Так мир сказал за нас

Перезарядка прервалась неожиданно, вытолкнув Прайма в зыбкую реальность. Прошлая ночь засела в его памяти спекшимся куском углерода в воздухозаборнике, отравляя каждый вздох. Прайм попытался сжать бедра и застонал — ему показалось, что внутреннею сторону паховой брони протерли наждачной бумагой. Бледные пластины экзоскелета оказались заляпаны липкой черной слизью, такая же слизь пропитала гелевое покрытие койки. Чувствуя ломоту во всем теле, Прайм скатился с койки и попытался стереть с себя черную дрянь, но слизь за ночь свернулась и засохла. Он выглядел и чувствовал себя паршиво — любой встречный бот поймет, что произошло, каждый будет знать, что он поступил неподобающе, позволил взять себя силой, уронил честь и достоинство Прайма. За его спиной с тихим шипением подшипников открылась дверь. Прайм застыл, он не знал, что сказать. И что он мог сказать? Раньше ему доводилось утешать искродетей, чья шумная возня по неосторожности приводила порой к слишком раннему слиянию искр. Он говорил с ними по-отечески и с пониманием, умея прогнать чувство вины. Он был дураком. Раньше он не мог понять. Старскрим заметил черные потеки на внутренней стороне его бедер, заляпанную койку и поджал губы. — Ты не делал этого раньше. Прайм кинул на искателя обиженный и сердитый взгляд. — Нет. Старскрим старался выглядеть равнодушным, но мимолетная горечь исказила его черты. — Тебе было хорошо? Нерешительный глупый вопрос. Прайм скатал гелевое покрытие койки и запихнул в утилизатор. Ему хотелось кричать, но он только прошипел: — Нет, не было. Лицо Старскрима приняло обиженное выражение. — Со временем боль прекратится. Может, даже научишься получать от этого удовольствие. Прайм резко обернулся к Старскриму. — А ты? Ты удовольствие получил? В долгом взгляде искателя Прайм прочитал лишь стыд. Развернувшись на каблуках, Старскрим покинул каюту. Прайм с размаху ударил стену над койкой и вжался лбом в трещину. — Идиот, — прошептал он. — Нужно было его оттолкнуть, нужно было в камере оставить. Но он этого не сделал, и Проул оказался прав. Его не придушили во сне, но произошедшее было не многим лучше. Ему необходимо с кем-то поговорить. С кем-то, кто прошел через нечто подобное.

***

— Деление массой, — монотонно повторил Рэтчет. — Да. — И что за два идиота сделали это? — Они не хотели бы огласки. Поняв, что Прайм не собирается выдавать виновников инцидента, Рэтчет сдала вид, что его страшно интересует установленный на лабораторном столе мюонный испаритель. — На этом корабле? Забитом ордами истосковавшихся по сплетням мехов? Прайм безнадежно кивнул. Рэтчет сорвал злость на испарителе, сдернув крышку и ломая пластик. — Каково это, в первый раз? — Больно быть не должно, — сдавленно проговорил медик, вертя в руках сломанную заслонку и избегая взгляда Прайма. — Если ты с кем-то, кто знает, что делать. Сложив осколки заслонки, Рэтчет откинулся на скамье. — Раздели их, Прайм. Ты говоришь мне о прецеденте деления массой. Если хочешь уберечь взвод от саморазрушения, избавься от одного из них. И я не шучу. Потупившись, Прайм шагнул из-за скрывающего его стола. При виде черных потеков на бедрах Прайма и виноватой, раненной оптики, Рэтчет мигнул. Испаритель оказался мгновенно забыт. — Ох Праймус, — прошептал медик. — Оптимус, ну что ты наделал? Прайм смущенно провел ладонью по длинному изгибу собственного бедра. — Случайно вышло. Я не хотел. Просто было очень больно, и я решил, что что-то сломал. — Праймус. Ты же шлаков Прайм, будь оно все проклято, — Рэтчет остановился посреди фразы. — Стоп, подожди. Оптимус, прости меня. Порой я забываю, что ты так молод. Я не должен на тебя сердиться. — Спасибо, Рэтчет, — хмуро буркнул Прайм. — Приляг на медицинскую кушетку. Посмотрим, удастся ли мне тебя отчистить. Прайм последовал совету Рэтчета и усердно смотрел в потолок, пока медик тер его растворителем. — Я знаю, что больно, но открой-ка паховою броню. Не стесняйся, я за свою жизнь видел протоплоти больше, чем… Шлак, да вы постарались. — Я знаю. — И что, мне следует ждать еще одного бота, вопящего о том, что он осквернил святыню автоботов? — Сомневаюсь. — Мне следует знать, кто второй? — Нет. — Бамблби? Он твой ровесник. — Праймус бог мой. Нет. Сомневающийся изгиб оптики. — Джаз? Его, должно быть, трудно отпустить. — Рэтчет, прекрати. Мы давным-давно поняли, что у нас ничего не выйдет. Медик передернул плечами. — Тогда я могу тебя поздравить, — наклонившись к Прайму, съязвил он. — Любой бот, порезвившись с Праймом, растреплет об этом по всей базе. Возможно, стоит установить за ним наблюдение нашего Секретного Отдела. Во избежание утечки. Когда Рэтчет закончил, Прайм поднялся с койки, гиперчувствительный и остро пахнущий растворителем. Медик погладил Прайма по руке жестом, каким обычно успокаивают искродетей. — У тебя есть файлы по этой теме? — нерешительно спросил он. — Нет, — отрезал медик. — Но я могу тебе сказать то, что знаю сам. — И? — Не делай этого снова. У тебя просто не хватит эмоциональных ресурсов, чтобы усвоить этот вид физической информации. К тому же, исторически сложилось так, что подобные отношения возникали между мехами в случае крайней кастовой отчужденности, например, в отношениях между хозяином и рабом. Своего рода акт эротического подчинения. — Хозяин… — Прайм еще больше запутался. — Но я думал, это акт любви. — Подобное возможно. Если сделать все правильно, деление массой может быть очень приятным. Но сама традиция берет начало в ритуалах утверждения права собственности, возникших во времена Вождей древнего Кибертрона. Если ты захвачен в плен или порабощен, тебе придется покориться тому, в чьей власти ты оказался. Возможен и другой вариант: твою протоплоть отравляют прежде, чем убить тебя, чтобы ты никогда не нашел пути к Всеискре. Ну, и другие ритуалы в этом роде. Прайму вспомнился Старскрим — ноги раскинуты и протоплоть открыта, паховая броня покрыта не заметными ранее царапинами и сколами — и крик искателя: «Так возьми же меня так, как брал он». Внезапно он понял все. Понял, почему Старскрим так не хотел идти в гостевую каюту. Искатель наверняка решил, что он стал личным рабом Прайма, что ему придется подчиниться… И он сделал это. — Понимаю, — кивнул Прайм. — Отлично, — проговорил Рэтчет. — Пусть твой партнер придет ко мне, если его что-то будет беспокоить. Ответить Прайм не успел, в медицинский отсек заглянул Проул. — Прайм, у нас проблемы. — Что случилось? — Старскрим исчез, мы собираемся поднять тревогу… — Пока подожди. — Но он может попытаться сбежать! — Не попытается. Дай мне пару часов, я его найду. Рэтчет взглянул на него только мельком и принялся оттирать медицинскую койку от черной кровемассы. Поиски Старскрима заняли у Прайма меньше часа. Он знал, что искатель укрылся там, куда редко заходят боты, а одним из немногих таких мест был ангар. Он попытался собраться с мыслями прежде, чем спуститься в кормовую часть Арка. Старскрим сидел на коробке за одним из обветшалых военных кораблей. В руках искатель вертел проржавевший кусок металла. — Энергон? — предложил Прайм. Старскрим отрицательно покачал головой, но Прайм все равно вложил капсулу в его ладонь, и искатель принял её с осторожной благодарностью. — Думал, ты всю базу на мои поиски отправишь. С минуты на минуту ждал сигнала тревоги. — Ты не пленник, и имеешь полное право побыть наедине. — Я узнал еще один твой секрет, — грустно проговорил Старскрим. — Теперь я всерьез угрожаю твоей безопасности. — Послушай, прошлая ночь… ты не обязан этого делать. Ты мне ничего не должен. Старскрим помолчал, а затем проговорил: — Мне жаль, что я сделал тебе больно. Не знал, что ты никогда… прости. Сожаление в голосе искателя было искренним. Прайм внезапно проникся его откровенностью, тем, как взволнован был Старскрим, не смотря на всю внешнюю заносчивость. Внезапно ему захотелось сжать ладони искателя, выразив сочувствие пожатием рук так, как он сделал бы с любым из своих автоботов. Но Старскрим был отстранен и независим, подобный жест был неприемлем в общении с ним — все равно, что прикоснуться к Эмирату Ксаарону. — Я принимаю твои извинения. Произошедшее было случайностью, ты не виноват. Старскрим отвернулся от него. — Нет, виноват. Это мое наказание. Я покрыл позором своих мехов и свою расу. Теперь я — твоя собственность, — протяжный вздох. — Ты лидер и имеешь право использовать меня так, как тебе захочется. — Я не хочу поступать с тобой так, как Мегатрон, я же говорил тебе. Помнишь? Враждебная оптика. Ржавая железка закрутилась в беспокойных пальцах. — То, что было между мной и Мегатроном, другое. — Ты здесь гость, и тебя будут уважать наравне с автоботами. — Сомневаюсь. — Но это правда. Страскрим замолчал, то, что происходило в его странном и чуждом процессоре, оставалось для Прайма тайной. Искатель коротко хохотнул, будто рассмеялся понятной одному ему шутке. — Это правда, — с нажимом повторил Прайм. Старскрим ответил ему ироничной полуулыбкой. — Я не про это. Мегатрон… — искатель провентилировал и продолжил. — Мегатрон называл меня дураком и глупцом. Старался перед другими преуменьшить мои заслуги, потому что знал, что мехи следуют за мной. И сейчас я доказал его правоту. — О чем ты? — Мой план разрушен, и я сам предопределил свою судьбу. Прайм нахмурился, и Старскрим снова тяжело провентилировал. — Среди моих считается великой честью разделить со мной массу. Мне повышенное внимание казалось надоедливым и скучным, — в голосе Старскрима отчетливей прорезался десептиконский акцент. — Но сейчас, когда моя жизнь зависит от этого, когда это единственное, что я могу поставить на кон, ты находишь меня отвратительным, и я совсем не могу пробудить в тебе желание. — Так в этом состоял твой план? — Я рассчитывал, что смогу выторговать несколько дней жизни, если отдамся тебе, если позволю тебе — как люди это называют? — трахать себя. Если я буду представлять для тебя хоть какую-то ценность, меня, скорее всего, не убьют. — Старскрим, мы не десептиконы. Мы так не поступаем. — Конечно, — с сомнением произнес искатель. — И то, как ты пытался соблазнить меня, выглядело совсем не убедительно. — Я не хотел, — оптика Старскрима расширилась, голос упал до шепота. — Это было очевидно, — Прайм вспомнил, как искатель дрожал едва ли не от отвращения, как оттолкнул его руки, и, совершенно неожиданно, почувствовал острый укол сожаления. Прайм прекрасно знал, что в нем нет ничего привлекательного физически — ему слишком часто об этом напоминали. В большинстве случаев ему было наплевать. Но Старскрим заставил Прайма взглянуть на себя по-другому. Ему почти хотелось, чтобы искатель желал его. — К тому же автоботы не практикуют деление массой. Старскрим замолчал, но хитрое любопытство заставило его спросить: — И что же вы делаете с тем, с кем хотите разделить себя? Прайм произнес слово на автоботе, но Старскрим не понял, и ему пришлось повторить на английском: — Искросекс. Мы сближаем наши искры, очень близко, и на короткий миг становимся единым целым. Старскрим вздрогнул. — Слишком много, как мне кажется. Они посидели еще немного в молчании. Прайм кидал на Старскрима косые взгляды. Искатель говорил правду: высокая честь быть желанным для такого красивого меха. Очень скоро он найдет любовника среди автоботов. Мех с внешностью Старскрима не может долго оставаться одиноким. Странно, но эта мысль расстроила Прайма, и ему никак не удавалось стряхнуть незваную грусть. Он снова окинул взглядом собственное грубое, сугубо практичное тело. Ему редко доставалась привязанность или любовь, не считая тех коротких неловких моментов, которые он собирал подобно драгоценностям. Он сам не заметил, как начал завидовать неизвестному безликому меху, который приведет Старскрима на свою койку, получит ласку и поцелуй так, будто он их заслуживает, в то время как сам Прайм останется непоколебимым, непорочным и одиноким. — Мне пора идти, — проговорил Прайм, хотя ему уходить совсем не хотелось. Старскрим собирался было что-то сказать, но только кивнул. — Я поговорю с нашими учеными, — продолжил Прайм. — У них постоянно в работе какие-то проекты, и, если честно, не многие из нас запрограммированы на это. Им может понадобиться твоя помощь. — Спасибо. Когда он уходил из ангара, искра Прайма сделала кульбит. Если не считать допросов, разговор со Старскримом был самым длинным из тех, которые Прайму довелось вести с десептиконами. Старскрима он больше не видел. Мех наловчился его избегать. В следующий раз, пытаясь уйти в перезарядку, Прайм неподвижно лежал на своей койке и ждал неизвестно чего. Его сковало туманное предчувствие: страх… и другое чувство, названия которого он не знал. А что если Старскрим снова придет к нему? Он сжимал ладонью паховую броню, впервые задумываясь о находящейся за ней темной материей, о массе и жаре собственного тела. Он беспокойно гладил ладонями бедра и живот, представляя, как чужие руки скользят по его экзоскелету. Возможно, руки Старскрима. Слишком давно он не испытывал хотя бы прохладную близость искросекса, не получал внутреннею разрядку, не делил возложенную на него ношу. Но он был Праймом, у которого слишком много секретов, и ноша его слишком тяжела. Нечестно и эгоистично перекладывать на другого меха часть своей ответственности. И телосекс… Несмотря на извинения Старскрима, всем, что чувствовал Прайм, была горечь. Представители его вида жили долго, и любой новый, первый опыт был едва ли не священным событием. Но у Прайма забрали первый опыт телосекса, он не смог разделить его, получив вместо этого короткую стычку с ненавидящим его врагом. Если бы только ему удалось перехватить инициативу, будь у него хоть немного опыта, ему не пришлось бы видеть презрение и ненависть на лице искателя. Мог ли он остановить Старскрима, лаской расслабить искателя, превратив происходящее не в наказание, а в близость, приносящую им обоим удовольствие? Прайм обхватил себя руками, отчаянно желая кого-то обнять. Но кто добровольно взвалит на себя тяжкую ношу любви к Прайму? Невыносимая боль разъедала экзоскелет. Глядя на потолок, разрисованный туманностями подсветки Телетраан, Прайм чувствовал себя старше, чем когда-либо прежде. Спустя несколько дней он представил Старскрима Персептору. Они казались несовместимыми друг с другом: невысокий дружелюбный альфа и холодно-отрешенный воин. — Говоришь, ты был ученым? — спросил Персептор, заметно волнуясь в присутствии чужака. Он три последних месяца провел в Йельском университете под видом масс-спектрометра. Кончилось тем, что его украли первокурсники в качестве испытания при запутанном ритуале приема в закрытый студенческий клуб. Персептору понадобился месяц на то, чтобы добраться незамеченным до Арка. За это время он узнал о человеческой культуре больше, чем большинство ботов — за годы жизни на Земле. И в данный момент ему было плевать на подводные течения в политике Кибертрона. — Был. Когда-то, — сухо ответил Старскрим. — Я, эм, оставлю вас познакомиться поближе, — пробормотал Прайм прежде, чем спешно покинуть лабораторию, раздумывая: правильно ли он поступил. Позже, при встрече с Праймом Персептор только всплеснул руками. — Он абсолютно непробиваем. Но у него выдающийся ум. Теперь я понимаю, почему он тебе нравится. — Прошу прощенья? Персептор мельком взглянул на Прайма. — Ты думал, я не замечу то, как ты на него смотрел? — Он важен для нас, вот и все. Вряд ли нам представится еще один шанс так близко изучить десептикона. — Ах, ну, разумеется, — интонации Персептора напомнили Старскрима. Прайм заинтересовался: насколько они успели сблизиться. — Присматривай за ним, Персептор. Персептор улыбнулся, но улыбка быстро сошла на нет. — Прайм, не мне говорить тебе об этом, но не давай никому понять, что он тебе приглянулся. Уилджек говорит: ходят слухи о том, чтобы подыскать тебе соузника. — В ближайшее время я не собираюсь заключать Узы искр. Довольно с нас Джаза и Проула. — На этом настаивают альфы. Они хотят видеть соузником Прайма одного из своих. Они и так с самого начала недовольны были твоим происхождением. — Пусть продолжают быть недовольными. Сейчас гораздо важнее выиграть войну. Персептор нахмурился. — С каждым солнечным циклом я все меньше и меньше верю в это, — оптика альфы потускнела, когда он обратился к старым воспоминаниям. — Даже сейчас мне доступны проблески памяти касты альф о временах Альфы Прайма. Тогда Матрица и Альфа Прайм были едины. Если бы ты мог хоть иногда говорить им, доказывать, что не все еще потеряно, и Праймус не покинул нас… Ученый увидел что-то в оптике Прайма и запнулся. — Прости, глупо с моей стороны говорить подобное. Персептор ушел, а Прайм прикоснулся к своей нагрудной броне, там, где все еще ощущалось присутствие Матрицы Лидерства. Как Прайм он мог почувствовать настроение своих мехов, их страхи и сомнения. Но ничего больше, он не мог вновь пережить легендарные времена ранних Праймов, когда Прайм и Матрица были одним телом и единым сознанием — для него этот опыт был недоступен. Как, возможно, не был доступен и для его предшественников: Новы Прайма и Темного Прайма Немезиды, и даже его кошмарного родителя, внушающего страх Омеги Прайма. Каждый из них вложил свою лепту в медленный упадок линии Праймов. Разъеденные ржавчиной воспоминания и прах — вот все, что досталось Оптимусу. Прайм смотрел вслед Персептору. Старскрим был переменной в уравнении Войны, которую до сих пор никто не расценивал всерьез. Его уход был для десептиконов сокрушительным ударом, но что, если искатель присягнет на верность автоботам? Ход военной кампании неумолимо изменится в их пользу.

