stolen moments

для emka123 КОМПОТОВО И БОЛЬШЕ НИЧЬЕ С ЛЮБОВЬЮ ОТ ПРИНЦЕССЫ <3

Чимин неодобрительно косится на массивные черные перстни – да какие перстни, настоящие когти, огромные, сурово поблескивающие. Такие обычно носят парни, от которых мама велела держаться подальше. Как жаль, что Чимин давно перестал слушаться маму. С тех самых пор как повстречал Намджуна. Как сошел с ума и покатой дорожки гладкой жизни. Как влюбился глупо, мучительно и противно-ноюще. И любовь его эта несчастная вечно словно на самом кончике острых намджуновых когтей, которые потрясно смотрятся на длинных намджуновых пальцах. Намджун щурит подведенные черным глаза; что там, за обратной стороной кроваво-красных линз, Чимину знать не дано. Наверное, он и не хочет? Ведь правда? Разве это имеет значение? Разве он сам, Чимин, что-то значит? Он переступает с ноги на ногу и заглядывает Намджуну через плечо. Сложно это сделать, когда ты упираешься носом в обтянутую черным тонким свитером крепкую грудь. Чимин тревожно и немного боязно – он все еще надеется, что до этого не дойдет. Пусть Намджун и знает, какой Чимин от него зависимый – он ведь не станет зажимать его прямо за углом школы, правда? Чиминов красный рюкзак сиротливо валяется в стороне. – Я скучал, – шепчет Намджун, ступая на шаг ближе. Он проводит пальцем по мягкой чиминовой щеке, задевая перстнем и – черт, эти штуки острые. Реально острые. – Ебнутый, – выдыхает Чимин, когда острие слегка впивается в кожу. – Нахрен тебе это? Намджун делает еще один шаг; железки на его изодранных джинсах забавно гремят. Чимину хочется скукожиться и съежиться, потому что в чертовых гриндерсах Намджун еще выше, и это уже совсем нечестно. Как он смеет быть таким потрясающим в этих черных шмотках с кровавыми глазищами и дурацкими серебряными побрякушками? Какого черта он вообще приперся к Чимину в школу? Чимин одергивает лацканы школьного пиджака и пытается выпрямиться, но упирается затылком в стену. Ха-ха. На переднем дворе слышится смех. Намджун хмыкает и упирается в стенку над чиминовой головой, нависая, возвышаясь. – Я думаю, тебе они понравятся, – мягко произносит Намджун, водя кончиками пальцев по чиминовой шее – над тугим воротничком, и кожа – мягкая, нежная, покрывается мурашками. Чимин прикрывает глаза, пытаясь угомонить колотящееся сердце. Его щеки касаются напомаженные черным губы, мажут по шее, по теплой мочке уха и снова по шее. Чимин это ненавидит, правда. У него начинают дрожать колени. В животе все завязывается тугим узлом. Он упирается руками в намджунову грудь, пытается отпихнуть – ага, конечно. Чимин чувствует улыбку Намджуна в поцелуях-укусах. Бесит. Он сам бесит. Такой слабовольный, так легко поддающийся – а потом как объяснить матери, откуда черные следы на его рубашке? Привет, мам, это черная помада, потому что я по уши влюблен в парня-гота, а так у меня все хорошо, мам. В пизду рубашку. И жизнь чиминову – туда же. Она катится с грохотом, когда Чимина разворачивают лицом к стенке и спускают форменные школьные брюки. Чимин упирается лбом в холодный кирпич и закусывает ребро ладони. Да, Намджун приперся, и Намджун посмел, и Намджун с самого начала знал, что Чимин позволит поиметь себя на заднем дворе школы – иначе откуда бы у него в карманах завалялся тюбик со смазкой? Правая ладонь мягко ложится на чиминову щеку, будто лаская, но когти-перстни впиваются в кожу, пока Намджун медленно, словно издеваясь направляет руку Чимина. Младшему не впервой растягивать себя самому, вот только воздух лижет голую задницу, а под ногами валяется учебник. Блять. Чимину очень хочется сматериться, но он хороший мальчик. Пусть даже и не слушает маму. Он растягивает себя быстро и скоро, наспех, и убеждает – пусть это все скорее закончится. Это лучше, чем признавать, что даже сейчас ему невыносимо хочется – пусть даже так урвать от Намджуна хоть чуточку ласки. А Намджун ведь ласковый, очень. Он шепчет что-то наверняка нежное, пока неспешно трахает зажатого у стены Чимина, гладит по напряженному животу под свободной рубашкой с школьным лого на груди. Чимину хорошо. Еще бы руки не дрожали, которыми он опирается на стену, было бы вообще кайф. Ах да, на переднем дворе все еще кто-то смеется. Но кому есть дело до темной арки по ту сторону здания? Там ведь и ошиваются только такие, как… Намджун, например. А хорошим мальчикам там совсем не место. Чимин едва не валится, когда Намджун перестает поддерживать его под животом, и опирается на стену локтями, всхлипывает что-то жалобное, когда Намджун убирает ему мокрые волосы со лба. А Намджун гладит его – ласково, как ребенка, и сползшие когти царапают кожу до крови. Чимин закусывает губу, когда острия холодом царапают его по бедрам, там, где кожа самая нежная. Ему хочется попросить перестать, прекратить, отпустить его надолго и навсегда – а получаются только задушенные собственной ладонью стоны. Намджун поднимается выше – снова к животу, груди, бокам – и устраивает ладони на чиминовой шее. Холодный металл впивается в кожу, острые концы вспарывают тонкий покров, боль стреляет маленькими всполохами. Все смешивается. Чимин жадно хватает ртом воздух. Зачем? – все равно ведь задохнется, ему ж не выбраться никуда и никак. В голове клубится душным туманом и немного звенит в ушах – все громче, по мере того, как сжимаются пальцы-когти на его шее. А потом все взрывается. Чимин опадает тряпичной куклой на намджуновы руки, позволяет себя привести в порядок, одеть. На кирпичной стене остается пятно его спермы. – Да брось ее, – слабо говорит Чимин, пока Намджун пытается оттереть воротник его рубашки. Намджун хмурится. – Пойдем ко мне. Постираешься. И вообще – останешься. Я правда очень скучал, – добавляет Намджун после паузы, подкуривая. Чимин молча кивает и поднимает несчастный ранец с земли. Ссадины на шее горят огнем.