Одним прекрасным утром

— Слушай, можешь хотя бы при отце притвориться, что это всерьёз?.. — Могу. Неправильный ответ. Правильный — «Мне не по себе, и я не хочу даже пытаться произвести впечатление на чету Гринграссов, но я люблю тебя». Тяжёлый вздох справа и ниже, где-то на уровне его плеча. — Между прочим, ты ещё можешь отказаться, — ехидничает Драко. Он даже себе никогда не признается, что эту привычку язвить в мелочах перенял от Астории. Драко только что наморщил нос почти как она, прищурившись, и совершенно по-особому сказал это «между прочим», слишком её. — Могу, — говорит Астория. Неправильный ответ. Правильный — «Я тебя люблю, но мне не по себе, мои родители тут ни при чём». Они оба с удовольствием сделали бы свою жизнь легче и проще, но не могут позволить такой роскоши. На колкости и бессердечие смелости хватает, а на искреннюю улыбку или открытость — уже нет. Но тут Астория не права, можно не притворяться. Как только её родители узнали, что их младшая дочь унаследовала старое родовое проклятье, они тут же, будто заранее оберегая себя от преждевременной потери, перестали уделять ей внимание. Вот Дафна — да, она и умница, и любимица семьи, и первая в мире красавица. Окружающие, вопреки мнению семьи, давно уяснили, что младшая мисс Гринграсс, в скором будущем миссис Малфой, хороша как майская розочка, распустившаяся с первыми лучами солнца, — свежая и гибкая, слегка склонённая к земле под весом блестящих капель росы. Драко было плевать на её красоту — не полностью, конечно, но до той степени, которой до него ни один Малфой себе не позволял. Так уж вышло. Драко объяснял себе это так: на шестом курсе он был вынужден выбрать, в какую крайность броситься, чтобы не сойти с ума. Он выбрал безразличие. В его жизни не было места эмоциям — подавить, приглушить, пресечь. Только на время, чуть-чуть осталось потерпеть. Через год-два жизнь перестанет его испытывать — у отца всё наладится, он отомстит Поттеру, убьёт Дамблдора, избавится от опеки родителей… и тогда вздохнёт свободно. Займётся алхимией. Будет жить настоящим, не боясь и не оглядываясь. И Волдеморт как-нибудь исчезнет, сам. Время шло. Рядом с какими-то пунктами Драко мысленно ставил жирную галочку, к каким-то терял интерес, что-то вычёркивал за ненадобностью или и вовсе забывал… а жизнь всё не наступала. Его эмоции так и остались внутри — горечь и боль комом застряли в горле, злость и обида камнем залегли под солнечным сплетением. Красота? Вынужденный добровольно кивать уродству, он слишком часто отворачивался от неё, чтобы снова оценить сейчас. Так что Драко просто знал, что у Астории мягкая, хрупкая кожа, из-за проклятия расцветающая синяками от малейшей неосторожности. Знал, что ему нравится держать её за руку и нравится, когда она виснет у него на локте, заглядывая в лицо и проверяя — можно подкалывать дальше или Драко хватит. Знал, что взгляд у Астории с прохладцей, но спокойный, а одевается она в строгие, но многослойные мантии, чтобы скрыть худобу. Фигура у неё мальчишеская — узкие бёдра, невыразительная талия и маленькая грудь с торчащими в разные стороны сосками, под которой проглядывают не соблазнительные изгибы, а опрокинутые полумесяцы рёбер. Так бывает, когда вместе с родовым проклятьем тебе достаётся равнодушие к еде. Астория точно так же не любит есть, как и Драко. Не больше, чем нужно для поддержания жизни, и ни капли в собственное удовольствие. Как бы странно ни звучало, но то, как человек воспринимает еду, — часто довольно точное отражение того, что у него на сердце. Можно онеметь от безразличия и не чувствовать ни голода, ни вкуса или запаха пищи. Можно отчаянно заедать проблемы и недовольство собой, лишь бы набить брюхо и не думать. Едой можно спасать себя от скуки — смаковать каждый кусочек на трапезе из пяти блюд и проводить часы за столом, читая «Пророк» от первой статьи и до последней, чтобы ненадолго отложить время, когда снова придётся думать, чем бы ещё себя занять. А можно как Драко — отмечать десятки