***

Он дал Старскриму доступ к информационным базам Арка. Это решение было даже более смелым, чем разрешение искателю покинуть камеру. Проул посерел от ярости, но поддержка неожиданно пришла со стороны Джаза. — Лучший способ завоевать его доверие — познакомить с нашей культурой. Она настолько богаче десептиконской. Спорное замечание. Старскрим, прочитав священные тексты автоботов, скептически спросил: — Это все делалось по принуждению? Неужели ни один из Праймов не любил что-то или кого-то кроме себя и Матрицы? — Воля Матрицы важна для нас. Гораздо более чем интересы отдельного меха. Старскрим фыркнул: — Идолопоклонники. Наши шпионы доносили, что Матрицы не существует. Прайм не ответил, теологические дебаты были бессмысленны. Неожиданно Старскрим проговорил: — Спасибо. Я знаю, что ты нарушил ради меня протокол. — Я хочу, чтобы ты чувствовал себя здесь желанным гостем. — Пытаешься завоевать мою благосклонность? Смысла лгать не было. — Да. — Будет гораздо лучше, если ты позволишь мне размяться и потренировать ваших солдат. У меня даже сейчас, пока мы говорим, сочленения заедают. — У меня есть идея получше, — проговорил Прайм. В последующие дни Прайму удалось уговорить нескольких приближенных к нему бойцов позволить Старскриму продемонстрировать на них воздушные приемы ведения боя. Мехи этому не обрадовались. — А что если он именно это замышлял с самого начала? — спорил Мираж. — Пусть он и безоружен, но все еще опасен. — Нам никогда не удавалось выиграть битву, если у десептиконов была поддержка с воздуха, — возразил Прайм. — Если мы поймем, как противостоять искателям, нам удастся вывести из-под удара наземные войска. — А как же воздушная команда Уилджека? — вмешался Хаунд, и Сайдсвайп успел ему ответить раньше Прайма: — Они все еще искродети. Пройдет немало времени прежде, чем стабильность их экзоскелета будет достаточной для того, чтобы выдержать прямой удар оружия. На расстоянии нескольких сотен метров от них Персептор прилаживал лазерные указатели к держателям для винтовок на плечах Старскрима. Они будут отмечать удачные выстрелы искателя, выявляя слабые и сильные стороны автоботов. Но в пыли пустыни открытые как на ладони они оказались сплошным слабым местом. Старскрим превратился в движущуюся со скоростью ртути смерть. Снова и снова датчики Прайма регистрировали прямые попадания в его солдат, и ни разу — в искателя. Даже Мираж под прикрытием невидимости смог выстрелить только один раз, но Старскрим легко ушел с траектории огня. В конце дня автоботы были усталыми и деморализованными. Старскрим трансформировался и стоял неподвижно, с королевским достоинством ожидая инструкций Прайма. Без предупреждения Мираж возник рядом со Страрскримом и занес руку для удара. — Мираж! — заорал Прайм. Старскрим был не намного больше Миража, но инерция его скрытой внутренней массы полностью поглотила удар. Он легко развернулся и, толкнув Миража в спину, повалил альфу в пыль. Он наступил на шею Миража. — На твоем месте я бы извинился, прямо сейчас. — Ни за что, — выкрикнул Мираж. — Ржавый враг, тебя следовало убить! Старскрим взглянул на Прайма, и тот понял: стоит дать искателю хоть малейший повод, и он убьёт Миража. — Отпусти его. Мираж попытался снова броситься на Старскрима, но Прайм перехватил его. — Держи себя в руках, Мираж, не позорь себя. Его слова умерили пыл Миража, но он продолжал плеваться искрами. Контуры его корпуса дрожали, будто в сильную жару. Их поражение, пускай и на тренировке, было унизительным для альфы, а то, как Старскрим, играючи, отразил его атаку, построенную на излюбленном приеме Миража — неожиданности, обидой въедалось глубоко в протоплоть. Прайм оттащил альфу подальше и оставил присматривать за ним Сайдсвайпа. Старскрим шагал прочь от тренировочного полигона. Прайм догнал его. — Мы ценим твою помощь, правда. Мираж не хотел всерьез показаться грубым. Это все воспитание альф. — Среди твоих бойцов есть альфы? — Несколько. Мираж. Персептор, но он давным-давно порвал со своей родней. — Ты часто делишься со мной ценной информацией. — Многое ты и так знаешь. Я не хочу недооценивать тебя, Старскрим, ты можешь нанести нам невосполнимый урон, но и помощь твоя неоценима. Старскрим пошумел вентиляцией, но продолжил шагать рядом с Праймом. Когда они вошли в Арк, стало понятно, что оба направляются в каюту Прайма. Прайма вновь охватило это незнакомое чувство: неясное беспокойство, боль, которая совсем не была болью, давящее на искру ожидание. — Мне надо почиститься, — проговорил Старскрим. — Пыль. — Я помогу, — вновь не сдержался Прайм, и Старскрим кинул на него тот самый непонятный взгляд, сразу сказавший Прайму, что он в очередной раз сболтнул лишнее. — Для столь тривиального занятия Прайм может найти обычного меха. — Перестань, Старскрим, — проворчал он. — Ты прекрасно знаешь, что мне не сложно. Старскрим не улыбнулся и ничего не сказал, просто протянул Прайму тряпку, и ждал, когда тот начнет стирать с его экзоскелета пыль. Только теперь каждое движение казалось несущим электрический потенциал. Прайм поймал себя на том, что вплотную подошел к искателю. Они оба знали: что-то произойдет, и этот маленький ритуал — только барьер между тем, чем были и чем станут их отношения. Чувствуя близость десептикона, датчики Прайма посылали сигналы тревоги, Старскрим, откинувшись, оперся на стену, раздвинул колени, но паховую броню держал закрытой. Что-то должно было произойти, воздух загустел от ожидания. Прайм снял маску. Старскрим, заметно вздрогнул, отвел взгляд и уставился в стену. Прайм аккуратно обхватил темный подбородок, разворачивая лицо искателя к себе. — Это то, что я есть, Старскрим. Ты должен это знать, если мы двинемся дальше. Оптика Старскрима бегала. Прайм был уверен, что сейчас его отвергнут, и готовился к этому. — Можешь сказать «нет». Я не обижусь. Но последовавших за этим слов искателя он не ожидал. — Говорили, что ты безобразен. — Прямо так и говорили? — Что ты прогнил под маской. Но теперь я вижу, что это неправда. Старскрим внезапно застеснялся как совсем молодой мех или искроребенок, только недавно нарастивший первые пластины экзоскелета. — Скорее я просто скрытный. Старскрим не пытался от него отодвинуться. — Если хочешь, можешь отключить оптику, — предложил Прайм. — Я пойму. — Твои предыдущие любовники поступали так? Любовники. Праймус всемогущий, это действительно произойдет. — Большинство. Да. Никто не хочет видеть, как Прайма охватывает банальная страсть. Я знаю, что я есть. Старскрим нахмурился. — Я хочу смотреть на тебя. Момент был переломным. Культуре десептиконов чужды понятия святости и кощунства. Прайму предстояло шагнуть в неизвестность, урвать шанс у вероятности того, что шансов не останется вообще. Прайм наклонился и коснулся губами губ Старскрима. Поначалу искатель нерешительно замер, затем робко ответил: быстрые мимолетные поцелуи, легкие как вздох. Прайм не смог сдержать стон, впервые пробуя на вкус губы и рот Старскрима, синестезию вкуса и цвета — палитру от света к темной материи. Одурев от давящего желания разрядки, Прайм распахнул нагрудную броню, сжал задеревеневшие пальцы Старскрима, заставляя коснуться ладонью обнаженной искры. Он сдерживал стоны: «Праймус, ко мне прикасаются добровольно, бог мой, мне нужна перезагрузка». Он неловко шарил руками по груди Старскрима. — Не бойся, прошу, не бойся… Старскрим перехватил его запястье. — Не могу. Прайм прочитал на лице искателя испуг. Значит, десептиконы не соединяют искры, слухи оказались правдивыми. Но даже без искросекса он мог ласкать и пробовать — этого ему никто не запрещал. Жадно — он сдерживал себя слишком долго — Прайм вылизывал и целовал стыки пластин экзоскелета, поддевая и пробуя на вкус, у каждой из них была своя эффузия цветозапаха, и прикосновение к каждой заставляло Старскрима вздрагивать и вздыхать. Возбужденный, Прайм подхватил искателя, положил его на койку, принялся выцеловывать сочленения на его коленях, бедрах и паху. Старскрим застонал громче — бедра помимо его воли подавались вперед, повинуясь внутренним колебаниям корпуса, пальцы царапали покрытие койки — и раздвинул паховую броню. Прайм уставился в сияющую сердцевину искателя. Старскрим попытался прикрыться и отодвинуться, но Прайм обхватил его узкие бедра, большими пальцами шире раскрывая паховую броню. Голова шла кругом от цветообонятельной информации, и Прайм добровольно прижался губами к переливам темной материи, наплевав на то, что происходящее неправильно, что никто до него этого не делал. Пробуя на вкус цвета, о существовании которых даже не догадывался, он начал выводить вибрирующие частоты старинных поэм автоботов. Старскрим намертво вцепился в его шлем, раскинул ноги шире, выгибая спину и прижимаясь ко рту Прайма, с губ искателя срывались короткие стоны: мольбы на десептиконе и английском. Перезагрузка искателя была мощной — он вскидывался, метался и кричал, и сладкий спектр вкусов наполнил рот Прайма. Когда Прайм оторвался от Старскрима, за ним потянулись опаловые нити протоплоти. — Праймус, — прошептал он, глядя на благодарное, ошеломленное лицо Старскрима. Протянув руку, искатель коснулся губ Прайма, все еще расцвеченных радужными потеками его протоплоти. Прайм слизнул остатки протомассы. — Ты вкусный. — Перестань. — Но это правда. Клянусь Праймусом, правда. Он обнял Стара — насколько это было возможно с широким размахом крыльев искателя — поцеловал его, восторженно и радостно. Старскрим закинул колени ему на бедра. Прайм почувствовал, как развернулась его протоплоть, но болезненного напряжения в этот раз не было, только заставляющее замирать искру ощущение темной материи, которая обрела вес и массу. Теперь Прайм попытался пристыженно отодвинуться и прикрыться. Старскрим не дал ему. — Ты не перезагрузился. — Неважно. Я просто хочу, чтобы ты знал, что может быть хорошо, — нерешительная запинка. — Со мной. — Будь во мне, — просто прошептал Старскрим. — Уверен? — Да. Прайм понизил чувствительность оптики, потянулся, чтобы выключить свет. Искатель перехватил его руку. — Позволь мне видеть. Под пристальным взглядом Старскрима Прайм вошел в него. Тупой боли больше не было, только растекавшееся от искры по всему корпусу тепло. Теперь, более уверенный в себе, Прайм подхватил локтями колени искателя, чтобы шире раскрыть его, осторожно вливая в его корпус тяжесть темной материи, нежно тревожа протомассу. Он боялся войти слишком глубоко, но Старскрим глядел на него широко раскрытой оптикой, удивленно приоткрыв рот. Задыхаясь от вынужденной сдержанности, Прайм подавил желание толкаться сильно и быстро, держал себя в руках, сжигая дотла самоконтроль, которому его научили война и искросекс. — Оптимус… — выдохнул Старскрим и погладил Прайма по щеке. — Я… Он пробормотал что-то на диалекте десептиконов, которого Прайм никогда раньше не слышал. Он знал общий для автоботов и десептиконов язык вражды, наиболее знакомую ботам боевую речь, но для этого тихого чириканья и свиста не было фонемной базы в памяти Прайма. Старскрим всхлипнул и, выгнувшись, произнес еще одно слово на десептиконе. Прайм покрывал поцелуями его подбородок и скулы. — Скажи, что тебе хорошо, на твоем языке. Я хочу, чтобы тебе было хорошо. Оптика искателя сияла как плавильня, и десептиконские слова были не громче треска электричества в море ионов, но Прайм почувствовал, что произнесены они через силу и с чувством вины. Но чтобы Старскрим ни сказал, он перезагрузился снова. Пока искатель дрожал в сладких послеперезагрузочных спазмах, Прайм вошел в него до предела, завершая цикл, и перезагрузился с воплем восторга. Старскрим все это время обнимал его, потом показал, как расцепиться так, чтобы не повредить себя. После они лежали на койке Прайма, запыхавшиеся и удивленные. — Спасибо, — проговорил Прайм. — За что? — За это. Это было… даже не знаю, есть ли в человеческом языке подходящее слово. — Ну, я уверен, Джаз такое слово знает. Прайм улыбнулся. — Он бы сказал «покувыркаться» или что-то в этом роде. Взглянув на Прайма, Старскрим нахмурился. — Тебе неприятно, когда на тебя смотрят? — Это традиция. Эмоции не обязательны при слиянии искр. — Мне кажется, тут что-то еще, — задумчиво возразил искатель, погладив бок Прайма — жест не страстный, скорее просто желание запомнить и сохранить в памяти тактильное ощущение. Прайм ответил на ласку, но его мотивы были далеко не так невинны. — Можно… Старскрим раздвинул ноги, и Прайм прильнул к нему, как припадает кающийся грешник к священному алтарю, с именем своего бога на губах.

