stolen moments

Сквозь толстое стекло прозрачных дверей солнце кажется совсем блеклым, расплывчатым белым пятном на бледно-голубом небосводе. Намджун прихлебывает остывший кофе и морщится: дрянь жуткая. А чего еще он ждал от полусломанного автомата в аэропорту? Бумажный стаканчик обжигает длинные бледные пальцы. – Хен! Чимин зовет его с другого конца зала ожидания. Намджун поворачивает голову за звуком, щурится. Чимин опирается ладошками на грязные серые стены, вытягивается на цыпочках, заглядывая куда-то наружу. Солнце отбивается в окнах с мутными разводами, так что Намджуну не видно, что там высматривает Чимин. Кажется, оттуда видно взлетную полосу... – Я вижу самолет, хен! Он совершает посадку! – Чимин прикладывает ладонь ко лбу и почти подпрыгивает от возбуждения. Намджуну хочется фыркнуть, но он сдерживается и допивает мерзкий кофе одним глотком. Сквозняк приносит к его ногам брошенную кем-то бумажку, и Намджун раздраженно подпинывает ее носком кроссовка. Сегодня они перешли черту. Ту черту, которую переходить нельзя. Проблема в том, что Намджун не ожидал, что Чимин согласится. Вот так просто – возьмет за руку и скажет "с тобой – куда угодно, хен". И добавит позже, когда они ютились вдвоем в крошечной односпальной кровати в холодной комнатке – "подальше от них". Фактически они разбили все свои мечты на пустом месте, кроме одной. Это было первое, что они сделали действительно вместе. А раньше – разве они когда оставались действительно наедине? Даже тогда, когда Чимин, окончательно потеряв всяких страх, бросался Намджуну на шею, когда тот возвращался с работы, и шептал горячо «дома никого нет, хен», дергал за края потертой толстовки и целовался жадно и голодно, словно волчонок. Даже тогда Намджун тревожно прислушивался к каждому скрипу, каждому подозрительному шороху, пока Чимин выгибался в его руках. Любая неосторожность с его стороны – и их мать обнаружит своих сыновей, трахающимися друг с другом. Им так катастрофически не хватило времени. – А когда наш самолет, хен? – Чимин с разгону бухается Намджуну на колени, обнимает руками за шею и тяжело дышит куда-то за ухом. Намджун делает вид, что вспоминает, хотя выдавленные на бумаге циферки врезались в память намертво. – Еще четыре часа. – Долго, – тянет Чимин, откидываясь назад и едва не переворачивая хлипкий стульчик в зале ожидания. – Хоть бы эти не приперлись за нами. Намджун молчит. Взваливать на себя ответственность за судьбу шестнадцатилетнего подростка – нелегкое дело, даже если ты этому подростку старший брат. А также мать, отец и любовь всей жизни в одном лице. По крайней мере, Чимин так сам часто говорит. – Как ты пьешь эту дрянь? – Чимин брезгливо приподнимает пальцами брошенный стаканчик, нюхает и морщится. – Приедем домой – и я тебе буду варить чудесный кофе. Настоящий, в турке. Меня Тэхен научил, – хвастается Чимин и сворачивается почти клубочком. Он тяжелый вообще-то – здоровый пацан уже – но Намджун перехватывает его за талию и устраивает поудобней. Пусть лежит. Домой... Намджун договорился на первое время о квартире, а Чимин так легко и просто называет это место домом, которое и не видел-то никогда. А как же те четыре стены, в которых они росли, терпя побои и ругань? Был ли у них вообще когда-нибудь дом? – Я буду скучать по Тэхену, – шепчет Чимин, когда Намджун думает, что тот уснул. – Вы еще увидитесь, – говорит Намджун. Ни одна мышца на лице не дрогнула. – Поспи. Еще долго. Чимин кивает и утыкается носом Намджуну в изгиб шеи. Одна надежда – на то, что эти сотни разлук чего-то да стоят. Им просто не повезло родиться братьями. Чимин всегда был молодцом и гордо держал голову прямо, вот только он устал держать осанку. А Намджун устал притворяться свободным. Денег мало, но поначалу хватит. Работу найдет. Чимин обещал помочь – с учебой в этом году для него покончено, если не покончено вообще. Городок, в который они направляются, крошечный, а еще у Намджуна там полно друзей. Чимин привыкнет. Они сумеют сохранить свой маленький уютный мирок – точнее, его развалины. У Чимина в вырезе футболки алеет след от укуса. Намджун одергивает ткань выше и подавляет порыв погладить подростка по волосам – разбудит. Снаружи гудит очередной самолет, и стены хиленького старенького аэропорта дрожат. Наверное, их пропажу уже заметили – Намджун не зря осторожничал и решил вылетать из соседнего городка. Быть может, их даже уже ищут – двадцатидвухлетнего высокого блондина и шестнадцатилетнего шатена. Телефон Намджуна разрывается от звонков, а до самолета еще четыре часа. И как им быть вместе? Совершенно невозможно. Если отец мог и не заметить чего-то за литрами выпитого алкоголя, то мать наверняка догадывалась. А может, знал и отец – не зря же так настаивал на семейных собраниях отослать Намджуна подальше. А может, все из-за того, что сын перерос его на голову и начал хватать за руки, когда отец поднимал руку на мелких? Особенно на одного, пухлощекого, наивного и до ужаса доверчивого. Намджун болезненно морщится. Вот он и уедет, только не один. Не прощай меня, папа. Проблема в том, что Намджуну не стыдно, ни