stolen moments

Чимин торопливо взбегает по ступенькам университета, пока ему в спину остервенело хлыщет ветер; сумка через плечо с учебниками и прочей белибердой больно бьет по ноге. Он останавливается на секунду, пропуская поток выходящих студентов с первой смены, и зачем-то задирает голову, разглядывая неуютное серое небо, что, кажется, вот-вот разорвется от свинцовой тяжести. Ветер беснуется, треплет чиминовы волосы, пробирается сквозь тоненькую толстовку, и Чимину – который уже раз – хочется лишь одного: чтобы все поскорее закончилось. Гроза разрывается шариком с водой об асфальт, когда за Чимином захлопываются тяжелые двери. Он привычно опаздывает на первую пару, и ему так привычно похуй, что он едва переставляет ноги, волочась к аудитории. Мимо него спешат студенты – кто-то бежит, кто-то поскальзывается на скользком грязном полу; у кого-то контрольная, кто-то просто примерный ученик; кто-то ругается, кто-то напевает песенку из рекламы стирального порошка. А кто-то Чимин, который остается в одиночестве прежде, чем доходит до конца коридора. Часы сообщают ему, что звонок был двенадцать минут назад. Не проблема – профессор побрюзжит, поразмахивает указкой, но пустит и отмечать опоздание не будет. Чимин останавливается у кофейного автомата в нише, бросает сумку на подоконник и втыкает на горящие кнопки с ценами. Так все задолбало, так все тупо и плоско, что хоть бери и плачь. Гроза за окном, брюзжащий профессор, серое небо, восемь пропущенных на телефоне со вчерашнего дня – достало до печенок, что хоть бери и выворачивайся мясом наизнанку, чтобы вычистить всю гниль. Такое чувство, будто кто-то в сердцах пожелал ему неудач и смотрел, выстоит ли. Не выстоял. Упал, разодрав в кровь колени, снова поднялся, черный асфальт стал на мгновение красным. Чимин хмыкает, барабанит подушечками по клавише с рисуночком, обозначающим эспрессо, и лезет в карман за купюрой. Нахуй пару. И настроение дурацкое – тоже нахуй. Все нахуй. Стаканчик обжигает пальцы. Кофейный кипяток – иначе не обозвать – чуть расплескивается на чиминовы кеды, когда тот усаживается на подоконник, впрочем, после улицы не особо-то и заметно. Коричневая жижа обжигает язык; вопреки ожиданиям, не противно – наверное, потому что вкуса нет вообще – только горячая вода, что хоть немного согревает внутренности. Поэтому Чимин потихоньку прихлебывает то, что гордо именовалось эспрессо, и в мусорку стакан летит уже пустым. Кажется, прошло почти полпары; Чимин опирается несильно затылком о стекло и лениво мотает ногами под подоконником. Только начало учебного дня, а во всем теле невыносимая усталость; серость на небе, серость под глазами, серость и влажность вокруг, в каждой клеточке. Очень хочется, чтобы произошло чудесное ничего, но Чимин не настолько удачлив, разумеется. Заслышав скрип открываемой двери, Чимин чуть вжимается в подоконник, прикрывает глаза, надеясь слиться с окружающей средой. Может, кто-то подумает, что он тут уснул, и просто пройдет мимо, а? Шаги с каждым разом становятся четче, и вот Чимин уже ощущает запах влаги. На подоконник летит еще одна сумка, а кто-то (не)известный устраивается рядом. – Прогуливаешь? – хриплый намджунов голос пробирает сильнее, чем слабый сквозняк из плохо закрытого окна. Чимин кивает, не открывая глаз, изо всех сил стараясь не показать, как мучительно кувыркнулось сердце и бьется теперь где-то под горлом. Или не бьется вообще. Намджун спрыгивает, гремит недолго у аппарата и скоро возвращается. В руки Чимину тыкается еще один горячий стаканчик. – Я пил кофе сегодня, – мямлит Чимин, чуть разомкнув веки. Намджун фыркает и тыкает стаканчик настойчивее. – Это чай. Он на удивление хорош. И вправду, ноздри щекочет запах крепкого черного чая. Чай Чимин не особо любит, но зачем-то все