Юнги у меня отношения как-то получше складываются :D

Кажется, ее зовут Юнги – третий курс, экономический. Намджун внимательно разглядывает ее пережженные красной краской волосы – он уверен, что если провести по ним рукой, то они будут мягкие и ломкие, и теплые, как свежий пепел. Юнги не красавица – обычная себе девушка с чересчур ярко, пожалуй, подведенными глазами. Растянутая футболка, узкие черные джинсы, потрепанные кеды и россыпь ярких фенечек на руке. И худая, какая же она худая, господи – запястья, кажется, вот-вот разломаются алмазной крошкой. А так – ничего особенного. Который раз за вечер Намджун обещает себе не смотреть на нее. Но, разумеется, смотрит. Что-то неумолимо приковывает его внимание – то, как Юнги наклоняет голову, слушая собеседника, или как сжимает пальцами запотевшую жестянку дешевого пива. Или же смех – совершенно не женственный, но такой искрений. Правда, смеется Юнги мало – по большей части молчит и пьет, или же вовсе складывает на груди руки и явно витает мыслями где-то не здесь. День рождения в студенческой общаге – не лучшее место для знакомства, если честно. Намджун это понимает. Наверное, только поэтому он и сидит на месте, невпопад отвечая на шутки Хосока, понятные только самому Хосоку, и наблюдает за странной девочкой. А то что Юнги – странная, не вызывает у Намджуна никаких сомнений. Он знает, что Юнги на курс старше (экономический), живет со смазливенькой Чимин (первый курс, географический), и у нее полный завал с сессией – по слухам. Они учатся на разных факультетах, в разные смены, живут в разных блоках, и на самом-то деле Намджун знает даже больше, чем ему, в принципе, положено. До этого он видел ее раз или два. На остановке – Намджун возвращался, а Юнги только собиралась на пары. Вторая смена, лафа, думал поначалу Намджун, пока снова не встретил Юнги – мокрую, злую и уставшую – часов так в девять вечера на выходе из общежития. Помниться, она повела себя не очень дружелюбно. А если уж быть совсем откровенным, то Юнги послала Намджуна матом. Урок на всю жизнь – не говорить Юнги, что она похожа на мокрого цыпленка. Не самый удачный комплимент. Ах да, еще раз, совершенно случайно. Намджун просто курил на лестнице, когда эта Юнги пронеслась мимо него в одном синеньком полотенце, завязанном на груди. Намджун хорошо запомнил хрупкие плечи, красивые ключицы и худенькие тонкие ножки – на правом колене синяк, на икре – след от пореза бритвой. Юнги тихо бурчала под нос про тупых куриц, что занимают душевую, и на ходу вытирала мокрые волосы, а синенькое полотенце грозилось вот-вот развязаться. Но Намджун никогда не числился в везунчиках. Юнги что-то говорит – наверное, извиняется – и в очередной раз исчезает в коридоре, оставляя на столе жестянку. Намджун засекает – ее нет почти пятнадцать минут (четырнадцать минут двадцать три секунды), и это ее третий побег за вечер. Намджуну вообще-то должно быть пофиг – они лично не знакомы даже, если не считать того случая с мокрым цыпленком. Но Намджун за каким-то чертом волочится в коридор, где вовсю гуляют сквозняки, и подходит к двери женского туалета. И он нифига не уверен, были ли тихие всхлипы реальностью или всего лишь эхом безвкусной музыки, нагло рвущейся из старых колонок. Намджун возвращается в комнату. Именинник настолько пьян, что выговаривает ужасно длинную скороговорку, которую в трезвом виде ни за что не осилит. Намджун оставляет попытки выпытать у него, откуда на этом празднике жизни и бухла взялась Юнги, и уходит на балкон – курить. Юнги приходит через полторы сигареты – молча становится рядом, ежится от холода. Намджун набрасывает ей на плечи свой пиджак, и Юнги даже не скидывает его, только дергает за воротник, натягивая одежду повыше. Намджун засчитывает себе первую маленькую победу. У Юнги болезненно красные глаза – лопнувшая сеточка капилляров выделяется на белках. Губы красные, чувственные и изгрызенные почти до мяса – наверное, если ее поцеловать, то почувствуешь слабый привкус крови. Юнги не смотрит на Намджуна, коротким кивком отказывается от предложенной сигареты и шмыгает носом. – Куда уходила? – спрашивает Намджун, не особо надеясь на ответ. Юнги смотрит на него искоса и хмурит аккуратно выщипанные брови. – Тебе зачем? – отвечает Юнги вопросом на вопрос и скрещивает руки на груди. Намджун пожимает плечами. Он бы сказал, что хочет обнять и увести из этого клоповника ее, дуру, такую маленькую, низенькую и заплаканную, да только Намджун никогда не отличался красноречием. И проницательностью тоже. Зато Намджун с уверенностью может сказать, что Юнги не носит лифчика, и это далеко не самый уместный сейчас вывод. Они незнакомы ровно настолько, что можно быть предельно откровенными. Наверное, именно поэтому Юнги шмыгает носом, отворачивается, опираясь на перила, и роняет небрежное: – Пореветь и поблевать. – Ну и дура, – слова вылетают изо рта быстрее, чем Намджун успевает себе сообразить, но Юнги не обижается. Она вздыхает как-то жалобно и плотно закрывает глаза. По ее щекам слезы расчерчивают грязные дорожки и умирают где-то на подбородке. Юнги плачет молча, прикусывает нижнюю губу, сдирая сухие корки, и часто моргает. Прокрашенные дешевой тушью ресницы слипаются и напоминают лапки паучка, тени размазываются грустными потеками. Намджун впервые видит, чтобы так. Чтобы просто молча плакала, не заламывая руки, не вытирая слезы, не растирая косметику – просто, тихо и до отвратительного честно. Намджун не знает, что делать. – Просто я точно дура, – говорит Юнги через время. Голос сдавленный, но почти не дрожит, зато саму девушку явно начинает потряхивать. Намджун решается обнять ее – неловко прижимает ее к себе одной рукой, а второй гладит по волосам. Они и вправду на ощупь похожи на теплый пепел, а Юнги неожиданно жалкая и смирная, как уставший котенок. Она всхлипывает – больше похоже на вздох – и утыкается Намджуну в грудь. Холодный ветер, гул машин и ужасная музыка вперемешку с пьяными выкриками становятся неожиданно отличным фоном. Намджун чувствует ее боль – колкую, тянущую, которую ему не понять. Не вылечить. С которой, наверное, можно только смириться. Он бережно гладит Юнги по мокрой скуле и шепчет ласково "дурочка", целуя в лоб. – Прости... за тогда. За цыпленка, – Намджун говорит от чего-то шепотом, а Юнги небольно пинает его коленкой. Они поднимает голову; ее некрасивая улыбка странно контрастирует с распухшим носом и потекшей тушью. – Все будет хорошо, – обещает ей Намджун. Это его религия и жизненное кредо – все всегда будет хорошо. Намджун на пробу целует Юнги уже в щеку, и она улыбается, на щеках загорается еле видный румянец. Все будет хорошо. Юнги, кажется, тоже верит.