***

С тех пор замки их отношений закрылись, а шестеренки завертелись. Прайм открыл для себя радость того, кто раньше не знал удовольствия и теперь получил его в достатке. Он узнал выворачивающий искру на изнанку восторг, охватывающий его каждый раз, когда новая эмоция отражалась на лице Старскрима. Иногда ему даже казалось, что враг любит его. Старскрим, знавший лишь логику Науки и Войны, всегда действовал спланированно и рационально. Возможно, до этого он знал телосекс только как акт презрения и ненависти. Прайм чувствовал, как робок искатель в наиболее интимные и нежные их моменты: когда губы Прайма прижимались к его открытой протоплоти, и он отталкивал плечи любовника за миг до перезагрузки, всхлипывая: «Подожди, я не готов». Прайм был терпелив. Он очень быстро понял, где именно тело Старскрима наиболее остро чувствует ласку: поясница, сочленения на коленях, стыки паховой брони, прикрывающей восхитительную протоплоть. Он знал, что искатель ненавидит его за то, что Прайм открыл эту слабость, и каждый раз пытался превратить происходящее в нечто большее, чем оно было на самом деле — попыткой пленника выторговать еще один день жизни. Во время близости они ни разу не соединяли искры. Старскрима можно было уговорить практически на все, но в слиянии он отказывал твердо и однозначно. Искросекса, этой абсолютной открытости между партнерами, у них не было. Прайм решил, что это лишь вопрос времени. Очень скоро Старскрим поймет, что чувства Прайма к нему искренни. Однажды он откроется, доверчиво и любя. Но сейчас их осторожный танец — от долгих часов, проведенных на койке, до коротких мгновений, которые им удавалось урвать, оставшись наедине — был невидим для остальных. Жизнь Прайма, разделенная раньше между тысячами мехов, истонченная сотнями мелочей, вновь обрела центр, живительный источник и краеугольный камень. Мир сократился до его размеров. Незначительные вещи вдруг приобретали важность: легкое пожатие пальцев Старскрима, когда они стояли в толпе мехов, быстрая невинная ласка, когда Прайм лежал, взмокший и обессиленный, после быстрого жадного телосекса. «Ты научишь держаться дольше, — сказал как-то Старскрим. — Когда у тебя будет побольше опыта». «Я недостаточно хорош для тебя?» Озорная ласка и быстрый поцелуй. «Твой энтузиазм с лихвой компенсирует это». Им манипулировали, и Прайм знал это. У Старскрима не было иного выбора, кроме как оставаться любовником Прайма, искатель наверняка думал, что отвергни он лидера автоботов, и ему снова придется вернуться в камеру. От этого их занятия любовью расцвечивались фиолетово-зеленым отчаяньем — каждый пытался доказать что-то другому, а во взятом взаймы языке просто не было слов для того, чтобы сказать то, что должно быть сказано.