оттенков вкуса и запаха, придирчиво отбирать только мастерски приготовленные блюда, испытывать голод, слушая, как из ощущения тянущей пустоты тот переходит в тупую резь в желудке… И не чувствовать по этому поводу ни-че-го. Нет смысла придавать значение мелочам. Нет смысла придавать значение себе. Астория — такая же. Как и он, предпочитает ударить первой, но если это не помогает добиться своего, никогда не перечит в открытую. Окружающие знают одну Асторию, немногочисленные друзья — другую, Драко — третью, сама Астория — четвёртую, а настоящую — никто. И никто не скажет, есть ли она, эта настоящая, на самом деле. Драко знал, это не принесёт ему ничего хорошего, да и плохого не принесёт тоже — ничего не изменится, просто в глубине души понимал, что на самом деле принял решение ещё очень давно. На второй месяц их знакомства почувствовал, что, когда он потеряет надежду окончательно, это станет его спасением. — Не рано, Драко? — только и спросила Нарцисса, не в состоянии скрыть недовольства. — Мне двадцать два, мама, — ответил тот. Прозвучало скорее как подтверждение её слов, а не наоборот. — Астории и того меньше. В этом-то всё и дело. Чета Гринграссов с третьего раза таки выбила Астории место в ВАМПе. Всемирная академия магического права, чтоб её. — Зачем? — Драко, когда услышал об этом, чуть мороженым не подавился. Астория пожала плечами. — Родители считают, что там я, если повезёт, найду себе достойного жениха, который будет меня обеспечивать. Либо получу образование, которое позволит мне до пенсии перебирать бумажки в кабинете. — Помолчав, она улыбается. — Это если я доживу до пенсии. Вот именно. Драко не хочет об этом думать, но с кровным проклятием у Астории есть шансы отметить сорокалетие уже в могиле. Это из своей жизни он мог выбросить несколько лет, впустую потраченных на ВАМП… Не Астория. — Выходи за меня, — полувопросительно, не то предлагая, не то удивляясь самому себе, говорит Драко. — Чего? — Не могу позволить, чтобы ещё кто-то из моих друзей мучился в этой бесполезной душегубке, — юлит он. — Ты ни дня в жизни не будешь работать, если захочешь. Астория находит в себе силы посмотреть Драко прямо в глаза. Бывает, что, когда наши желания исполняются, становится только хуже. — Спасибо, конечно… — говорит она без тени благодарности в голосе. — Как-нибудь сама выкручусь. У меня есть работа. — Младший ассистент фотографа в «Ежедневном пророке». Не напомнишь, какие там карьерные перспективы? — Драко уже перенял её привычку беззлобно язвить, но в этот раз невольно бьёт в самое больное. Астория хмурится и качает головой, но Драко не отступается: — Меня, конечно, не назовёшь достойным женихом… Четвёртый в списке «Двадцать самых завидных холостяков» по версии «Ведьмополитена», припоминает Астория. — Но, — продолжает Драко (она его практически не слышит), — ты не будешь зависеть от родителей. Сможешь делать всё, что заблагорассудится. Переоборудуем часть западного крыла под фотолабораторию и мастерскую. Брак по расчёту не такая уж и плохая штука. Астория слушает, как он оправдывается, и ушам своим не верит. Она со школы на него засматривалась. Все уши прожужжала родителям этим ВАМПом, как только Драко сказал, что будет поступать туда. Вот те и решили, что попасть туда её мечта. Астория не хочет делать «всё, что заблагорассудится», а хочет нормальную семью, и чтобы её любили. Брак по расчёту, даже если с Драко, может, штука и неплохая, но до чего же горькая. При этом, водя ложечкой в подтаявшей массе (мятное — её любимое), Астория прекрасно понимает, что если он хоть когда-нибудь повторит своё дурацкое предложение, пусть даже в шутку, она согласится. И они будут жить в отдельных спальнях, встречаться за ужином и иногда в постели. Астории останется только надеяться, что их дружба и молчаливое взаимопонимание выдержат; останется ходить по осколкам, собирать черепки — если нет. Бывает, когда желания исполняются, становится только хуже. — Слушай, можешь хотя бы при отце притвориться, что это всерьёз?..