же берет горячий стаканчик. Может, все дело в том, что очень сложно отказать Намджуну? Намджун устраивается рядом и с наслаждением отпивает. Напиток и Чимину приходится по вкусу – а и не скажешь, что в подобном месте можно найти не-дерьмо. – Гроза почти кончилась, – комментирует через время Намджун, от чего Чимин чуть дергается. Убаюканный монотонным шипением дождя и теплом плеча, обтянутого свитером, что прижималось к его, Чимин почти задремал, и сам того не заметив. Он неразборчиво мычит и пытается допить чай одним глотком, но все еще горячо. Очень хочется уйти поскорее – исчезнуть, провалиться сквозь землю, вмуроваться в стену – что угодно, лишь бы не сидеть здесь рядом с теплым Намджуном и пить чай. – У Тэхена днюха сегодня. Придешь? – Намджун спрашивает, будто не знает ответа. Разумеется, придет: Тэхен – Чимина лучший друг, с которым они виделись последний раз вне университета ужасно давно, целую вечность назад. А Тэхен Чимину сейчас нужен. Безумно. Чимин согласно кивает, не поднимая на Намджуна глаз. Ощущение приближающейся катастрофы щекочет кончики пальцев; Чимин давится последним глотком и хватает сумку, собираясь уходить, когда ладонь Намджуна мягко ложится ему на плечо. Чимин замирает в полуобороте, смотрит исподлобья и мнет в руках края куртки. Он не сможет, серьезно, не выстоит еще раз, не... – Давай начнем все сначала? – Намджун спрашивает легко и просто, словно про вечеринку у Тэхена перед этим, а Чимину словно вырвали плавники и ласты с криком: плыви! почему не плывешь? "Давай начнем сначала" значит "раздвинь подо мной ноги снова, а я сделаю тебе больно". Это "сначала" начиналось столько раз, что Чимин сбился со счета (ложь – он считал каждый, отмечая их вырванными нервами и нытьем самому себе, потому что признаться – стыдно). Чимин выдыхает и переминается с ноги на ногу, Намджун держит его за плечо, ждет и улыбается. Как ни в чем не бывало улыбается, так что ударить хочется. Чимину больно так, будто его не предупреждали: не твое, не надо, жалеть будешь. Он все еще помнит, как Тэхен сурово смотрел и утаскивал Чимина к себе, почти захлопывая перед носом Намджуна дверь, а потом втолковывал Чимину грустному и пьяненькому: мудак он, мудак, не подпускай к себе. Чимин слушал и пьяно кивал; в голове клубилось туманом и звенело, коленки в прорехах драных джинсов все еще обжигало прикосновением горячих намджуновых ладоней. Кажется, все было так давно. А может, потому Чимин и застрял так отчаянно и безнадежно, потому что, видимо, ему на счастливой звезде выцарапано: влюбляться в мудаков. – Нет, – тихо произносит Чимин и, вырвавшись, спешит к лестнице. Он какого-то черта оглядывается. Намджун улыбается и смотрит ему в след. "Нет" означает "десятки да, но я вроде как должен думать о себе". Чимин обходит второй этаж по периметру и, выглянув в окно, накидывает капюшон ветровки на голову и выбегает из универа. Четыре часа высоких потолков и монотонного гудения он просто не выдержит. Дома – проще. Можно врубить телевизор, например, и заполнить пустоту чьими-то слезами. Ближе к пяти чиминов телефон оживает кучей сообщений от Тэхена, из которых большинство – радостные смайлики. Чимин отвечает большим стикером с ярким "yes!" Тэхен присылает в ответ воздушный чмок. Почему бы не влюбиться в Тэхена? Чимин знает его как облупленного, до родинки на кончике тэхенового носа. Такое чувство, что они с Тэхеном родились вместе – Чимин серьезно не помнит себя без этого рыжего и громкого. Первые шалости, первые разбитые коленки, первые разочарования и первые "страшные" тайны – все это было с Тэхеном, и, блять, почему нет? Серьезно? Тэхен классный, красивый и, что самое важное, родной; Чимин любит его, очень, но – натягивая невъебенно узкие драные джинсы, подводя глаза и выбирая