***

— Страксус, ты великолепен. В тренировочном зале было жарко, голограммы настроены на полную плотность. И Прайм, и иллюзии пропустили немало тяжелых ударов. Атакующие дрались безжалостно, метя в наиболее уязвимые места. Прайм отвечал с не меньшей агрессией, дробя челюсти и торсы, перебивая глотки. Обычно тяжелая схватка помогала ему сбросить скопившееся за день напряжение, но не сегодня. Он чувствовал раздражение, и сам не знал почему. Возможно, дело было в словах Старскрима, в тех восхищении и восторге, с какими искатель наблюдал за ним. Услышав редкий комплимент, Прайм почувствовал только странную отчужденность. Делить койку с кем-то — это не только солнечный энергон и сладкое неочищенное. Новые отношения бередили в Прайме старые раны, откапывали былые обиды. Воспоминания о первом любовнике резонировали в нем с тщательно скрываемым прошлым, с ядовитым шепотом: «Монстр, тебя будут презирать, а если кто-то и будет с тобой – так, это оттого, что ты Прайм, и ничего более». Мех-голограмма ударил Прайма в бок, тот ответил тычком локтя в лицо иллюзии и быстрым пинком под колено. «Великолепен», — говорил его враг, в то время как те, кто взрастили его, твердили обратное. Но ведь презирать тебя должен враг, а собственный народ — относиться с любовью и заботой. Не должно быть так, как у него. Сжав кулаки, Прайм стер иллюзорных врагов в не менее иллюзорную пыль. Разогретый воздух дрожал вокруг его корпуса, когда Прайм обернулся к Старскриму, ожидая увидеть ужас, ведь после битвы он был более чем страшен. — Стар, с меня хватит лжи и лести Сенаторов. Тебе не обязательно повторять их слова. Но Старскрим не страшился ничего. Он вступил в тренировочный круг, на темном лице — вызов. — Думаешь, я лгу? — Ты десептикон. Разве это для тебя не естественно? Он сказал обидную вещь. Старскрим бросился в атаку, и Прайм сделал ложный выпад. Слишком поздно он понял, что атака сама по себе была ложной, он потерял баланс, и меньший мех смог опрокинуть его. Падая, Прайм выбросил вперед ноги, и смог уронить вслед за собой Старскрима. Искатель не пытался освободиться из захвата Прайма. Они уставились друг на друга. Прайм сжимал талию искателя, отчаянно желая задать вопрос, но чувствуя, как слова застывают во рту. — Оптимус, ну что не так? В голосе Старскрима звучала беспокойство, даже с губительным десептиконским акцентом его имя прозвучало с такой заботой, что для Прайма это оказалось слишком. Раздраженно зашипев, он откатился и, встав, направился в мойку. Углеводородный спрей хлынул на его избитое тело. Броня не заживала мгновенно, а Прайм, сражаясь, не заботился о собственной безопасности. — Не стоит играть со мной, Стар. Ты нашел здесь свое место. Я знаю, что я есть, и я точно не один из шлаковых Сенаторов, ищущих твоего признания. Лживые слова мне ни к чему. Старскрим рывком выключил спрей, и уставился на Прайма. — А я не один из улыбчивых подхалимов, которыми битком набит ваш вульгарный Небесный Храм, — оптика искателя сузилась. — Ты ведь этого просто не видишь, я прав? Того, как ты сложен. Композиции, которая легла в основу твоего тела. Ты даже сумел голыми руками победить Мегатрона. Если я прав, то те, кто вырастил тебя, планировали держать тебя под контролем, не допуская к этому. Старскрим провел ладонью по одной из мощных пластин на животе Прайма — жест откровенно сексуальный — и тот отступил. — Стар, увидеть могут. Но ум Старскрима все еще оставался умом ученого, пусть и прикрытый тонкой коркой жестокости десептикона. — Я знаю, для чего тебя создали. Оптимус, наши военные аналитики тысячи раз обсуждали твои потенциальные мотивации и слабости. — Ты используешь это знание против меня? — Я просто говорю тебе о том, что — фыркнул Старскрим. — Знаю, почему ты не можешь даже думать о себе позитивно. Автоботов сгубили самовлюбленные Праймы. Неудивительно, что они создали того, кому чуждо любое проявление чувств. Старскрим провел ладонями по груди Прайма, по его мощным рукам, где тяжелые пластины альтформы укладывались длинными красными полосами. Когда пальцы искателя коснулись мощных угловатых бедер, ближайшее будущее двух любовников оказалось предопределено. Прайм повалили Старскрима на влажный пол, отстегивая маску, и требовательно поймал губами острую челюсть искателя. Старскрим подался навстречу поцелую. После недавней схватки Прайм был грубым, действуя в боевом режиме. Он раздвинул коленом бедра Старскрима. — Когда вернешься, скажешь это своим? Подтвердишь их теорию? Выражение лица искателя стало странным, будто он впервые не знал, что сказать. И то, как он смотрел на Прайма — так на него не смотрел никто и никогда. Благоговение и восхищение, и страх — чувства, доступные любовникам и солдатам. Но не доступные прежде Старскриму — они вступили на новую территорию, и Прайм растерялся. Старскрим шире раскинул ноги, свернул паховую броню. Прайм не мог взять искателя немедленно, неуверенность разъедала его. — Почему ты хочешь меня, Старскрим? — продолжал настаивать он. — Почему? Я твой враг, тот, кого ты должен ненавидеть с первого мгновенья онлайна. Потому, что я Прайм? Позволяешь себя трахать в благодарность за то, что сохранил тебе жизнь? — Не знаю, — проскрежетал Старскрим. — Ржа заешь, не знаю. Правдивым могло оказаться любое из этих утверждений, могло — ни одно. Они сплелись, задыхаясь и не сдерживаясь, отчаявшись и растерявшись. Живот Прайма с каждым движением звонко ударялся о верхний край паховой брони Старскрима, бедра сцарапывали нанитную стружку с внутренней стороны длинных белых ног. Грубыми толчками он врывался в невыносимую плотность тела другого меха. Внешними датчиками Прайм ощутил, как кто-то вошел в мойку и поспешно удалился. Ему было наплевать. — Подожди, — простонал Стасрким, разрываясь между наслаждением и болью. Упершись коленом в живот Прайма, искатель оттолкнул его, горячие потеки протоплоти мгновенно преобразовались в серебро и свободные киберфлюиды. Страшная мысль возникла в процессоре Прайма: острое желание заломить Стасркиму руки и продолжить. — Стар, Стар, не останавливай меня, — прорычал он едва ли не с угрозой. — Праймус, бог мой… — Ты сотрешь меня в пыль, Оптимус, — между прерывистыми вдохами прошептал Старскрим. Его оптика пылала на грани перезагрузки. Он сжал руками бедра Прайма, убрал колено. Войдя в него, Прайм вскрикнул гортанно и отчаянно, но продолжил послушно выполнять то, что говорил ему искатель. — Не двигайся. Позволь своей массе струиться в меня, да, вот так… ох, осторожно, слишком много… ох, Страксус… еще… Бедра Старскрима вскинулись навстречу Прайму, костяшки пальцев свободной руки искатель закусил — странный жест, будто никогда прежде Старскрим не орал от удовольствия и теперь пытался сдержаться. Спустя миг он нащупал руку Прайма, прижал его ладонь к скошенным пластинам собственного живота, позволяя любовнику почувствовать, как глубоко следует входить по жару и давлению, по дрожи и сокращению брони. — Чувствуешь… теперь назад… вот так… Их взгляды встретились. Прайм изнывал от желания узнать, о чем думает Старскрим. Скажи мне правду. Оптика Прайма отбрасывала голубые отблески на блестящее от смазки лицо Старскрима, кривящего распахнутые губы в тщетной попытке сохранить самообладание. Прайм почувствовал в груди шевеление Матрицы, чей мертвый сон потревожило незнакомое ему доселе странное чувство. Прайм еле слышно прошептал короткую фразу на автоботе — просьбу настолько непристойную, что он стыдился произнести её вслух. — Английский, Оптимус. — Позволь мне перезагрузиться внутри тебя. Он почувствовал, как напряженно застыл Старскрим, когда понял, насколько грязной была обращенная к нему мольба. Из их кратких уроков деления массой Прайм знал, что проливание протоплоти, жидкая кульминация перезагрузки, не была характерной для эротической традиции телосекса — во время разрядки следовало сдерживать себя и не замарывать партнера. Он вспомнил лицо Стара в тот первый раз, когда они делили массу, тогда искатель принял ставшую текучей плоть Прайма в себя, но для него это был жуткий опыт. Происходящее сейчас было для Прайма своеобразным испытанием, показателем того, насколько далеко готов зайти его любовник-враг. Старскрим не ответил ничего: ни да, ни нет. Он продолжал смотреть прямо в оптику Прайма, сжимать руками его талию, поддерживая нежный неспешный ритм, пока желание не накрыло Прайма волной, заставляя двигаться резче и быстрее, в такт коротким прерывистым вздохам искателя, всхлипывать на высоком автоботе «Я люблю тебя, люблю» — пусть для этих слов и было слишком рано, ведь он не знал… Перезагрузка перехватила дыхание Прайма, лишила его сил. Он рухнул на и в Старскрима, масса струилась из него толчками, вскипая в чувствительном теле искателя, и теперь Старскрим кричал от удовольствия, сцарапывая каблуками наниты с голеней Прайма, вспарывая пальцами броню спины — оставляя на нем свои отметины. Когда Прайм осторожно расцепился, Старскрим все еще дрожал — датчики на пределе. Встав на колени между ног искателя, будто перед залитым серебром алтарем, Прайм начал петь в него, неспешно доводя до перезагрузки. Цветовкус плоти Стара был темным от его пролитой массы, тяжелым от удовольствия и приближающейся разрядки. Свет сочился сквозь нагрудную броню Прайма, он тер пластины, боясь не то, что попросить Старскима прикоснуться к своей искре, а и сам дотронуться до нее. Ему необходимо было осмыслить слишком много новых физических и эмоциональных ощущений. Прайму казалось, будто он впервые осознал себя и теперь не знал, что делать дальше. Допев последние ноты, доведя Старскрима до пика, он лег рядом с искателем. После выброса массы и перезагрузки у Прайма сладко ныло под пластинами живота — непривычное, но неожиданно приятное ощущение. Теперь их разделяли крылья искателя. Обычно Прайм не знал, как вести себя в эти тихие послеперезагрузочные мгновения. Он заметил, что чаще всего после нежной жестокости телосекса Старскрим отдаляется от него, будто близость другого меха была для искателя непереносимой. Капало с одной из форсунок душа. Они лежали, молча наблюдая за слиянием капель: удар об пол и брызги, разбивающие завихрения окрашенного серебряным и розовым хрома. — О чем думаешь? — О том, что смогу хотя бы почиститься. Прайм взглянул на Старскрима, ожидая услышать упрек, но вместо этого встретил шутливую игривость. — На тот случай, — продолжил искатель. — Если ты не хочешь проделать все это еще раз.

***

Но время для нового раунда телосекса не могло появиться из воздуха. Прайм отдал бы все, что угодно, в обмен на возможность провести остаток дня вместе с искателем на холодном полу мойки. Жизнь становилась яснее и чище, когда рядом был Старскрим. И дело было не только в телосексе — хотя и он много значил для Прайма —, но и в том, как Старскрим отрицал любые границы и запреты в полной ограничений жизни Прайма. Прайм смотрел, как обмылся Старскрим, позволив серебру утечь прочь, как ушел искатель, оставив его смущенного в одиночестве. После всех встреч, приказов и распоряжений, которыми измерялась жизнь лидера, Прайм снова разыскал Старскрима. Он с радостью воспользовался возможностью выкроить несколько минут из бесконечно долгих часов своей службы другим. — Почему ты оставил Храм? — спросил Старскрим, не прерывая работы над фотогальваническими элементами и матрицами для сбора энергона. Персептор был рад получить помощника и часто приглашал искателя на поверхность Арка для помощи в разнообразных экспериментах. Прайм не был создан для тонкой работы, и, тем не менее, он послушно держал два фотогальванических элемента, пока Старскрим соединял их проводами. На расстоянии нескольких метров от них работали Персептор и Уилджек, переговариваясь на звенящем жаргоне ученых. — Я веду к тому, что — продолжил Старскрим. — Именно Небесный Храм является центром управления Кибертроном. Автоботским Кибертроном, — поправился искатель. — Странно, что ты не занял в нем место, принадлежащее тебе по праву. — Возможно, потому, что я Прайм, а не Сенатор. — Твой ранг выше, чем у любого Сенатора, и даже — Эмирата Ксаарона. Прайм рассеяно кивнул и протянул Старскриму один из элементов. Их пальцы коротко соприкоснулись, рассыпая вокруг короткие сполохи и искры статического электричества. — Прайм более чем лидер, — проговорил он. — Он живой бог, носитель Матрицы Лидерства, живой фрагмент Праймуса. Старскрим обрезал провод и в упор взглянул на Прайма. — Это мое слабое владение человеческим языком, или ты действительно говорил сейчас от третьего лица? «Он живой бог», а не «Я живой бог». — Вот мы и пришли к самому главному, — пожал плечами Прайм. — Живой бог. Но Матрица внутри меня молчит и не отзывается на мой зов. Порой я сомневаюсь, теплится ли еще в Матрице жизнь. — Матрица Лидерства? — скривился Старскрим. — Как к неодушевлённому предмету можно применять понятия «жизнь» и «живой»? Прайм снова пожал плечами, чем заслужил от Старскрима сердитый шик «Держи руки ровно», и продолжил: — В песнях и легендах раннего Кибертрона Прайм и Матрица говорили как одно существо, единая сила. — Говорили? Но как? — недоверчиво переспросил Старскрим. — Откуда мне знать. У меня никогда не было возможности спросить. Моим предшественником был поддерживающий в Матрице жизнь автомат, а предыдущий Прайм, Нова, умер задолго до меня. Есть вещи, которые Прайм может доверить только другому Прайму, но линия прервалась, и теперь Матрица не более чем шестеренка в моих механизмах. Радар, который помогает почувствовать Кибертрон, и немногим больше. Старсрим прогнал воздух одним из наплечных воздухозаборников. — Неудивительно, что Старейшины без тени сомнения бросили тебя на поле боя — они-то считали тебя неполноценным. — Я считаю своей самой большой победой то, что мне удалось доказать обратное. — И все-таки, ты не ответил на мой вопрос. Почему ты не остался в Храме? Откинувшись назад, Прайм опустил расслабленные локти на колени — жест, подсмотренный у Старскрима. Воспоминание было неприятным, одним из тех, которые не хотелось вытаскивать на свет дня. — После того, как меня создал Альфа Трион… после того, как они поняли, что я не могу говорить с Матрицей, моя ценность оказалась сомнительной. Я знал, что я есть, — он отвел оптику, внезапно резко возненавидев собственное прошлое, то, через что ему пришлось пройти. — Старскрим, поверь мне, ты не хочешь это услышать. — Продолжай. Я тут вожусь с этими шлаковыми элементами, а все закончится тем, что они и пол-литра энергона не произведут, — Старскрим небрежно махнул рукой в виновника происходящего — Уилджека, который расставлял зеркальные панели на носу Арка. — Это может изменить то, что между нами. — А ты проверь. Прайм фыркнул, услышав тон искателя, он-то как раз старался быть серьезным. — Предположим, что ты делишь со мной койку только потому, что я Прайм. Стану ли я для тебя менее привлекательным, если скажу: я никакой не Прайм, а просто контейнер мертвого бога? Старкскрим лукаво улыбнулся и, наклонившись, скользнул ладонью по колену Прайма. — Они не смотрят, Оптимус. Скажи мне, и мы прямо сейчас проверим твою теорию на практике. Прайм оттолкнул руку Старскрима с возмущением и тайной радостью. У него были прежде любовники, которые — не отказывая ему прямо — разочаровывались, узнав, что Матрица это не священная частица Праймуса, а кусок искореженного металла в его груди. — В Храме во мне лишь поддерживали жизнь, но не более того. Это не было настоящей жизнью. — Время, проведенное тобой там, было… неприятным? Прайм кивнул. Странно было разговаривать о чем-то настолько личном с мехом, который желал ему гораздо большее, чем просто вред. Но Старскрим сжимал его в объятьях, Старскрим стонал его имя во время перезагрузки — и в эту слабость Прайм мог поверить. И мог исповедоваться сейчас искателю. — Они делали мне больно. Священники, Понтифики Небесного Храма. Я всегда думал: они наказывают меня за то, что я не настоящий Прайм. Только после того, как я вступил в Академию автоботов, сразился с Мегатроном и победил его я смог стать кем-то другим. Полководцем. Лидером. Армия следует за мной, хотя раньше они были разделены и не признавали никого. Старскрим подобрал лишний фотогальванический элемент. Желтые солнечные зайчики запрыгали по скале. — Я помню. Помню, как мы едва не вымерли, когда автоботы смогли отразить наши атаки и начали атаковать в ответ. Ты был для нас перезарядочным кошмаром. Те, кто возвращался от вас, говорили, будто ты создан из смерти и праха, и разложения. Говорили, будто тебя невозможно ранить, будто ты не чувствуешь боли. Прайму не хотелось смотреть на Старскрима, не хотелось вспоминать тот первый раз, когда искатель оседлал его и принял в себя его массу. — Стар, ты это имел ввиду, когда говорил, что я прогнил под маской? — Да. — И все равно пришел ко мне? — У меня выбора не было. Прайм не мог остановиться. Ему хотелось вытянуть самые низкие мотивации Старскрима, потому что предположить иное означало бы поверить в невозможное. — Я видел твое лицо. Возможно, ты научался сдерживать свои эмоции. Возможно, я все еще вызываю у тебя отвращение, но ты пытаешься выторговать себе место под солнцем. — Ржа тебя побей! — Это вполне может оказаться правдой, — проговорил Прайм, испытывая нездоровое наслаждение от самобичевания. — Твои мехи правы. Это тело не более чем саркофаг, гробница. Порой я не могу выносить жизнь в нем, — он понизил голос, когда понял, что их могут услышать. — Я испытываю наслаждение только когда сражаюсь. Когда мне больно, больно и этому, — скривившись под маской, он ударил себя по груди и животу. Старскрим долго и молча смотрел на него. — Скажи мне, Оптимус, что чувствуешь ты в тот миг, когда это ненавистное тело испытывает перезагрузку и уносит тебя с собой? Прайм покачал головой, не в силах найти ответ. Но Старскрим превратно истолковал его молчание, вскочив на ноги и сжав кулаки, будто готовясь к бою. — Шлак! Оптимус Прайм, ты настолько повредился головой, что мне стоит позвать Рэтчета, чтобы он подлатал проводами тебя, а не эти фотогальванические элементы! Старскрим швырнул в него остатки золотых проводов. — Стар? — позвал Персептор. — Все в порядке? — Нормально, — отрезал Старскрим и продолжил кричать на Прайма. — Я принимаю тебя в себя, Оптимус, позволяю проливаться твоей массе в мое тело. Я прижимаю тебя к себе, когда тебя колотит в перезагрузке. Я не собираюсь позволять это, зная, что это для тебя ничего не значит! Прайм в ужасе застыл. Персептор и Уилджек молча уставились на них. — Мы говорим не о… — попытался объяснить Оптимус. — Да ладно, Прайм, они знают, что мы трахаемся. Оптика Уилджека расширилась, Персептор избегал его взгляда. — Старскрим, — угрожающе прорычал Прайм. — Это не то, о чем стоит орать на каждом углу этого корабля. — Ах, прости, я не знал, что мне стоит хранить это в тайне и умирать от стыда! Краем глаза он видел, как Персептор утаскивает ошарашенного Уилджека прочь. Было очевидно, что Персептор знал об их отношениях, в то время как Уилджек оставался в неведении — изобретатель фотогальванических панелей выглядел так, будто получил по голове одной из них. Старскрим не желал продолжать разговор и с разбегу прыгнул с носа Арка, трансформировавшись и плюнув огнем прежде, чем у Прайма появился шанс объясниться.

