Одним прекрасным утром

Драко не верит в уроки жизни, не верит, что кто-то вездесущей вездесущего Мерлина заботливо раздаёт каждому свои домашние задания и после выводит недрогнувшей дланью «Выше ожидаемого», «Слабо», «Тролль»… И не может понять — то ли всё так ничтожно вокруг, что жизнь зависит от набора нелепых случайностей, то ли он сам — не умнее флоббер-червя, лениво ползающего по разделочной доске в поисках съедобной травинки, который не в состоянии оценить величайший замысел, где некоторое количество его собственной слизи, вонючей и отвратительной, станет частью противоядия, призванного спасти чью-то жизнь. Замысел?.. Логичней верить в то, что и нет его, нет никакого замысла. Так легче принять собственную бессмысленность. А если есть — то не отвертишься, найдёт и так. Одной маленькой недоклетке стоило только оказаться в нужное время и в нужном месте — и вот он, большеголовый, огромноглазый, беспомощный и живой, некий Скорпиус Гиперион, пока не вставший на ноги, но уже крепко усевшийся на пятую точку, научившийся метко плеваться и, судя по довольной мордахе, только что успешно переваривший своё первое фруктовое пюре. Миг неизвестности будущего, пустившего корни, проросшего в постылой усталости прошлого. Драко ещё не знает, что коробочка со срезанной после первой стрижки прядью волос, светлых, полупрозрачных, будет до самой старости лежать у него в тайнике, рядом с самыми ценными документами и бумагами. Потом, когда станет слишком сложно подниматься по ступенькам и слишком опасно трансгрессировать с этажа на этаж, Малфой перенесёт коробочку в свою спальню. Ещё он не знает, что, как самый настоящий «вечно работающий папа», пропустит и первый зуб, и первое слово, и первые шаги. Но он знает, что когда-нибудь Скорпиус пойдёт в Хогвартс, он будет лопать сладости, отправленные Астерией, он будет играть в квиддич, дёргать за хвост первую попавшуюся под руку школьную живность, купаться в озере, прогуливать Травологию, на спор сидеть ночью на Астрономической башне, обязательно-обязательно задирать Поттеров и Уизли, которых, благодаря активному самовоспроизводству, наберётся с пол-Хогвартса… Драко на какой-то момент кажется, что он проживает это снова, раз за разом… Он смотрит украдкой (будто эту хрупкую утреннюю дрёму можно разрушить одним только взглядом) на спящий в его руках комочек уже-почти-семи месяцев от роду и вздыхает, тихо-тихо, не в силах справиться ни с нежностью, ни с завистью, что у его сына всё ещё впереди. Детство не так уж прекрасно, нет, у него полно своих проблем и страхов, ограничений и обид. Просто в детстве ты всегда можешь верить, что, когда вырастешь, станешь большим, сильным и важным. Будешь сам вершить собственную судьбу, не подчиняясь тому, что противоречит желаниям и чутью. Но пока родители, ругающие за заляпанную мантию или заставляющие составлять слоги в слова, кажутся самым страшным, что бывает на свете (разве что притаившееся в кладовке чудовище страшнее), нужно только втискиваться в рамки. А с наступлением долгожданной свободы прибавляется ещё одна ответственность — самому загонять себя в них. Скорпиус крепко сжимает в кулачке край отцовской мантии и, по-видимому, пускает на неё слюни. Одновременно и плевок в лицо смерти, и расписка в собственной беспомощности, и надежда, что