stolen moments

У Чимина отрастают корни. Когда Намджун говорит ему об этом, мелкий только отмахивается. – Плевать. Его голос растворяется в холодном воздухе, не касаясь даже стен. Чимин сливается. С серой стеной, серым одеялом, серой погодой, серой жизнью – только волосы красные остаются ярким пятном, словно намекая, что что-то живое в нем еще есть, еще шевелится, еще дышит... У Чимина отросшие черные корни и пережженные волосы до состояния соломы, растянутая майка, спадающая с плеча и омертвевшая тоска в глазах. У Намджуна, кроме Чимина, нет ничего. Только гнилостное внутри, сухое и противное, что иногда озаряется чем-то светлым, когда Чимин улыбается. Чимин улыбается редко и чаще всего – не Намджуну. – Будешь? – Намджун приносит Чимину миску с еще горячим раменом – тот дымится, заполняя крохотную комнатку запахом приправ из пакетика. Кипяток жжет пальцы, пара капель падает на одеяло. Чимин говорит рассеянное «спасибо», не поворачивая головы. Едва ли он осознает, что произносит. Челка падает Чимину на глаза, когда он берет палочки и наклоняется над тарелкой, подцепляя лапшу. Намджун с такой же миской устраивается у кровати. Стола в комнатушке нет – как и нормального шкафа: одежда либо висит на стуле или кровати, либо валяется в беспорядке где попало. Кажется, еще в коробке лежит выходной чиминов костюм и рубашки Намджуна, который он ни разу не надевал. И вряд ли наденет. Чимин молча спрыгивает с кровати, шлепает босыми ступнями по полу. Пока из кухни слышится шум воды и грохот тарелок, вибрацией оживает чиминов телефон. Намджун берет в руки изрядно исцарапанный старенький айфон и рассматривает экран. Хосок-хен. Когда Намджун сбрасывает звонок, он не чувствует себя виноватым. Хосок – ублюдок, и ему не место рядом с Чимином. Но в этой комнате Чимин не выглядит счастливым. Другое дело, когда он разговаривает с Хосоком – о, тогда он много заливисто смеется, и разрешает трепать себя по непослушным волосам и гладить себя по коленке, и тараторит без умолку, и глаза его горят так ярко, как никогда не дождаться Намджуну. Даже когда Чимин с ним, Чимин под ним, Чимин вздыхает рвано и разлепляет влажные искусанные губы, Чимин обессиленный и сломленный дышит ему в шею – Чимин ни секунды не принадлежит Намджуну. Впрочем, как и Хосоку. Чимин не принадлежит даже себе. Намджун следит, как Чимин проходит из кухни в ванную, и отбивает новый вызов еще раз. Чимин заходит в комнату без своей майки, зато в самых чистых джинсах; его ребра слегка проступают под кожей. Чимину нужно больше спать и хотя бы немного лучше питаться – Намджун уверен, что половина содержимого его миски отправилась в мусорку. Говорить об этом вслух, разумеется, бесполезно. – Куда собрался? – грубовато спрашивает Намджун, догадываясь об ответе. Просто когда Чимин долго выискивает самую немятую футболку, прикладывая к телу то одну то другую, и когда надевает на руки кожаные шнурочки-браслеты и долго причесывается перед зеркалом – нет никаких сомнений, куда он направляется. – Гулять, – бесцветно отзывается Чимин и тенью проскальзывает в коридор. Когда дверь за Чимином закрывается, Намджун швыряет в коридор попавшуюся под руку книгу. Просто так. Разумеется, Чимин вернется – и на его коже не будет чужих запахов, Чимин слишком правильный и честный для этого, а Хосок умеет ждать – но Чимин возвращается такой счастливый, что Намджуну хочется сломать кому-то пару конечностей и разбить лицо. Он не умеет любить по-другому. Чимин долго расшнуровывает кеды и, зайдя в комнату, падает ничком на кровать. Прости, что моя любовь такая уродская, хочется сказать Намджуну, пока он наблюдает, как Чимин путается в собственной майке. Но Намджун молчит. – Спокойной ночи, – ворчит Чимин, закутываясь в одеяло. На его руке блестит новенький серебряный браслет. Этот самый браслет обжигает Намджуну пальцы, когда он швыряет его перед Хосоком на стол посреди оживленной кофейни. Хосоковы губы трогает презрительная ухмылка; он приподнимает бровь и якобы невзначай поправляет ворот кожаной крутки, глядя на Намджуна снизу вверх. – Забирай обратно. Чимину не нужно, – Намджун цедит сквозь зубы, иначе слова застревают в глотке. Хосок изящно касается браслета кончиками пальцев; на его запястье из-под рукава выглядывает если не такой же, то парный – как минимум. – Это подарок. Чимин был рад, – мягко произносит Хосок, словно объясняет неразумному дитяти, почему нельзя кушать землю. Переломать ему конечности хочется сейчас очень сильно. – Чимин счастлив и без твоих подарков, – выплевывает Намджун, сжимая и разжимая кулаки в карманах, чтобы не дай бог. Хосок усмехается и качает головой. Не спеша подзывает официантку и расплачивается по счету. И уже на выходе оборачивается и подмигивает: – Что-то не видно. Намджун делает вид, что издевательская ухмылка адресована вовсе не ему. Кому-нибудь другому. Дома Чимин спит, посапывая в подушку и обнимая одеяло пальцами. Бродит по кухне, врезаясь бедром в стол, и болезненно шипит. Напевает что-то гнусавое и приставучее, пока ему не прилетает по голове подушкой. Сидит подолгу на подоконнике с наушниками-капельками в ушах, и его не дозовешься – он почти растворяется в солнечном свете. Но когда Чимин неслышно подходит сзади, когда Намджун сидит за ноутбуком, и обвивает руками плечи, Намджун оказывается не готов. Просто к тому, что Чимин стоит за ним, такой исхудавший и такой теплый-теплый, и тычется носом в затылок, и не просит ничего – но до чего же нужно что-то с ним сделать. Разобраться в том бардаке, в котором они оказались в прямом и переносном смыслах. Чимин прижимается щекой к чужому плечу; Намджун ловит его запястье и большим пальцем поглаживает серебряный браслет на руке.