***

— Оптимус! За те часы, что Прайм провел, хмурясь за консолью Телетраан, операционная система почувствовала его рассеянность и тайком перекинула вычислительные мощности на другие, более важные задачи. Когда длинная тень Проула рассекла пополам командирский мостик и упала на экран консоли, Прайм едва ли заметил. — Оптимус! — снова позвал Проул, сев на соседнее кресло. Вездесущая пыль глушила его шаги. — Я искал тебя. По радиочастоте передают сообщение о собрании по вопросам безопасности. Ты не получил его? — Получил. — Ты не считаешь, что твое присутствие необходимо? — Я считаю: ты прекрасно с этим справишься. Проул протянул руку, включил консоль навигации. Древние, изношенные фосфены искажали цвет. — Хм, Прайм, горизонт чист. — Ты разве не должен быть с Джазом? Проул покачал головой: — До Церемонии Заключения Уз нам не стоит видеться. — Такова традиция, — проговорил Прайм, и воспоминание эхом отозвалось в его памяти. — Мы должны соблюсти столько традиций, сколько объективно возможно, — Проул поерзал на слишком узком для него сиденье. — Так хочет Джаз. А я ему не могу отказать. — Он ценит это. Проул промолчал, затем нерешительно проговорил: — Ты разделял с Джазом искру несколько раз. Ударение было на слове «несколько». — Он был рядом, когда для меня это было нужнее всего. Проул помолчал. Раньше Джаз и Прайм были вместе гораздо чаще, чем того требовал протокол слияния искр Лидера и круга приближенных солдат. — Иногда во время близости с ним я чувствую тебя. Ты занимаешь значительную часть его искры, Оптимус. Он очень сильно привязан к тебе. Все еще. — Он стал для меня первым настоящим другом. Помнишь, Проул? Проул кивнул. Он помнил. Он командовал Армией автоботов, был едва ли не самым высокопоставленным Лидером, когда Сенат преподнес ему отравленный подарок, назначив почетным наставником нового Прайма. Это было даже хуже, чем лишение всех регалий, у Проула отобрали влияние и власть. Проул командовал легионами, и внезапно он вынужден был нянчиться с перерожденным в одной из закрытых секций Храма. Для него подобный приказ был равен смертному приговору. — То, чему я был свидетелем… То, что Понтифики делали с тобой… Под красноречивым взглядом Прайма — «замолчи!» — Проул запнулся. — Прости. Я не хотел напоминать тебе, но, пойми, знай я, что они поступают дурно, я бы этого не допустил. — Это было необходимо, — проговорил Прайм. — Матрица… — В шлак Матрицу! Ты был молод и беспомощен, а я позволял творить с тобой подобное. Но я не допущу ничего такого в будущем. — Я уже не так уж и молод. — Не будь самоуверенным, Оптимус. Под моим командованием есть юнцы, которые насчитывают солнечных циклов больше, чем ты, и все равно не рассчитываю на то, что они знают абсолютно все. Зрелость тела и зрелость искры — разные вещи. — Но ты пришел сюда для того, чтобы сказать мне не это. Его Вице-Командир не сдержал быстрый, едва заметный жест. — У меня все еще остались связи в верхушке Храма. В последнее время много… говорили. — О чем? — О том, чтобы вернуть Прайма на его законное место в Храме. То есть тебя. Прайм нахмурился. — Я не вернусь туда, Проул. Я совершу визит на Кибертрон, проведу все необходимые дипломатические ритуалы, но ноги моей не будет в Храме. — Есть и другая возможность, — проговорил Проул, и Прайм знал, что ему предстоит услышать. — Ты можешь заключить Узы искр. Слейся с другим мехом и отошли его занять твое место. Получив Консорта Прайма, они не смогут требовать твоего присутствия на Кибертроне. Телетраан связалась с другим компьютером, и песня бинарного кода неожиданно громко прозвучала в пустом пространстве. — В этом есть резон, — продолжал настаивать Проул. — Консорт Новы Прайма стал практически Праймом после смерти Новы. Немезида оставил в руках Магнуса бразды правления, когда отправился покорять новые миры. Я уверен, так было и раньше, до Альфы Прайма. Если ты подберешь подходящего Консорта, мы за раз решим несколько политических проблем. Прайм, это важно, подумай над этим. — Но если я заключу Узы, круг замкнется. Я не смогу быть ни с кем другим. — А тебе и не нужен будет никто другой. Ты не захочешь никого другого. Он не знал, откуда взялось это чувство — волна паники — будто он не успел блокировать смертельную атаку врага. — Это слишком большая жертва. — Отдать тебя этим шлаковым Жрецам из Храма будет еще большей жертвой! А что, если они решат, что Матрице ты не нужен, и вырвут святыню из твоей груди? Поверь, они могут это сделать. Отправь вместо себя Консорта, не подпускай этих проклятых Понтификов и близко к себе. — На Кибертроне они всегда могут достать меня. И Консорт не поможет. — Но ты всегда сможешь сослаться на Законы Альфы Прайма, Закон Прайма-в-Отсутствии. Пожалуйста, Оптимус, послушай меня, это важно. Если ты заключишь Узы, ты сможешь разделить то, что есть Прайм, с другим мехом, и возможно… — лицо Проула изнутри осветилось неземным сиянием. — Положить начало новой династии. Это все, на что мы смеем надеяться. Прайм рывком поднялся. — Подобное решение слишком важно. Я не могу принять его прямо сейчас. — И я знаю почему! — пронзительно выкрикнул Проул, и невысказанное обвинение эхом пронеслось по пустому капитанскому мостику. Прайм замер. Неверный свет диодов Телетраан превратил Проула в зловещую меняющуюся, как мех на грани трансформации, фигуру. — Один из разведчиков зашел этим утром в мойку. И увидел кое-что. Он хороший солдат, Прайм, и не станет болтать лишнего. Он пришел прямо ко мне. Прайм не опустил оптики. Он хотел бросить Проулу вызов, здесь и сейчас, и готов был, если понадобиться, сражаться. — Ты рискуешь, — прошептал Проул, не способный произнести эту фразу громче. — Старскрим… — Не смей, — с угрозой проговорил Прайм. — Впутывать его в это. Но Проул не собирался молчать. Он не был карманным Вице-Командиром, давать советы Прайму — его обязанность, и он будет советовать. — Долгое время Старскрим был любовником Мегатрона. Любовником, Оптимус! Он знает, как манипулировать могущественными мехами, десептиконами и нейтралами. Он никогда не был разборчив в… связях. Он использовал телосекс для того, чтобы добиться желаемого. Он готов сказать, что угодно, чтобы подчинить тебя. Ты ведь и сам это понимаешь. — Я буду благодарен, если ты уйдешь прямо сейчас, Проул. — Праймус тебя побери! — выругался Проул. — Я ничего тебе не запрещаю! Поступай, как знаешь! Праймус всемогущий, может этому сумасшедшему десептикону действительно удалось завоевать твою привязанность. Трахай его, если так хочется, ты Прайм и это твое дело, как поступать с пленником… Развернувшись, Прайм зашагал прочь, Проул последовал за ним, обозленный и давший волю словам. — Делай, что хочешь! Но не ставь в зависимость от него собственное спасение. Ты должен выбрать Консорта до следующего заседания Сената! Двери захлопнулись прямо перед носом Проула. Плавясь от гнева и отчаянья, Прайм зашагал к своей каюте, боясь потерять контроль прежде, чем останется в одиночестве, Матрица — как черная дыра под искрой, сгусток беспросветного отчаянья. Он едва не рухнул, перешагнув порог каюты, с размаху саданул кулаком по стене, посыпались скобы и заклепки. — Ржа! — прорычал он сквозь сцепленные челюсти. — Ржа тебя забери! — Оптимус! Он резко обернулся. Старскрим сидел на койке, каблуки почернели от углерода, часть нанитов на корпусе стерлась после полета сквозь песчаную бурю. Искатель выглядел измученным и голодным. — Зачем ты вернулся? — рыкнул Прайм. — Лучше бы ты ушел. — Лучше бы, — дикая красная оптика. — Ты умеешь сделать мне больно, Прайм. И я дурак, что вернулся. Прайм подошел ближе к искателю, киберфлюиды Старскрима несли сомнение и неуверенность. А, возможно, двуличность и лживость? Возможно, он раздумывал: убить Прайма прямо сейчас или заманить в еще более хитроумную ловушку? Старскрим был опасен. Протянув к искателю руки, Прайм сжал его предплечья в дрожащем почти грубом захвате. Он не мог смотреть на Старскрима. Не тогда, когда выхода не было. — Ты был с Мегатроном, раньше? — Да. — Ты был с ним так же как со мной? — Да, — от замешательства голос Старскрима стал глухим и тихим. — Ты принимал в себя его массу? Он изливался в тебя? Кулак Прайма, которым он ударил стену, сочился серебром, но ему было наплевать. И когда Старскрим сказал «да» в третий раз, он сжал кулаки, сузил оптику от внезапного пронзившего искру укола боли. Мегатрон был лидером, самостоятельно завоевавшим свое место, а не унаследовавшим титул. Мегатрон всегда был более привлекательным, яркий и грозный, одного его имени было достаточно для того, чтобы вызвать повиновение. Ты мог переиграть его в битве, Прайм, но тебе никогда не удавалось окончательно его победить. Изнывая от ревности, Прайм представил, как Мегатрон берет Старскрима, проникая в искателя горячими алыми фракталами массы, коэффициент отрицательной энергии его антропо- и альтформы настолько велик, что он обжигающе горяч. Мегатрон совсем не такой, как неуклюжий и неуверенный во время телосекса Прайм. Старскрим охотно отвечает на его ласки, с радостью раздвигая бедра перед ужасным лидером десептиконов, выкрикивая его имя в перезагрузке. Но худшим для Прайма была мысль о том, что, скорее всего, Старскрим мечтал о Мегатроне в тот самый момент, когда Прайм входил в него. В комнате не хватало атмосферы. Его экзоскелет превратился в колючую проволоку, мысли разрывали его на части. Шатаясь, Прайм попытался шагнуть к двери, но Старскрим опередил его. — Да, он брал меня, — прокричал искатель. — Иногда даже перед другими мехами, перед моими собственными солдатами, брал, чтобы показать, что он может получить все, что пожелает. Он заставлял меня стоять перед ними, пока его масса стекала по моим ногам, унижал меня в их глазах, чтобы разрушить мой авторитет лидера. Исходящий от Старскрима запах ненависти невозможно было не заметить. Прайм устыдился своей зависти Мегатрону. — Праймус, Старскрим, я не знал. Я не должен был… Губы Старскрима искривились в страшной ухмылке. — Мегатрон унижал меня, но ему никогда не удавалось довести меня до перезагрузки. Он не мог заставить меня стонать его имя, когда его масса толкалась в меня. Никто из них не мог. Прайм сделал шаг от двери, склонил голову. Он перестал что-либо понимать. Признание вымотало Старскрима, и он, подойдя на нетвердых ногах к койке, опустился на краешек. — У тебя энергон есть? А то я сейчас отключусь. — Прости меня. Вот. Прайм протянул искателю последние капсулы и смотрел, как Старскрим проглатывает их одну за другой. Они смотрели друг на друга. Неизвестно, падения в какую пропасть им удалось избежать, но они все еще были на краю. Промежутки времени, проводимые ими вместе, нарастали постепенно, каждая секунда казалось хрупкой как снежинка на промерзлой земле. Однажды ты уйдешь и не вернешься. Прайму хотелось сказать так много. Хотелось сказать: я хочу быть рядом, когда ты уйдешь. Хотелось признаться: я вынужден буду связать свою искру с другим и измениться навсегда. Они не созданы для того, чтобы быть вместе, и от осознания этого у Прайма перехватило дыхание. — Оптимус, — позвал Старскрим, хмурясь от чувства момента и его значения. — Если мы продолжим, то оба можем пострадать. — Я не хочу, чтобы это заканчивалось. — Не думаю, что ты понимаешь, — искатель отвернулся, и в его профиле Прайм заметил беспокойство пойманной в ловушку птицы. — Если я останусь, ты причинишь мне вред. Я позволю тебе причинить мне вред. Ты понимаешь, что это для меня значит? Я никого не подпускал к себе так близко. — Стар, я никогда… Старскрим свирепо обернулся к Прайму. — Поклянись своим богом! — прошипел он, и ни один оракул из Тупика не выглядел охваченным столь сильно ужасом предвиденья. — Поклянись своим мертвым богом в том, что ты никогда не сделаешь мне больно! Прайм не знал, как принимать оголенные эмоции другого меха, но знало его тело, эта презираемая им самим часть ответила за него. Он обнял Старскрима и пылко поцеловал его, давая клятву, которую заведомо не суждено было сдержать. Старскрим обнял его в ответ — если это можно было назвать объятьем — Прайму доводилось встречать этот жест у умирающих мехов, переполненных яростью неизбежного, они цеплялись за него из последних сил, будто его корпус мог остановить время. Неправильным было извлечь выгоду из происходящего: не скрывая своей привязанности, опустить Старскрима на койку и ласкать, пока не забьются крылья, пока созданный для аэродинамики корпус не выгнется под ладонями Прайма. Нельзя целовать иссеченные ветром крылья до тех пор, пока тишину не наполнят возбужденные всхлипы, нельзя испробовать на вкус осмотическое давление каждой пластины и захотеть большего. Неправильно, потому что сейчас Старскрим не мог сказать «нет», а Прайм знал, что не телосекс нужен искателю спустя несколько минут после рассказа о том, что делал с ним Мегатрон. Помимо его воли рука Прайма скользнула по животу, между ног, отчаянно стыдясь, он сжал собственную паховую броню, желая в то же время держать её закрытой. Прайм боролся с самим собой, пока его лучшая часть не победила. Застонав от необходимости сдерживаться, Прайм отпустил Старскрима. — Тебе нужно отдохнуть, Стар, — сипло проговорил он. — Нужно перезарядиться. Он не мог определить реакцию Старскрима, чужой запах киберфлюидов десептикона. Не мог знать, о чем думает искатель. На несколько долгих секунд он сжал маленькие ладони Старскрима, а после лег рядом с ним, злясь на данное обещание и на весь окружающий мир.