капельки. И даже если их поймают и будут допрашивать, он признается открыто и честно: да, он трахает своего младшего брата, и ему не стыдно. Ни капельки не стыдно. У Чимина дрожат ресницы. Он сонно моргает, ловит в фокус лицо Намджуна и улыбается. Они одни в крошечном зале, а на улице сгущаются тени. Чимин мягко целует Намджуна в уголок губ – коротко, быстро, как привык дома, чтобы никто не заметил. Они ведь здесь совершенно одни, думает Намджун. Чимин упирается ладонями ему в плечи, когда Намджун целует его глубже, смелее, развязнее. Он отвечает как всегда охотно, но все еще неумело – им даже на это не хватало времени. Чимин ощутимо вздрагивает, когда чувствует в своем рту чужой язык, но скоро довольно постанывает и хнычет, когда поцелуй разрывается. От Чимина невозможно оторваться. Удивительное чувство саморазрушения. Чимин трогает кончиком пальца свои покрасневшие зацелованные губы и улыбается; в его глазах зажигается хитрая искринка. – Хен, давай в буфет сходим? Просто к сведению: на часах 15.44, а они ушли из дома девять часов назад, прикладывая палец к губам и стараясь бесшумно протащить два чемодана. Хотя какие там чемоданы – две крошечные сумки. Не нужно много вещей, чтобы начать новую жизнь. Все просто, но Намджун давно разучился понимать простое. – Давай. На хот-доги они тратят непозволительно много, но эти отвратительные сосиски в полусырых булках кажется в сотни раз вкуснее "домашней" еды, а еще Чимин уговаривает Намджуна поесть прямо здесь, за хлипкими столиками, хаотично расставленными по буфету. Чимин облизывает испачканные в кетчупе пальцы и пытается тайком вытереть их об футболку; Намджун шлепает его по рукам, а через полминуты сам делает также; Чимин возмущается и пинает его в ответ. Они явно становятся слишком шумными, и Намджун пытается усмирить пацана, сжав под столом обтянутое шортами бедро. Чимин жмурится и выдыхает воздух ртом. Он делает вид, будто ничего не происходит, но разочарованно выдыхает, когда Намджун перестает ощупывать мягкие ляжки и съезжает на коленку. Продавец сверлит их недоуменным взглядом, и Намджун с сожалением убирает ладонь с чиминовой коленки. Слишком опасно. Когда они возвращаются в зал, начинает разрываться телефон Чимина. – Хен, – Чимин смотрит потеряно и теребит край намджуновой футболки, – они же не успеют, хен? – Не успеют. Чимин улыбается и уносится к неработающему фонтану. До самолета три часа. Намджун возвращается на хлипкое сиденье и хлопает по карманам. Ага, хрен тебе, а не сигареты, последнюю он скурил вчера вечером, а о том, чтобы выйти наружу в магазин, не может быть и речи. Никотиновое желание раздражает – сушит горло, дерет изнутри, и Намджун начинает нервничать еще больше. Ему нужно было придумать какую-то отмазку. Школьная поездка, турпоход, что угодно. Но слишком мало было у них времени. На следующей неделе Чимин должен был отправиться на временное проживание к тете. Временное, как же. Намджун со злостью хрустит пальцами. Сначала говорят, что это всего лишь на недельку-вторую, а там ой, а мальчик уже привык, а давайте его в новую школу переведем? Возможно, для Чимина так было бы лучше – подальше от отца-алкоголика и постоянных побоев, о которых Чимин боялся рассказывать даже Намджуну. Но разве Намджун слепой? Как бы хотелось Намджуну сказать, что он сделал все правильно, что он спас себя и мальчишку, что это был единственный выход. Но где гарантии, что Чимину с ним будет лучше? Он не может его отпустить. Совершенно не может. Это дурацкое эгоистичное желание забрать его себе одному – а Чимин ведь, кажется, и не против. Вот, лезет опять, ластится, довольно щурится, когда его треплют по волосам, и подозрительно ухмыляется, когда усаживается на корточки у намджуновых ног. – Ты чего? – Намджун старается смотреть строго, но Чимин щурит глаза и укладывается щекой ему на бедро с абсолютно невинным видом. Мол, а я что, я ничего, я просто так пришел, чтоб ты меня за ушком почесал. Намджун пропускает между пальцами каштановые прядки, и Чимин довольно трется о джинсовую ткань щекой, словно щеночек. Это неправильно. Это нечестно, что Намджун любит его так сильно. И какой из него после этого старший брат? Позже Чимин выпрашивает себе колу. Он ластится с удвоенной силой и даже набирается наглости шлепнуть Намджуна по губам, когда тот матерится. – И как мне на тебя сердиться? – ворчит Намджун, зыркая на часы. Посадка и регистрация через полтора часа. Чимин пинает пяткой свой набитый рюкзак. – Не сердись на меня никогда. Остаток времени проходит в тишине. Чимин снова засыпает – смешно сопит во сне и дергается, когда с улицы доносится гул самолетов. Намджун проверяет телефон – звонки прекратились всего полчаса назад. Опасно. За окном сгущаются сумерки. – Мне страшно, – шепчет Чимин, когда продирает сонные глаза и нормально усаживается в креслице. Намджун молчит. Ответить «мне тоже» кажется ему крайне непедагогичным. Вместо этого он смотрит на часы и закидывает одну сумку себе на плечо. – Пора, – твердо говорит Намджун, и Чимин до боли сжимает его пальцы. Диспетчер объявляет посадку на их самолет.