футболку, Чимин грустно повторяет: влюбляться в мудаков. На квартире у Тэхена народу столько, что стены почти ходуном ходят. Чимин восхищенно присвистывает, завидев мощные колонки Юнги, одного из самых любимых (и ворчливых) хенов Тэхена. Музыка орет так, что завтра Тэхену по-любому будет влетать от соседей, хотя, может, вдруг поймут? Праздник все-таки. Сам именинник очень счастлив и очень пьян: Тэхен выдергивает Чимина на середину комнаты, орет про дружбу до гроба и требует выпить на брудершафт. Наверное, только рядом с Тэхеном Чимин смеется действительно искренне, когда принимает из его рук чашку с вином, потому что "ты бы еще позже пришел – из миски моей кошки пил". И когда Тэхен коротко чмокает его в губы, Чимин тоже смеется, физически ощущая, как болит между лопатками от пристального взгляда. К ним присоединяется кто-то третий, Чимина подхватывают с двух сторон, колонки завывают хит какой-то безымянной группы, один хрен – все трое знают слова и танец, так что веселье начинается. Обнимая Тэхена за талию, нелепо двигая плечами под бабскую песню, Чимин уже знает, что вслух или мысленно скажет Тэхену завтра. Не надо меня больше спасать. Намджун наблюдает за полупьяными танцульками, опершись о косяк и скрестив ноги. В его руках сигарета и стакан с чем-то прозрачным (Чимин очень сомневается, что это вода). Водка, понимает Чимин позже, гораздо позже, когда в нем самом алкоголя более чем достаточно, а намджунов язык проскальзывает в его рот. Поцелуи с никотиновым послевкусием – больным, противным, тянущим, но Чимин податливо открывает рот и сжимает пальцы на вороте намджуновой рубашки. За его спиной за окном серыми красками выползает рассвет. Кто-то вваливается на кухню и с многозначительным "оу" захлопывает дверь. Чимин очень надеется, что это был не Тэхен, потому что тот бы сразу понял, кого Намджун зажимает у подоконника, почти закрывая собой. Намджун целует так, что Чимин, кажется, пятый раз теряет невинность, как тогда, как той треклятой зимой, когда он хрустел под чужими подошвами, разбитый и надломанный, потому что "давай начнем сначала?" Намджун шепчет ему это на ухо снова, пока его руки под чиминовой футболкой царапают напрягшийся живот, Чимин прижимается своими бедрами к намджуновым и мотает головой – нет. Намджун, сука такая, улыбается. Целует и улыбается, раздвигает чиминовы ноги коленом и улыбается, засасывает кожу на шее, оставляя саднящее яркое пятно – и улыбается. Исчезнуть бы из этой квартиры, а лучше – из этой жизни, нахрен просто, потому что дайте другую, эта бракованная какая-то попалась. Чимин пытается вырваться, когда чужая ладонь ложится ему на пах, и почти паникует, когда щелкает пряжка на его ремне. Не здесь – единственное, что он выдает сбивчивым шепотом. Ненавистная ухмылка на лице Намджуна расползается шире, и Чимин ненавидит его и себя. Какое не здесь, когда у Чимина стоит до боли, зацелованные губы болезненно-красные, а волосы взъерошены? Но Намджун вызывает такси. Чимин чувствует вину, когда не прощается с Тэхеном, но – рука Намджуна на его плече. – Нет, – бормочет Чимин Намджуну в шею, когда тот притягивает его к себе на заднем сиденье такси. Ему больно, потому что, разумеется, все эти недели Чимин ни с кем больше не спал, да что там – к себе притрагиваться было противно. И Намджун знает это, хорошо знает – растягивает долго и тщательно, надавливая пальцами на гладкие стеночки. Чимин закусывает губу от тянущей боли, а потом вовсе утыкается лицом в подушку – просто от ласковых поцелуев вдоль стрелы позвоночника больнее намного. – Я скучал, – шепчет Намджун, сжимая пальцы на чиминовых бедрах. Чимин прогибается, подается назад вслед за ласкающей ладонью и сцепляет зубы. – Нет, – упрямо твердит, засыпая совершенно изможденным на намджуновом плече.