***

Шестерни их отношений продолжали вертеться. Открывались одни двери — к любви, но закрывались другие. Получая доступ в одну часть жизни Старскрима, Прайм зачастую был вынужден отказаться от другой. — Я не могу больше оставаться в твоей каюте, — проговорил Старскрим неделей позже. — Чувствую себя твоей собственностью. — Но, Стар, это честь, — возразил Прайм. — Я не предложил бы, будь по-другому. — Автоботы, — фыркнул Старскрим. — Мне нужно немножко шлаковой независимости. У Персептора есть свободная койка на носу Арка. — Я думал, её занимает Уилджек. — Персептор попросил его уступить место. У него все равно есть отсек рядом с Рэтчетом, — пауза. — Я перееду сегодня вечером. — Что у тебя с Персептором? — Ты сам заставил меня с ним подружиться. — Да, — проговорил Прайм, не считая нужным скрывать звучащее в голосе замешательство. — Чтобы у тебя была возможность общаться с кем-то из ученых. Не для того, чтобы заменить меня. Старскрим развеял его страхи единственным взглядом. — Не стоит ревновать. — Я и не ревную. Но это было неправдой. — Мне приятно его общество только потому, что он не полный идиот и может говорить на чисторечи. Этот человеческий язык надоедает. — Я тоже когда-нибудь надоем? — Прайм почувствовал укол обиды от того, что Старскрим не принадлежал безраздельно ему одному. — Раздвинешь для него ноги, когда меня не будет рядом? — Возможно! Прайм толкнулся, глубже вливая массу в искателя, заставив Старскрима выгнуться и вскрикнуть: — Ай, ты сделал это специально. — Нахально себя ведешь, — возразил Прайм. Он сжал талию Старсрима, двинул бедрами, меняя угол и перемещая часть подпространственного веса материи на живот искателя. Старскрим, оседлавший его колени, зашипел сердито и прерывисто. — Жульничаешь, Оптимус. Ты не должен двигаться. Ладонь Прайма проследила длинное белое бедро, легла на плотно подогнанные пластины талии Старскрима. — И чего мы собираемся этим достигнуть? Ну, кроме того, чтобы дразнить и мучить меня без причины? — Это очень известная техника, автобот ты необразованный! Не то, что тереться и брызгать жидкостью как какая-нибудь органика. — Разве тебе это не нравится, Стар? Мм? Искатель увернулся от поцелуя. — Ты сам хотел научиться традициям деления массой. А сейчас заткнись, мне нужно сконцентрироваться, иначе я никогда не смогу перезагрузиться. В профиль Старскрим был великолепен, солнце за плечом затемняло его силуэт, и казалось, будто Прайма оседлала крылатая тень. Обрывок проволоки трепался на ветру, беспорядочно задевая антенну. Тарелка радиотелескопа едва ли была подходящего размера — заброшенный три декады назад проект какого-то бродячего астронома —, но забетонированное углубление было достаточно глубоко, чтобы укрыть любовников от любопытных глаз. То, что должно было стать уроком деления массой, превратилось для Прайма в невыносимую пытку. Его протоплоть, распустившись внутри Старскрима, без движения напряженно пульсировала, налившись и разрывая соединения между фракталами. И это было высшим наслаждением в сексуальной культуре десептиконов? Происходящее лишь возбуждало его и едва не сводило с ума. Забыв инструкции Страсрима, Прайм сжал нагрудную броню искателя и зарычал, почувствовав жар притаившейся под ней искры. Старскрим дернулся и выругался. — Вот так, — прошептал Прайм. — Хочу прикоснуться к твоей искре прямо сейчас. — Ничего не получится, если ты не будешь держать руки при себе! — Я думаю: что-то получится в любом случае. Прайм погладил внешнюю кромку крыла, провел по позвонку искателя, нажав на чувствительный крестец. Сам того не зная, Старскрим был хорошим учителем: Прайм погладил его поясницу, скользнул губами по напряженным шейным кабелям — и искатель задрожал, истекая горячим хромом на бедра любовника. — Я не перезагружусь до того момента, когда буду готов, — проговорил Старскрим сквозь стиснутые челюсти. — Перестань. — Я разве не говорил, что я не один из твоих Сенаторов? Ты не можешь отстраниться от этого. — Заткнись, автобот, — прошипел Старскрим, его бедра напряглись под ладонями Прайма, под большими пальцами, поглаживающими оставшиеся после того раза в мойке царапины. — Перезагружусь, когда сам захочу. — Хмм, — Прайм потерся носом об особенно чувствительную пластину на плече Старскрима и был вознагражден новой дрожью и хромом, и розовым запахом потенциальной возможности. — Не думаю, что решение зависит от тебя. Старскрим дернулся, будто попытался расцепиться, но Прайм только глубже толкнулся в его протоплоть. Нечто оскорбительно на языке вражды десептиконов совалось с голосовых модуляторов Старскрима, но проклятье перешло в высокий дрожащий вздох, когда Прайм без остатка отдал себя безжалостной волне восторга, дикому языку своего тела. Его тело, проклятая темница, ожило и посылало ему неоспоримую информацию, богохульную, но прекрасную. Прайм уронил Старскрима на спину, бросаясь в шквал рук и ног искателя. Он переплел со Старскримом пальцы, любовник выгнулся под ним — каблуки турбин вонзились в бампер — умоляя: «Сильнее, ржа тебя забери, сильнее…». Прайму просто необходимо было говорить вслух, кричать на старом языке своего сотворения и словах еще более древних. Прайм помянул имя своего бога — тот мертвый центр, что покинул его. — Праймус, Праймус, — орал он и на пике перезагрузки почти мог представить, как внутри него оживает многослойный ужас Матрицы. Старскрим сильнее прижал его к себе, не отпуская, пока Прайма колотило в электрической буре, охватившей его цепи и квантовые реле. Прайм почувствовал, как глубоко внутри открылся и тут же закрылся эмоциональный уровень коммуникации. Утрата была подобна смерти. — Оптимус, — прокричал Старскрим. — Не оставляй меня. Оптика Прайма перефокусировалась: Старскрим взволнованно смотрел на него. Скривившись, он толкал свою чувствительную массу в Старскрима, влажного от хрома, до тех пор, когда плоть искателя расплавилась, а изящный корпус напрягся и расслабился с коротким вздохом. Расцепление было болезненным. Прайм чувствовал себя обессиленным, собственная перезагрузка казалась ему незавершенной будто вопрос, оставшийся без ответа. Над ними собирались грозовые тучи. Воздух пах озоном и надвигающейся бурей. — Похоже, это был неудачный эксперимент, — проговорил Старскрим, потирая живот. — Сколько часов мы потеряли? — Ты предпочел бы, чтобы я придерживался программы? Скребущий, полный статики смех. — Страксус, нет. Ты довел меня до такой перезагрузки, Оптимус, ржа тебя побей, что я двигаться не могу. Чувствуя вину от того, что его мысли блуждали где-то, Прайм поцеловал Старскрима, вложив в поцелуй всю свою привязанность и любовь. — Надеюсь, та койка, которую подыскал для тебя Персептор, выдержит двух мехов. Я навещу тебя сегодня ночью. — Не вздумай! — Не могу обещать, что не стану шуметь. — Оптимус, — Старскрим шутливо шлепнул его. — Я сам к тебе приду. У тебя разве не назначена встреча? — Да. Какая-то делегация альф. Много времени не займет. Старскрим поднялся, стряхивая с себя серебристую массу. Прайм молча наблюдал за ним, уверенный, что никогда не видел ничего более эротичного. Он всерьез раздумывал над тем, чтобы опуститься перед Старскримом на колени и выпеть из него еще одну перезагрузку, попробовать его на вкус, разомлевшего и чувствительного после телосекса. Он потер рот, лихорадочно размышляя: как высказать просьбу деликатно, но дав понять, что отказ не принимается. — Праймус, Старскрим, ты такой красивый. Искатель дурашливо фыркнул: — Мне говорили. — Не могу на тебя насмотреться. Уверен, что не можешь остаться у меня? Старскрим ответил ему с ухмылкой: — Они красивая каста, эти альфы. Как мне знать, что один из них не привлечет твое внимание? — низкий рык. — Сексом пахнешь. Искатель скорей всего шутил, но в его тоне был твердый тембр. Прайм оперся локтями на колени, разглядывая искателя прежде, чем ответить: — Альфы хорошо сложены. Это правда. Но ты нечто большее, Стар. Ты самый сногсшибательный мех на целом корабле. Пожалуй, даже самый красивый из всех, кого я видел. Зачем мне хотеть кого-то другого? — У тебя слабость к симпатичным мехам, Прайм? — Скорее, к симпатичным десептиконам. По пустыне прокатились раскаты грома, земля угрожающе завибрировала. — Тебе лучше прийти ко мне самому, Стар. Не заставляй тебя искать. Искатель бросил ему последнюю улыбку, трансформировался, обдав Прайма огнем и дымом, и нырнул в небо. Буря разразилась задолго до того, как он вернулся на базу. Небо было чернее перегоревшего шлака, в грязи вязли колеса, и Прайму пришлось половину пути проделать пешком, опоздав и порядком испачкавшись. У тайного входа в Арк его поджидал Айронхайд, нервно расхаживая вдоль рва, в котором два скучающих молодых меха несли караульную службу. Один из них даже не преодолел первую трансформацию — его броня была тусклого цвета серой протоформы. Прайм скривился. Молодые солдаты напомнили о худших днях Войны. При виде его Айронхайд воспрянул духом. — Хвала Праймусу, ты здесь. Тут было шумно, лучше тебе с этим разобраться прежде, чем пойдешь на встречу. — Что за шум? — у беспокойства был свой собственный запах, диссонирующий цвет, и Прайм увидел, как переглянулись часовые. — Давай-ка для начала уйдем с дождя. Айронхайд последовал за Праймом в мойку. — Оптимус, мы бы выяснили это рано или поздно: наш пленник нашел себе друга. Рука Прайма замерла на рычаге, затем с силой опустила его. — Наш пленник? — Старскрим, — Айронхайд никогда не считал нужным скрывать собственное презрение, и американский говор делал это только более очевидным. — Персептор путается с ним, и это бесит моих ребят. Прайм выключил форсунки душа. Он научился скрывать свои чувства. — Дай определение «путается». — Сует свою массу, куда не следует. Именно это сказал Джэкпот, когда я посадил его на гауптвахту. Я хотел загнать туда и Персептора, но прибывшая делегация альф хотела встретиться с ним и Миражом. Послушай, Оптимус, поговори с ним. Дурное дело — неформальные отношения с врагом. — Да, — напряженно