За пределами стен

Тиму часто снились плохие сны. Ещё бы им не сниться тому, кто смотрел однажды в упор в глаза восьмиметровому титану, с улыбкой жевавшему его ноги. Тим плохо помнил боль, боль была позже, но помнил звук: хруст и влажное чавканье выворачиваемых суставов и скрип тянущихся за желтыми зубами сухожилий. И смрад. Его вырвало от ужаса и крика. А потом свист привода, лязг клинков, грохот, столб пыли, чьи-то руки, — Эвана, сержанта, старого друга, которого через год тоже поймал титан, — вонь паленого мяса в санитарной телеге, мат медиков, запах спирта и боль. Нескончаемая, невыносимая боль. Она захлестывала с головой и тянула в глубину себя, как в титанью пасть, держала, вцепившись плотно и крепко, и Тим жил в этой боли недели, годы, столетия, и только через тысячу лет стал понемногу отталкиваться от дна и всплывать. И всё-таки всплыл в госпитальной палате, в среду, в октябре, когда за окном шумел ливень. Тиму больше никогда не нравился дождь, особенно ночной. Он ворочался с боку на бок, зная, что приснится, если удастся уснуть. В госпитале, где он провалялся не один месяц, к нему по очереди приходили жалостливые медсестрички, после, уже дома, мама, а здесь, в разведческом поселке, жена Альба тоже отказывалась спать, после того как он по неосторожности рассказал ей об этой своей проблеме. Так и закрепилась у них привычка беседовать по ночам. Иногда даже не в дождь, а просто, вот как сейчас, в лютый февральский мороз, в ночь, когда кажется, что дом накрыло многометровой толщей снега, и ни звука не пробьется извне. Только потрескивают в печи дрова, мурлычет кошка, да дышит Альба. Уложив голову ей под ключицу, Тим слушал, как мерно стучит её сердце и вздымается под тонкой сорочкой грудь. — Спи, — сказал он, — я в порядке. Он сказал это просто, не думая глупо, будто она жалеет его от того, что он слаб. Он давно перестал бояться этого и давно отпустил эти страхи. — Не хочется, — ответила она честно. — Не устала. В эти странные дни, когда скованный морозом поселок застыл в невозможности сунуть нос дальше теплого порога, жизнь их дома шла привычным чередом. Разве что дров приходилось носить больше, но с этим помогали друзья и соседи. А в целом, всё как всегда. Тим возился в той комнате, что зимой была ему за мастерскую. Заказов на мебель зимой не было, но он освоил резьбу по дереву и украшал деревянную посуду затейливыми узорами, посуда шла на продажу в город. Весной, когда можно будет добраться туда, выйдет хорошая прибыль. Альба, как и в любое время года, вязала и шила за столом у окна. Ткани и ниток у неё, к счастью, не на одну зиму работы хватило бы. Так и получалось, что мороз никак на жизнь их семьи не влиял. Разве что кошка недовольно толклась на окне, который день оставаясь без привычной прогулки, но после успокаивалась и спала на печке или на коленях у Альбы, когда та наконец откладывала шитье и садилась почитать вслух. Книг в доме тоже хватало, но теперь недоставало газет. Писем, которые можно было бы перечитывать, предаваясь долгим воспоминаниям, у них не было. Ложились рано. Даже не потому, что жалели свечей или масла, а просто лежа уютнее и удобнее говорить. Альба поправила подушку под головой, придержала у груди голову Тима, спросила неуверенно: — А тебе давно, ну, снилось?.. Однажды он проснулся совсем плохо, кричал, перепугал её страшно. Прошлой осенью. — С тех пор ни разу, — ответил он честно и уже сонно. — Если чувствую, что приснится, стараюсь не спать. Она запутала пальцы в его волосах, погладила. Тим полежал ещё немного, потом скатился, прижался носом к её боку и задышал громко и ровно. Альба подумала, что, быть может, впервые в жизни не спать ей нравится больше, чем спать. Особенно если спокойно спит Тим.