За пределами стен

Ханджи никогда не умела рисовать. В детстве её больше занимало чтение и наблюдение окружающего мира, а зарисованные ею лягушки и жучки выходили настолько непохожими сами на себя, что спустя время она и сама не могла разобрать где кто. В кадетской юности тоже было совершенно не до рисования. Редкий досуг занимали совершенно иные вещи, и уж конечно гораздо интереснее было наблюдать и сравнивать, как прорастают на заднем дворе намеренно посаженные на солнце и в тени семена одуванчиков, чем сидеть где-нибудь с альбомом и тужиться над композицией и тенями ради того, чтобы продукт многочасового труда после затерялся либо же был изъят при осмотре казармы. Рисование для неё было подобно музицированию, то есть занятие, требующее упорства, усидчивости, спокойного темперамента и ровного отношения к бесчисленными неудачам на пути совершенствования. Из всего нужного у нее было разве что последнее, и то не так много, чтобы растрачивать его на что-то помимо науки. Ну а потом уж, после обучения, на службе, всегда были люди, умеющие что нужно зарисовать, много их на её памяти сменилось, а потом появился Моблит, и он это лучше всех умел. Рисование было для Моблита если не всем, то многим. Лекарством и едва ли не панацеей от всего: от тоски, от нервозности, от страха, от нудного ожидания. Он просто доставал блокнот или альбом, брал карандаш, чернила, краски и погружался в то состояние, какое Нифа когда-то, со свойственной ей проницательностью, сравнила с волшебной историей кузнеца из старой сказки, который целое столетие ковал кольчугу для славного воина и так увлекся, что не заметил течения времени. Сказала: кажется, если его так оставить на сто лет — ни капли не изменится, если всё это время будет рисовать. Все тогда с ней согласились, посмеялись, особенно Ханджи. Уж она-то лучше всех знала, какой он, когда рисует, и часто вспоминала слова Нифы потом, через много лет, когда наблюдала, как меняется со временем сам Моблит, и как не меняется эта его способность отгораживаться от мира, когда рисует. Не для работы рисует, а для себя. Вот как теперь, когда установилось над разведческим поселком белое и морозное безмолвие. Ханджи смотрела поверх страниц, как он подтягивает кресло к окну, как усаживается, укладывает на колени планшет, сверху лист и долго, часами, выводит синим и белым карандашом зимние пейзажи: опушку леса, заснеженное поле, зайца-беляка у высокого пня, семью лосей на дороге, обвитые инеем рябиновые ветви. Для этого он вынимал из коробки красный карандаш и долго затачивал его над печкой. Ханджи по-доброму ему завидовала. Ну ладно, пусть и ей нравились тихие зимние вечера, неспешные и уютные, но дни!.. На дни её сил не хватало, а дней таких прошло уже пять. Она, конечно, несмотря на протесты Моблита, пыталась выходить из дома и искать себе занятие во дворе, однако холод сам быстро загонял назад, и приходилось довольствоваться многочасовым чтением, перебиранием склянок с образцами речного песка, привезенных из осенней экспедиции и прочими недолгими радостями вроде еды и любви, но к концу пятого дня от сидения уже начала болеть задница, и Ханджи поняла, что если вот прямо сейчас не найдет себе занятие, какое угодно — просто вспыхнет, как сухой порох. Она встала, прошлась по комнате, огляделась. Ничего интересного! Разве что Моблит в рисовательной своей отрешенности. Хорошо ему, погружен в дело, ничего не видит и не слышит. Но не так уж и ничего, как выяснилось, когда он поднял голову и спросил: — Ханджи, что ты делаешь? Она снова повозила карандашом по стеклу, тот снова заскрипел, скользя по холодному. — Не рисует, — ответила. — Хотела узоры обвести. Рисовать она не умеет, не научилась в молодости, так нечего теперь и время тратить, к тому же тут, она верила, нужен талант. Но вот срисовать, как срисовывала когда-то лепестки неизвестных цветов, формы крон, травинки вполне может. А на окне такие узоры, как кружево! — Не рисует, конечно, — спокойно подтвердил Моблит. Он встал, похрустел шеей и нырнул в свои ящики с красками, вытащил баночку с синим мазком на крышке. — А этим можно попробовать. Краска была густая, кисточку Моблит сказал сильно не мочить, дал самую тонкую, будто большую иголку измазал в краске. — Вот так, — он поставил ей руку и кисть, подержал, убеждаясь, что правильно. — Теперь веди. Изломы, изгибы, плавные, переходящие друг в друга контуры с другой стороны стекла один за другим отражались синими линиями, застывали в теплой комнате. Ханджи в раздумчивости сунула кисточку в рот, облизнулась, опомнилась, что губы будут синие, да и ладно, и перешла на другой угол, там, где ещё были не скопированные узоры. — Ханджи, — Моблит тронул её за локоть, другой рукой подхватил на треть опустевшую баночку и закрыл, — уже темнеет, не порти глаза. Давай ужинать. Ханджи обернулась, поправила выпачканной рукой очки, на дужке остался след. — Ужинать? Обедали же только! Моблит забрал кисточку и ей же указал на часы. Да, что сказала бы исследовательница Нифа, получив в наблюдение не один, а два образца? Она знала много сказок. Об этом думала Ханджи, отмывая лицо и руки над умывальником, и ещё о том, что точно знает, чем заняться завтра, благо в доме достаточно стекол, а мороз и не думает отступать.