выдавил Прайм. — Я с ним определенно поговорю. Он сомневался: заметил ли Айронхайд сквозящее в его движениях напряжение, одеревеневшую походку. У Персептора есть свободная койка на носу Арка, я перееду туда сегодня. Этому должно быть рациональное объяснение. Он будет говорить с Персептором рационально и разумно. Вниз по золотому сечению Арка, в Военную каюту — место их общих встреч. У двойных раздвижных дверей замерла фигура в зеленом камуфляже – мех, слишком взволнованный, чтобы сойти за часового. По полу бежала дорожка грязных следов. — Хаунд? Хаунд был бродягой, свободным разведчиком. Именно он первым установил контакт с людьми. Его редко видели в Арке, и нынешнее присутствие было тревожным знаком. Прайма встретил изломанный болью взгляд. — Это правда? — Хаунд, я не… — Не играй со мной в игры, — взревел разведчик. — Это правда? За спиной Прайма послышались шаги, к ним подбежал Проул. — Ах, ржа, Оптимус, я надеялся перехватить тебя прежде… — Что ты? — вскинулся Хаунд, с укором тыкая в Проула пальцем. Он не снял вооружения — грубое нарушение протокола Арка. Оптимус собирался было скрутить и прижать к стенке обезумевшего солдата, но опыт, полученный в бесстрастно-холодных интригах политики Храма, подсказывал ему ждать. — Хаунд, — Проул умоляюще протянул к нему руки. — Прими это спокойно. Таков выбор Миража. Он долго к этому шел. — А если бы они выбрали Джаза? Он тоже, как и Мираж, был одним из кандидатов. Ты бы отказался от него? Даже сейчас? За полшага до Заключения Уз? На Прайма обрушилось понимание того, что все могло быть взаимосвязано: делегация альф, горе Хаунда, неожиданное предложения крова Старскриму Персептором. — Да, — проговорил Проул, застывшее лицо, холодная оптика. — Если так решит Прайм, если этого захочет Совет. Если это пойдет на благо Кибертрона, я соглашусь. Хаунд оттолкнул Прайма и зашагал прочь. Прайм был изумлен. — Мираж? И Хаунд? Не знал. Проул прижал ладонь ко лбу. — Хаунд слишком долго был среди людей. Набрался их романтических взглядов. — Никогда бы не подумал, что они любовники. — Уже нет. Послушай, Прайм, их связь была обречена на провал. Альфа и выходец из касты зверей. У них не было будущего. И Хаунд должен был предвидеть это… — Проул, — прервал его Прайм. — Ты должен объяснить мне, что происходит. — Они прослышали. Альфы. О Заключении Уз Праймом. И выдвинули своих кандидатов. — Нет, — проговорил Прайм. — Это не обсуждалось. — Обсуждалось, — возразил Проул. — Мы говорили о том, что я не позволю Храму заполучить тебя. — Праймус тебя побери, Проул, — прошептал Прайм. Он был зол. Проул никогда не мешал ему, даже в те давно минувшие дни, когда у Прайма не было реальной власти. Кипя гневом, он раздвинул двери и шагнул прямо в разгар спора. Язык альф не был красивейшим из диалектов, но его диссонирующие ноты и резкие фразы определенно подходили для споров. Персептор оказался в фокусе гнева сановников. Мираж стоял в стороне, изо всех сил стараясь сделать вид, что он ничего не слышит. — … наш лучший кандидат! Как можешь ты быть настолько себялюбивым, чтобы отказаться? Два дипломата замолчали, когда Прайм вошел в каюту, но Персептор останавливаться не собирался. — Я отверг наследие альф! — выкрикнул он. — Отверг в тот самый миг, когда вы отвергли меня! Не получится, сенатор Феррос! Вы предали нас остракизму за то, что мы присоединились к Армии Прайма, а теперь, когда вам это выгодно, приползаете к нам на коленях? Вы худшие из лицемеров. Я рад, что ушел от вас. Персептор кинул на Прайма едва ли не осуждающий взгляд. — Жди в моей каюте, Персептор, — Прайм вложил в слова тональность команды. — Позже мы поговорим. Персептор кивнул. Прайм обернулся к Сенаторам. Старскрим был прав, говоря о красоте альф. Прайму ни разу не доводилось видеть плохо сложенного представителя этой касты. Каждый из них двигался с грацией, которую ожидают от потомков Прайма — расу отделяли от бога Праймуса поколения, которые можно пересчитать по пальцам. — Я приношу извинения за поведение моего солдата, Сенатор Феррос, Сенатор Каталист, — он поочередно кивнул каждому из дипломатов альф. — Время, проведенное здесь, может заставить меха позабыть о наших традициях… и наших манерах. — Извинения приняты, Оптимус Прайм, — Сенатор Каталист коротко поклонился, в молчаливом порицании поджав губы. Прайм гадал, где он раньше мог видеть этого меха. Возможно, лицо в толпе. Когда тебя заставляли показывать Конгрегации Храма символ твоего позора — безмолвие Матрицы. Прайм отвернулся, неуверенный, что сможет сохранить нейтральную оптику. Тяжело говорить с мехом как Прайм и все еще помнить перенесенное унижение. — Разумеется, нечто важное заставило вас покинуть Якон и прибыть сюда. Прайм хорошо знал Миража и чувствовал, как сочилась из него взволнованная энергия. Бедный запутавшийся Мираж, пожертвовавший некогда почетом касты альф ради того, чтобы присоединиться к Сопротивлению автоботов. Тогда нейтральные альфы склонялись к тому, чтобы заключить альянс с более сильными десептиконами. Теперь же эти мехи вернулись к нему с тефлоновыми словами прощения и одобрения в обмен на то, чем он мог быть им полезен. В Военной каюте мехи без приглашения расселись за длинным столом. Альфы так поступали всегда. Их каста вела начало от одного из Праймов, великого Законника Альфы Прайма, который хотел породить расу идеальных мехов, но достиг лишь появления на свет самовлюбленных политиков и жадных промышленников. — Мы слышали о том, что ты подумываешь о Заключении Уз. — Вы слышали пустые догадки. Рядом с ним судорожно выдохнул Проул. — Догадки или нет, — холодно произнес Каталист. — Но линия Праймов сильно ослабла с тех пор, как Нова отошел к Всеискре. Его оскорбили, и Прайм понимал это, но предпочел не отвечать на ядовитые слова Сенатора. — Консорт из касты альф обеспечит тебе не только широкие дополнительные полномочия, но и влияние на Сенат. Мы обладаем большинством в Павильоне. — Я знаю, — не менее холодно ответил Прайм. Чувствуя угрозу прекращения переговоров, вмешался Сенатор Феррос. — Я понимаю, Лорд Прайм, что ты не потерпишь подле себя живущего на Кибертроне нелояльного лично к тебе меха. Поэтому мы обсуждаем кандидатуру Миража. И Персептора, но он четко объявил о своем отказе. Оптика Миража сияла, Прайму хотелось отвесить ему подзатыльник. Это не привилегия, Мираж! — Если мы обговариваем кандидатуры, — проговорил Прайм. — Есть касты, которые совершенно законно желают укрепить свое положение. Инсектиконы, например. — Бамблби, — прошептал Проул. — Клиффджампер. — Каста инсектиконов — пустое место, — выплюнул Феррос. — У них нет мест в Сенате, и общество их не принимает. — Кроме того, вы должны понимать, что нейтралы с темной стороны планеты также выставят своих кандидатов. Они не пустое место, и представляют население большее, чем все касты солнечной стороны вместе взятые. Слишком долго они были отстранены от принятия решений и власти. Я могу избежать новой гражданской войны, заключив Узы с одним из них. Оба Сенатора зашипели, не в состоянии по-другому выразить свое мнение. Пораженный Мираж выступил вперед: — Прайм, но из наших с ними связан только Джаз. Он не может быть кандидатом, он заключает Узы с Проулом. — Но еще не заключил, — тихо возразил Прайм. Он услышал, как рядом скрипнул броней Проул. Каталист поднялся. — Мы пришли и огласили решение о нашем кандидате. И если ты считаешь себя достойным титула Прайма, то сделаешь правильный выбор. — Мираж, проследи, чтобы твои собратья по касте в целости и сохранности добрались до космического моста. Лицо Миража смогло выразить больше, чем любые слова: обида и мысли о том, что его предали, а еще — знаменитое упрямство альф. Внезапно Прайм понял, что делегация альф не была сюрпризом. Мираж над этим долго и кропотливо работал. У него появилась возможность вернуться к своим со славой и почетом, и он не собирался эту возможность упускать. К тому времени, когда Сенаторы ушли, Проула трясло. — Это правда? Ты выбрал Джаза? — Я не собираюсь заключать Узы, этого не будет, — он сжал взволнованно напряженные плечи Проула. — Но заключаешь ты, и очень скоро. Думаю, нынешней ночью тебе стоит нарушить традиции и повидаться с ним. — Спасибо, Прайм, — Проул помолчал, будто хотел сказать что-то еще, но вместо этого скользнул сквозь закрывающиеся двери, оставив Прайма в темноте.

***

Персептор сидел в ногах койки Прайма, на том самом месте, которое обычно занимал Старскрим, и визуальное несоответствие раздражало. — Кому принадлежит идея переезда из моей каюты? — Мне, — хмуро ответил Персептор. — Печально, что из нас троих только у меня не было возможности высказать свое мнение. Генетические коды высокородных альф были сильны в Персепторе, и он встретил презрением наивность Прайма. — Прайм, кроме вас двоих я единственный мех на этом корабле, который знает о ваших отношениях. Он не твой наложник, и не твой раб. — Персептор, ты даже представить не можешь, что я чувствую к этому меху. Это было несправедливое утверждение. Разумеется, Персептор знал и понимал многое. Ученый по-своему защищал Прайма, направлял активность Старскрима. Персептор опустил голову. — Я наблюдал за вами. Знаю, что Старскрим дал тебе нечто, чего в твоей жизни раньше не было. И это больше, чем телосекс. Но, Праймус побери, ты потеряешь его, если будешь относиться к нему как к слуге. — Я предпочел бы, чтобы ты позволил мне и Старскриму самостоятельно разобраться в наших отношениях. — Отношениях? Он Лидер десептиконов. Дай ему хоть каплю шлаковой независимости. Обеспокоенность Персептора судьбой Старскрима была странной. Обычно он был отшельником, предпочитая избегать близких отношений с другими мехами. — Напомни ему, что он должен прийти ко мне сегодня вечером. Персептор прикусил губу, пряча оптику. — Напомню, —, но в его словах не было уверенности. — Персептор? — Да? — Не заставляй меня жалеть о том, что познакомил тебя с ним. Персептор не ответил. Он поднялся с койки и только потом кивнул: — Напомню.

