stolen moments

Неловко получается, когда лезешь к человеку со своей слюнявой нежностью, а она, оказывается, нахрен не нужна. Когда свою наивную душонку раздираешь нараспашку, а тебе еле щелочку приоткрывают, и то, маленькую такую, незаметную. Очень неловко. И обидно до ужаса. Чимин растеряно хлопает ресницами; он все еще сжимает пальцами рукав хосокового свитера. Его губы горят от накопленных за душой слов, которые томились в нем много дней, наполненных мечтами, полуулыбками, взглядами и снова мечтами — наивными, детскими и глупыми. И когда слова эти стали так давить на реберную клетку, что дышать трудно, Чимин поступил, как привык, — вывалил все подчистую и без утайки, путаясь в словах и теряясь в предложениях, крепко держа Хосока за руку. Хосока, который всегда громко смеялся и таскал Чимина за щеки. Хосока, который Чимину два месяца тайно нравился и которому он только сейчас решился признаться. Хосока, который казался Чимину самым искренним и чудесным человеком на свете. Чимину даже казалось, что у него все взаимно. Чимину казалось. А то, что сейчас он выглядит дураком наивным, Чимину совсем не кажется. — Ты такой ребенок, — смеется Хосок и ерошит Чимину волосы, выдирая руку из цепких пальцев. — Такой глупый наивный малыш. Чимин сглатывает. Теперь горят и щеки. А ведь Хосок целовал его однажды. Пьяный, правда, был, но целовал горячо и влажно, пропихивая язык в чиминов рот. А утром смеялся как ни в чем не бывало. — Надо было раньше тебе сказать. Но ты был такой забавный, — добродушно добивает Чимина Хосок и, словно не замечая потухшего взгляда и поникших плеч, добавляет: - Ну, не расстраивайся. Хочешь, баббл-ти куплю? — словно он испортил Чимину любимый свитер, а не раздавил его признание — хрупкое, выстраданное, трепетное — безжалостным каблуком издевательского смеха. Развернуться на пятках и унестись в молчаливую темноту коридора Чимину кажется более взрослым способом разрулить ситуацию, чем подробно рассказать Хосоку, куда ему сходить и в каком направлении. Чимин может — Юнги научил. На душе, мягко говоря, мерзко. Пусть Чимин не ребенок и не девчонка, но чтобы пожалели и вручили порцию обнимашек, сейчас очень хочется. А еще — банально выговориться. Выговориться Чимин идет к Намджуну. Намджун, конечно, не лучший вариант, но Сокджина нет в городе, Юнги занят, а Тэхен… Чимин с легким оттенком зависти вспоминает, как Тэхен каждые полчаса залипает над экраном, строча кому-то смски, и хмыкает: Тэхену явно не до него. А Намджун пусть и не лучший советчик (он, скорее всего, вообще промолчит), но выслушает. И уж точно не скажет, что кто-то наивный забавный ребенок, которому пора повзрослеть. Намджун — честный, и из-за этого Чимин тянулся к нему, пусть между ними и нет практически ничего общего. Намджун и правда не говорит ничего, но слушает внимательно и подталкивает к Чимину чашку с горячим чаем. Слова льются из Чимина потоком — выговариваться молчаливому, но понимающему Намджуну легко, и страха, что снова оттолкнут или обидят, почему-то нет. А еще Намджун разрешает сидеть рядом и пялиться в экран, на котором выскакивают интерфейсы незнакомых Чимину программ, и слушать льющуюся из колонок музыку с четким битом и непривычной американской речью, что проплывает мимо ушей. — Ты хороший, Намджун-хен, — бормочет Чимин, засыпая на раскладушке, потому что к себе идти ну совсем не хочется. Намджун улыбается, хотя перед Чимином немного стыдно. Когда-нибудь он ему расскажет, обязательно, а пока можно только надеяться, что Чимин не заметит и не догадается, почему у Хосока завтра будет немного подбито лицо. Потому что иногда Чимин и вправду маленький и глупый наивный ребенок, многое не замечающий вокруг себя.