***

Позже этим же днем Старскрим пришел на койку Прайма. Он сошлись в благоговейном молчании, искатель оседлал бедра любовника как в ту самую первую ночь, но сейчас в каждом жесте и движении Старскрима сквозил глубокий смысл. Не выдержав, Прайм сжал корму искателя, подтягивая его выше, к своим губам. Ему хотелось доказать, насколько он лучше предыдущих партнеров Старскрима, каждого из них. Старскрим намертво вцепился в изголовье койки, мокрый от хромовой смазки и ощущения неумолимого рта Прайма. После восторженной и шумной перезагрузки он решил преподать Прайму еще один урок. — Это «наездник». Когда тебя оседлали. Вот так, — перекинув через Прайма ногу, искатель встал на колени над его животом. Именно такую позу он принял в их первый раз. Но теперь все было по-другому: вместо страха Прайма охватил мгновенный восторг. Его тело среагировала на вес Старскрима, руки сами легли на бедра искателя. — Мне эта позиция нравится. — Еще бы, — неожиданно раздраженно ответил Старскрим. Прайм не нуждался в долгих инструкциях, он был наполовину внутри, когда искатель расцепился. — Стар… — он обвил руками талию искателя. — Не останавливайся. — Да подожди ты, — цыкнул Старскрим. — Еще её называют рабской позицией, пригодной для тех, кто делит массу ради выживания, — пристальный взгляд. — Понятно? — А вот это ранит лучшие мои чувства. — Оптимус, ты перезагрузишься в любом случае, хочешь того или нет. Как ты думаешь, почему в наш первый раз был «наездник»? К тому же, — меланхолично добавил Старскрим. — Я не знал, насколько велика твоя масса. В любой другой позиции больший мех может причинить вред своему меньшему партнеру. В любом случае, это хорошее начало, и ускоряет процесс. Он улыбнулся и поцеловал хмуро надутые губы Прайма. — Любая поза, в которой я лежу на спине, называется «партнер». — Я знаю, тебе она нравится, — Прайм скользнул ладонями по внутренней стороне бедер искателя, все еще влажной после перезагрузки, но встретил только непроницаемую броню. — А это «воин». Перекатившись на живот, Старскрим встал на колени, оттопырил корму. В этой позе пластины паховой брони накладывались друг на друга, шире открывая манящую электромагнитным мерцанием протоплоть. Искрящийся восторг охватил Прайма, он потянулся к корме Старскрима. — Ох, Стар, давай так. Искатель выглядел ужаснувшимся до глубины искры. — Нет, Оптимус. Я показал тебе это только для того, чтобы ты знал. Это же «воин». Так ты трахаешь побежденного врага. Перед тем как убить. Прайм уставился на Старскрима. Он и представить не мог, что очередное открытие в области сексуальной традиции принесет ему разочарование. — Что, серьезно? — Даже Мегатрон не брал меня так. И должен признаться: я скорее убил бы его, чем позволил сотворить с собой такое. Да, это значит именно то, что ты услышал. И нет, это непозволительно. Чувствуя, как изнывает его масса, Прайм притянул к себе Старскрима, прижался лицом к его шее. — Может быть, не на койке. Представить только: заласкать Старскрима почти до перезагрузки, а потом перевернуть на живот и… Искатель оттолкнул его руки и отодвинулся на дальний конец койки. — Эта традиция пришла с темной стороны. Они там делят массу чаще, чем автоботы или нейтралы. Но не ради удовольствия. В этой позиции гораздо легче открыть паховую броню силой. Это ужасный позор: когда тебя берут, лежащего на животе, проливаются в тебя, а ты умираешь с чужой массой внутри. Подобное допускается лишь в самых отвратительных и темных местах Кибертрона. — Ох. — Ладно, иди-ка сюда, мне еще многое предстоит тебе показать. После Старскрим лежал рядом с Праймом. Тот гадал: ждет ли Персептор искателя? Возможно, ученый был против их свиданий, отговаривал его. Почему? Что Персептор знал такого, о чем не знал Прайм? — Оптимус, могу я тебя спросить кое о чем? — Конечно. — Почему ты не делал это с Джазом? — Это? В смысле телосекс? — Персептор говорил: вы были любовниками. — По искре, да. Но он всегда был влюблен в Проула. Мы были вместе давно, еще в Академии. Прайм рассказал Старскриму о своей учебе в Академии автоботов, о тех временах, когда он вырвался из-под влияния Храма. — Они пытались сделать из меня мученика. Но я научился сражаться, узнал о том, что такое любовь, — пауза. — А еще о том, каково её потерять. Неожиданный вопрос. — Что такое Заключение Уз искр? В словах искателя не было автоботского акцента, у Прайма сжалось что-то внутри. — Зачем тебе знать? — Сейчас я постоянно слышу это слово. Молодежь болтает. Я не понимаю автобот, но у меня такое чувство, что мне необходимо узнать его значение. Обсуждать со Старскримом что-то настолько фундаментальное и долговечное казалось едва ли не тратой слов, переданной в ионную бурю информацией. Что может значить Заключение Уз для меха, который отказывается делить искру? Скорей всего Стасркрим посмеется над его сентиментальностью, а Прайму этого совсем не хотелось. — Заключение Уз — это слияние искр, которые после этого становятся двойниками. Энергия искры одного меха подпитывает искру другого. Они становятся двумя телами с одной искрой. — Звучит болезненно. — Это случается не сразу. Церемония Уз закладывает основу для этого, делает мехов восприимчивыми друг к другу. Стойкие Узы образуются несколько слияний спустя. — Исправлюсь: болезненно на протяжении длительного времени. — Совсем нет. По крайней мере, я о подобном никогда не слышал. — Автоботы такие сентиментальные. Мы, десептиконы, не стремимся к исключительности, а просто принадлежим, пусть и ненадолго, друг другу. — А вот это звучит одиноко. Старскрим пожал плечами. — Так и есть. Но ничего другого я не знаю. Прайм теснее прижал к себе искателя. Давящее беспокойство охватило его. Они спрятались в мыльном пузыре под названием «здесь и сейчас». Потрясающий, ни с чем несравнимый опыт, но недолговечный как сезон земного года. Ему следует быть реалистом, Старскрим не останется с ним навсегда. Если его не отобьёт Персептор, это сделает кто-то другой. Старскрим может выбрать любого. А однажды он вернется к Мегатрону, с позором, но вернется, несомненно. Совсем недолго, и Старскриму удастся отвоевать прежнее место в иерархии десептиконов. И настанет день, когда Прайм направит на него оружие, рассечет надвое его корпус пылающим плазменным мечом. Однажды ему придется убить Старскрима. Старскрим непостоянен, постоянна лишь ноша лидерства Прайма. Вздохнув, охваченный горечью предвиденья, Прайм сильнее сжал Старскрима в объятьях. Он уткнулся лбом под подбородок искателя, отчаянно желая остановить время, заставить его течь где-то в другом месте. Ушедший в перезарядку Старскрим пробормотал несколько слов на десептиконе, даже не догадываясь о внутренних терзаниях Прайма. Не позволяй себе влюбиться в него. Поздно. Слишком поздно. Он всегда был одиноким мехом. В этом и состоял его план — выжить. Он будет рядом с тобой, пока это выгодно, а потом бросит тебя. Даже Мегатрон его не удержал. И в один из дней точно так же не сможешь удержать его ты. Это всего-навсего вопрос времени.

***

У них не было возможности встретиться до Церемонии Джаза и Проула. Сама Церемония оказалась радостным, счастливым перерывом в военной рутине. Заключение Уз Праймом, если конечно он даст на него согласие, не будет похоже на этот праздник. А затем начали прибывать делегаты — кандидаты на место Консорта Прайма. Они чувствовали запах власти так же как турболиса чует пролитую кровемассу. По просьбе Поула Прайм общался с кандидатами с ледяной вежливостью, прохладно рассматривая меняющихся перед его оптикой мехов. Большинство из них сливались друг с другом. Запомнилась лишь одна, мех из сумеречного города Воса. Миниатюрная, с простыми линиями основ — необычный выбор. Другие делегации при подборе кандидатов руководствовались праймогенезисом, останавливая свой выбор на мехах, которые соответствовали определенным характеристикам и типам. Прайм втайне смеялся над ними, уж он-то знал, что линия Праймов подходит к концу. Когда Прайм общался с ней, она не трещала без умолку как остальные, пытаясь кокетством или нахрапом добиться его внимания. Она просто сказала: — Не думаю, что тебе стоит выбирать кого-либо. — Твоя делегация знает о том, что ты мне говоришь? — Мы обсуждали то, что я собираюсь сказать. Её акцент напоминал речь Старскрима. Разумеется, ведь Вос когда-то давным-давно был домом искателя. Она говорила на жаргоне ученых, в её глазах Прайм увидел холодный ум. И что-то еще. — Ты Оракул. — Я ученый. — Я способен узнать Оракула. Я жил среди них, прежде чем их изгнали из Якона. Ты Оракул, и поэтому тебя прислали ко мне. Говори. Она взглянула на него с величественным равнодушием — так вот где Старскрим научился своим уловкам — и проговорила: — Не заключай Уз. Отведенное ей время истекало. Каждый из основ обладал определенным даром предвиденья, но подобные пророчества были Прайму незнакомы. Шансы окраинных земель Кибертрона на победу в гонке кандидатов были невелики. Они не обладали могуществом альф, ими не двигало отчаянье жителей темной стороны планеты. Скорее всего, они заранее были обречены на поражение. — Если ты такой хороший Оракул, каким кажешься, ты должна знать, что я не собираюсь заключать Узы, эм… — Арси, — напомнила она. «Ваше время истекло». Арси ушла, её сменил другой кандидат, и все началось сначала.

***

Прайм изнывал от голода. Он чувствовал собственное напряжение и раздражительность. Он отказал одному из кандидатов, даже не взглянув на него, чем вызвал локальный политический кризис. Он чувствовал себя выставленным напоказ уродом, одним из тех, кого показывали у входа на гладиаторские арены: истерзанные, разваливающиеся на куски мехи, закованные в кандалы жестокими хозяевами. Когда вереница кандидатов закончилась, Прайму удалось отвязаться от обступивших его мехов и разыскать Старскрима. В одной из кладовок искатель сортировал металлических хлам, разбирая его на составляющие части. Он взглянул в лицо Прайма и сразу все понял. — Оптимус? .. — Молчи, не говори, — прорычал Прайм, прижимая к себе Старскрима в сокрушительном объятье. В тесном отсеке негде было лечь, негде было толком укрыться. Но на всем корабле не было уединенного места: даже в гостевой отсек Прайма подселили Сенатора, часть автоботов, уступив гостям свои каюты, разбила лагерь на носу Арка. — Я только и слышал, что разговоры, а думал все время о тебе. Он не спрашивал разрешения, вжав искателя в стенку. Прайм взял Старскрима быстро, без остановки, сгорая от желания простой и ясной физической близости. Кладовка была крошечной, искатель упирался ногами в противоположную стену, кончики его крыльев царапали углы. Мысли о навязанном ему Заключении Уз сводили Прайма с ума, напоминая о том, что в его жизнь вновь войдет одиночество и пустота. Он сжимал корму Старскрима, жадно толкался в него и с облегчением всхлипнул, достигнув перезагрузки несколькими секундами позже. Ноги Прайма скользили в его собственной пролитой массе. Старскрим смотрел на него, молча и в упор. Задыхаясь, не в состоянии подобрать слова, Прайм распахнул нагрудную броню, открывая искру, заключенную в черный изъеденный труп Матрицы. Искатель отвернулся. — Открой мне свою искру. Впусти меня. Пожалуйста, пожалуйста. Старскрим вывернулся и з его рук: — Не здесь. — Хорошо, — лихорадочно кивнул Прайм, хотя все было совсем не хорошо. Искатель ответил ему быстрыми поцелуями, ловкими пальцами, вновь разогревающими корпус. — Когда тебе нужно идти? — Сейчас. — Прямо сейчас? Ту немногую власть, которой обладал, Старскрим использовал сполна. Они еще раз разделили массу, и Прайм, наплевав на осторожность, громко вскрикивал с каждым толчком. Старскрим казался странно беспокойным, невосприимчивым к удовольствию. Двигаясь навстречу Прайму, между торопливыми вздохами он спросил: — Деление массой позорно для автобота? — Да, — простонал Прайм, выгибаясь на грани перезагрузки. – Да, очень. Очень, очень. Только много времени спустя Прайм понял, что Старскрим тогда не перезагрузился. Он помнил только нерешительный вопрос и свой небрежный ответ. Пока Прайм чистился, Старскрим спросил с неприятным скрипучим нажимом: — Как долго длятся эти Заключения Уз? — Каждый раз по-разному. Возможно, Старскрим начал чувствовать себя неуютно среди автоботов, их открытости и порядочности. — Ты никогда не хотел заключить Узы? — Праймус, нет. Но, чувствую, очень скоро меня заставят. — Джаз и Проул выглядят счастливыми. — У них была роскошь выбора. У Прайма её нет. — Ты не можешь выбрать будущего соузника? — Я могу выбрать любого, — Прайм поспешно приобнял Старскрима за талию, поцеловал на прощанье. — Но тогда мне придется отказаться от тебя и телосекса, а я этого не хочу. Как выяснилось позже, этот разговор оказался для них последним. Старскрим стал все больше времени проводить с Персептором, а земные правительства начали открывать информацию о кибертронцах широкой общественности. Обязанности лидера занимали все время Прайма. Он не прислушивался к сплетням — так он твердил себе сам —, но неосознанно откладывал информацию. А потом к нему пришли Мираж и Уилджек. Они принесли подслушанный разговор на английском и десептиконе, произнесенный шепотом план. Я не люблю Оптимуса Прайма.

***